Ланцов С.А. Политическая конфликтология - файл n1.doc

приобрести
Ланцов С.А. Политическая конфликтология
скачать (1717.5 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1718kb.10.06.2012 10:06скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Глава VI

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКТОР ПОЛИТИЧЕСКИХ КОНФЛИКТОВ
§ 1. Психологические механизмы политических конфликтов

Современные исследования специалистов в области социальной и по­литической психологии показывают, сколь велика роль в любых кон­фликтах, в том числе и политических, психологических факторов, и заставляют задуматься о том, что их недооценка лежит в основе мно­гих неудач в урегулировании и разрешении конфликтов. Рассмотрим наиболее известные психологические механизмы возникновения и раз­вития конфликтов.

Один из таких механизмов можно определить как несовмести­мость индивидуально выгодных стратегий поведения и благополучия общества в целом. Этот механизм хорошо иллюстрируют такие соци­альные дилеммы, как «дилемма заключенного» и «трагедия общин­ных пастбищ».

Дилемма заключенного описывается как ситуация с двумя подоз­реваемыми, которых по отдельности допрашивает прокурор. Они оба виновны, но у прокурора есть доказательства лишь небольшой вины каждого из них. Он предлагает по отдельности каждому подозревае­мому сознаться: если один из подозреваемых сознается, а другой — нет, то прокурор гарантирует сознавшемуся иммунитет, а его призна­ние будет использовано для доказательства вины другого подозревае­мого. Если сознаются оба, то каждый получит умеренный срок. Если не сознается ни один, то для обоих наказание будет незначительным. Нетрудно просчитать, что обоюдное непризнание для них более вы­годно. Однако многочисленные исследования показали, что многие признаются, несмотря на то, что совместное признание ведет к более суровым приговорам. Эта дилемма загоняет участников в некую пси­хологическую ловушку: люди осознают, что, сотрудничая, они могли бы взаимно выиграть, тем не менее отказываются от сотрудничества и от доверия друг другу.

«Трагедия общинных пастбищ» представляет собой ситуацию, в ко­торую попадают 100 фермеров, живущих рядом с пастбищем, способ­ным прокормить ровно 100 коров. Но в какой-то момент один из фер­меров решает, что если он выпустит на выгон еще одну корову, то из­лишнего выпаса будет всего 1 %, а он удвоит свою выгоду. Фермер добавляет еще одну корову. Но все фермеры оказываются такими же «догадливыми» и все выпускают еще по одной корове. Пастбище по­гибает.

Подобные дилеммы демонстрируют, что эгоистическое стремление к личным целям может оказаться гибельным для всех. Примером реа­лизации этого механизма может быть гонка вооружений, возрастание военных расходов, поскольку одностороннее разоружение делает го­товое к сотрудничеству государство уязвимым перед возможным на­падением государств, не готовых сотрудничать.

Для этих дилемм характерно явление, которое психологи называ­ют «ошибкой атрибуции» и которое заключается в том, что свое пове­дение участник объясняет сложившейся ситуацией («я должен был себя защищать», «я был поставлен в такие условия»), а поведение дру­гой стороны — принципиальной позицией («он агрессор», «он стре­мится к получению преимущества»). Большинство соперников так и не осознают, что другие допускают по отношению к ним точно такую же ошибку атрибуции. Психологические исследования также показа­ли смену мотивов в процессе взаимодействия. Сначала сторона жела­ет получить некую выгоду, затем — минимизировать потери и в кон­це — избежать поражения. Эта смена мотивов очень четко проявилась у американского президента Л. Джонсона во время развертывания вьетнамской войны, такая же тенденция наблюдается сегодня у амери­канского президента Дж. Буша-младшего в связи с ситуацией в Ираке.

Большинство конфликтов, построенных по принципам дилеммы заключенного и дилеммы общинных пастбищ, нельзя рассматривать как игру с нулевой суммой, так как сумма выигрышей и проигрышей обеих сторон не обязательно равняется нулю: сотрудничая, оба участни­ка могут выиграть, соперничая — могут и проиграть. С 1979 по 1988 г. шла война между Ираном и Ираком, в ней погибло порядка миллиона человек, а когда она закончилась, линия границы, из-за которой и на­чался этот вооруженный конфликт, осталась на том же месте.

С точки зрения психологии, особый интерес представляют особен­ности восприятия друг друга сторонами политического конфликта.

Эти особенности влияют на развитие самого конфликта, без их пони­мания невозможно найти оптимальные пути разрешения спорных во­просов. Многие исследования, осуществляемые политическими пси­хологами, показывают, что восприятие в условиях конфликта весьма стереотипно и включает в себя два аспекта: эмоциональный аспект — сильную негативную эмоциональную окраску, чувство враждебности по отношению к противоположной стороне, недоверие, страх, подоз­рительность; а также когнитивный аспект — стремление к упрощению информации, отсутствие альтернативных вариантов решений, схема­тизм при оценке фактов, крайнюю избирательность восприятия (вос­принимается только та информация, которая подтверждает правоту одной из сторон, остальная информация игнорируется).

Известные современные исследователи проблем психологии по­литических конфликтов Л. Росс и Р. Нисбетт в своей книге «Человек и ситуация. Уроки социальной психологии» отмечают:

«События на Ближнем Востоке, в Боснии, на Кавказе и в Руанде со всей непреклонностью свидетельствуют о том, что каждая из сторон, вовле­ченных в международные или межэтнические столкновения, пребывает в уверенности, что только она обладает "объективным", т. е. соответ­ствующим реальности, видением проблемы. Претензии, действия и их оправдания, приводимые противоположной стороной, объясняются ко­рыстными намерениями или предвзятостью подхода и даже расценива­ются как свидетельство присущей противнику непорядочности и бесче­ловечности. Более того, протесты и попытки вмешательства со стороны третьих лиц отметаются из-за того, что они якобы основаны на ложных посылках, что служит дополнительным подтверждением того, что лишь "наша" сторона видит истину и вполне понимает создавшееся положе­ние, что лишь "мы" одни в состоянии оценить неразумность и веролом­ство противоположной стороны»1.


1 Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии. М., 1999.

Восприятие событий в условиях конфликта искажено. У человека возникает иллюзия собственного благородства, склонность гордиться своими делами и уклоняться от авторства дурных поступков, а любые поступки противоположной стороны объяснять ее «злым умыслом». Тенденция к самооправданию заставляет отрицать вред даже от дур­ных поступков, которые невозможно скрыть. Во время международных конфликтов, когда напряженность возрастает, рациональное мышле­ние становится затруднительным и возникает психологический фено­мен, который американскими психологами был назван «дьявольским образом врага». «Образ врага» примитивен и стереотипен. В соответ­ствии с этим образом «дьявольское» всегда приписывается противни­


ку, а собственное поведение воспринимается как правильное и адек­ватное. Все благородные поступки соперника связываются с его стрем­лением достичь какой-либо выгодной цели, свои же добродетельные поступки объясняются своими позитивными качествами. Собственные неблаговидные действия попросту не замечаются или оправдываются сложившимися обстоятельствами.

В конфликте происходит обесчеловечение противника. Вследствие этого никакого сочувствия к противоположной стороне не допускает­ся, иногда это распространяется и на трагические обстоятельства, на­пример стихийное бедствие или катастрофу.

Для конфликтных ситуаций характерно не только искаженное, но и гипертрофированное восприятие: конфликтующие стороны воспри­нимают незначительные факты и обстоятельства как весьма важные, имеющие первостепенное значение. Впрочем, иногда конфликт вызы­вает и прямо противоположную реакцию успокоения. Она проявляется в отказе верить в то, что противник решится на какие-либо серьезные действия. Так было, например, в 1941 г., когда И. Сталин до последне­го дня не верил в возможность германской агрессии, хотя отношения между СССР и Германией постепенно ухудшались.

В политической психологии хорошо известен феномен «зеркальных образов». Он проявляется в том, что участники конфликта восприни­мают и оценивают одни и те же события столь различным образом, что их оценки данных событий приобретают зеркальный, т. е. диаметраль­но противоположный характер, при явно выраженном эмоционально отрицательном отношении к сопернику. Исследования американских политологов и психологов американского и российского восприятия одних и тех же фактов, например торговли оружием, патрулирования подводных лодок у берегов других стран, выявили, что эти факты оце­нивались как более опасные и враждебные, когда они исходили от противоположной стороны. Например, американское правительство рассматривало советское вторжение в Афганистан аналогично тому, как советское правительство рассматривало американское вторжение во Вьетнам.

Взаимно негативное восприятие становится препятствием для уре­гулирования конфликтов и достижения мира. Наличие «зеркальных образов» приводит к тому, что конфликтующие стороны считают свои интересы и цели не совпадающими в большей степени, чем это есть на самом деле. Следствием этого становится дальнейшее расширение и углубление конфликта. Более того, негативные образы одной сторо-




ны влияют на образы другой, усиливая их враждебный характер. Ра­циональные аргументы в таких условиях отбрасываются в сторону1.

Тем не менее искажения восприятия меняются по мере того, как конфликт начинается, разгорается и гаснет. Образ врага разрушается, если враг становится союзником. Анализ американских массмедиа показал, что постепенно «агрессивные, жестокие, вероломные» япон­цы времен Второй мировой войны стали восприниматься американца­ми как «дисциплинированные, трудолюбивые, изобретательные» со­юзники. Восприятие немцев после двух мировых войн также претер­певало изменения: отношение менялось от ненависти до глубокого уважения.

Психологическим механизмом возникновения и существования конфликта является и восприятие несправедливости. Люди воспри­нимают справедливость как некий баланс, т. е. как распределение воз­награждения пропорционально вкладу каждого. Конфликт возникает тогда, когда есть ощущение дисбаланса, сомнения в справедливости вознаграждений и оценки вкладов. Но каковы критерии, которые мо­гут объективно показать вклад каждой из сторон? Неизбежные разно­гласия при определении вклада порождают восприятие несправедли­вости и вызывают ответную реакцию. Это может быть либо снижение своей роли и самооценки, согласие с приниженным положением, либо требование компенсации от другой стороны, выражение протеста, стремление к обману, либо возмездие, борьба. Чем выше сторона оце­нивает свой вклад, тем сильнее ощущение обделенности и стремление к справедливости. Мощные социальные протесты характерны для тех социальных слоев, которые сильнее ощущают несправедливость сво­его положения.

По мере того как конфликт переходит в более острую стадию, у его участников возникает ощущение, будто соперник имеет большую сво­боду в выборе действий, а собственные действия представляются вы­нужденными, ответными. Акции же противоположной стороны, на­против, расцениваются как провокационные, заранее хорошо проду­манные и подготовленные.


1 Лебедева М. М. Политическое урегулирование конфликтов. М., 1997. С. 52.

Исследователями описан еще один феномен, нередко встречающий­ся в политической практике. Он заключается в том, что у непосредст­венных участников конфликта возникает иллюзия полного единства их интересов и интересов союзников. В результате конфликтующая сторона ведет себя более рискованно, чем следовало бы, она может да-


же идти на обострение конфликта в надежде на помощь извне, стре­мясь втянуть в конфликт своих сторонников, находящихся пока вне этого конфликта. Так было, например, в начале натовских бомбарди­ровок Югославии, когда руководство этой страны рассчитывало на го­раздо более существенную помощь России, чем она в действительно­сти могла оказать.

В условиях конфликта усиливается групповая идентификация и групповая сплоченность. Каждая из участвующих в конфликте групп становится в эмоциональном отношении единой и монолитной, а каж­дый член такой группы воспринимает самого себя с позиций норм и оценок, господствующих в группе. Нивелируются внутригрупповые различия: люди, имеющие различный социальный статус, выступают как бы «на равных». У участников конфликта появляется чувство удовлетворения от нахождения среди друзей, возрастает самооценка, формируется чувство безопасности, поскольку группа рассматривает­ся как защитник. Одновременно со всем этим желание думать о своей группе хорошо ведет к отторжению положительной информации о про­тивоположной стороне. Образ врага усиливается, и это еще больше мобилизует членов группы на победу в конфликте. Высокая степень групповой идентификации и групповой сплоченности приводит к пси­хологическому освобождению членов группы от ответственности за нарастание конфликта, у них появляется легкость в принятии реше­ний и притупляется чувство риска. Противоборствующие стороны стре­мятся идти до конца.

Чем дольше длится конфликт, тем менее адекватным становится восприятие действительности его участниками, чем сильнее конфрон­тация, тем примитивнее аргументы, используемые каждой из сторон. Выяснение отношений превращается в таком случае в своеобразный «диалог глухих», в котором участники слышат только себя. Такой «диа­лог» вместо взаимопонимания приводит к противоположному резуль­тату. Участники конфликта все жестче отстаивают собственные пози­ции, страсти накаляются с новой силой, в орбиту противостояния втя­гиваются новые субъекты, происходит эскалация конфликта.
§ 2. Психологические факторы урегулирования и разрешения конфликтов

Политические конфликты, особенно в международной сфере, могут приводить к весьма серьезным последствиям: гибели людей, разруше­нию материальных ценностей, расходованию необходимых для про­дуктивного развития общества ресурсов, поэтому большое значение приобретают проблемы их мирного урегулирования.

При урегулировании политических конфликтов используется це­лый ряд приемов и подходов, основанных на учете психологических аспектов конфликтных ситуаций. Как было показано выше, в разви­тии и обострении конфликтов негативную роль играют особенности восприятия противниками друг друга. Следовательно, при урегулиро­вании конфликтов необходимо искать пути изменения такого воспри­ятия. Например, снятию негативных моментов восприятия в условиях конфликта помогает обращение к независимым экспертам.

Важным способом изменения отрицательных образов и ломки сло­жившихся стереотипов на уровне массового сознания может стать ак­тивное использование средств массовой информации. Если печать, ра­дио и телевидение вместо создания и поддержания образа врага будут подчеркивать взаимовыгодность решения спорных проблем путем пе­реговоров, у участников конфликта могут измениться представления

0 намерениях противоположной стороны. Для формирования адек­ватного восприятия друг друга субъектами конфликта весьма полезны непосредственные личные контакты их представителей между собой. Такие контакты позволяют открывать в другой стороне черты сходст­ва и устанавливать позитивные взаимоотношения.

Наиболее распространенный способ разрешения политических конфликтов — проведение переговоров. В литературе существует три основных подхода к определению сущности переговорного процесса. Первый подход подразумевает, что переговоры обязательно исходят из общих интересов переговаривающихся сторон и поэтому представ­ляют собой мероприятия, ориентирующиеся на сотрудничество. Вто­рой подход предполагает, что интересы сторон могут быть различными и даже взаимоисключающими, переговоры же возможны при наличии взаимозависимости их участников, позволяющей достичь выгодного для всех соглашения. Третий подход допускает как противоборство, так и сотрудничество, наличие как общих, так и взаимоисключающих интересов1.


1 Фельдман Д. М. Политология конфликта. М., 1998. С. 161.

В любом случае для успеха переговоров важно создание благопри­ятной психологической атмосферы. Сильным средством влияния на складывающуюся в ходе переговоров ситуацию может стать некий ба­ланс вознаграждения и наказания оппонента. Психологическим нака­занием может быть атмосфера напряженности, ощущение тупика за столом переговоров. Вознаграждением же могут быть положительные эмоции, связанные с чувством безопасности, собственного достоинст­ва, ощущением успеха и самореализации.

Когда речь идет о переговорах, участниками которых выступают представители разных государств и наций, учитывается их националь­ная специфика, в том числе и особенности этнической психологии. Например, отличительное свойство русского национального характе­ра — способность доводить все до крайностей, до пределов возможно­го. На переговорах это может проявляться по-разному: и как стремле­ние постоянно придерживаться чересчур жесткой линии поведения, и, наоборот, как неожиданное для партнера полное и безоговорочное принятие его предложений. Немцы уделяют больше внимания подго­товительной стадии переговоров, тщательно прорабатывают свою по­зицию. Англичане, напротив, к подготовительной стадии равнодуш­ны: они полагают, что наилучшие решения могут быть найдены в про­цессе самих переговоров в зависимости от позиции партнеров. Для китайского стиля ведения переговоров, по мнению специалистов, ха­рактерно четкое разграничение этапов переговорного процесса. На на­чальном этапе китайцы склонны обращать особое внимание на внешний вид партнеров, манеру их поведения. Уступки они стремятся делать к концу переговоров, после того как оценят возможности противопо­ложной стороны. Американцы же гораздо менее склонны следовать какому-либо строгому разграничению этапов, но все время поддержи­вают высокий темп ведения переговоров (см. главу XIV).

Для успешного ведения переговоров, кроме знаний и понимания сути спорных проблем, необходимы и определенные личностные каче­ства участников переговорного процесса. В частности, речь идет о пси­хологической готовности договариваться и принимать решения, це­леустремленности. В конфликтологии существует такое понятие, как конфликтоустойчивость, в целом характеризующая способность че­ловека сохранять конструктивные способы взаимодействия с окру­жающими вопреки воздействию конфликтогенных факторов. Кон-фликтоустойчивость определяется умением человека управлять своими эмоциями и выражать их, не оскорбляя оппонента, умением анализи­ровать, прогнозировать, находить альтернативные решения и вести полемику, стремлением решить проблему и обсуждать как свои инте­ресы, так и интересы других участников конфликта.

Серьезным фактором, влияющим на ход переговоров, могут стать установки их участников. Установки могут быть двух типов — ориен­тированные на ситуацию или на межличностные взаимоотношения.

Участники переговоров, ориентированные на ситуацию, склонны ви­деть в переговорах только объективную сторону: соотношение сил, па­раметры ситуации и т. д. Участники с ориентацией на межличностные отношения готовы либо к сотрудничеству с противоположной сторо­ной, либо к конкурентным отношениям и торгу с партнером. Специа­листы по переговорам отмечают, что стремление не отступать от своей позиции может быть обусловлено «оптимистической самонадеянно­стью» участников переговорного процесса.

Важную роль в урегулировании любых конфликтов способна играть третья сторона. В политических конфликтах международного харак­тера участие третьей стороны может выражаться в оказании добрых услуг, посредничестве, арбитраже и т. д. В качестве третьей стороны могут выступать иностранные государства, международные межпра­вительственные и неправительственные организации. Но в любом случае их представляют живые люди, поэтому в деятельности третьей стороны по урегулированию международных политических конфлик­тов следует учитывать ряд социально-психологических моментов. На­пример, в истории международных отношений в прошлом часто при­бегали к практике арбитража. В последнее время такая форма урегу­лирования конфликтов используется гораздо реже, хотя существуют специальные международные органы, призванные разбирать споры между государствами в арбитражном порядке. Созданная еще в 1899 г. и расположенная в Гааге Постоянная палата третейского суда за весь XX в. рассмотрела только около тридцати конфликтных ситуаций в отношениях между государствами (см. главу XV).

Представляется, что причины столь прохладного отношения к ар­битражу как форме участия третьей стороны в разрешении междуна­родных конфликтов кроется, помимо прочего, и в психологических особенностях подобной практики. По мнению известного российского специалиста в области психологии конфликта Н. Гришиной, «модель арбитража» обладает рядом потенциальных недостатков, среди кото­рых — принятие решения «арбитром» как поиск «истины», что явля­ется неадекватным подходом к проблемам человеческих отношений; принятие решения «в пользу» одной из сторон (или решения более выгодного для нее), что вызывает негативные реакции в адрес «арбит­ра». Кроме этого, принятие решения «арбитром» закрепляет за ним ответственность за реализацию и последствия этого решения. Нако­нец, решение проблемы конфликта «арбитром» затрагивает лишь его предметный слой, но не аспект взаимоотношений участников ситуа­


ции, поэтому полного разрешения конфликта, предполагающего дос­тижение соглашения между его участниками, не происходит1.

Примеры влияния психологических факторов на принятие арбит­ражного решения можно найти в истории. В частности, российский император Николай I вынужден был выступить в качестве арбитра в споре между государствами, победившими в I Балканской войне (1912-1913 гг.), — Болгарией, Грецией, Сербией и Румынией, которые рассорились между собой по вопросу о разделе территорий. Стремясь не обидеть ни одно из этих близких России в цивилизационном отно­шении государств, российский император предложил решение, не уст­роившее никого из участников конфликта и подтолкнувшее их ко II Балканской войне (1913 г.). Эта война усложнила и без того запу­танные международные отношения на Юго-Востоке Европы.

Еще более существенное воздействие оказывают психологические факторы на такой вид деятельности третьей стороны, как посредниче­ство. Посредником может быть не только официальный представитель государства или международной организации, но и частное лицо, если оно обладает известностью и авторитетом. Поэтому для совершенст­вования посреднической деятельности по урегулированию междуна­родных конфликтов можно использовать результаты психологическо­го исследования и обобщения практики медиации (посредничества) в конфликтных ситуациях на уровне межличностных отношений. Эти исследования свидетельствуют о более высокой эффективности по­средничества по сравнению с другими видами деятельности третьей стороны2.

С одной стороны, специалисты отмечают факт позитивного влия­ния самого присутствия третьей (нейтральной) стороны и снижения степени деструктивности во взаимодействии конфликтующих сторон. С другой — посредник организует диалог между участниками кон­фликта, тем самым активизируя их деятельность в направлении раз­решения конфликта и принятия взаимоприемлемых решений.

Но каковы условия эффективного посредничества? Важным фак­тором эффективности посредничества является мотивация по урегу­лированию отношений и разрешению конфликта; высокая мотивация сторон способствует успеху медиации. Другим важным фактором ус­пешного посредничества выступает доверие участников конфликта

1 Гришина Н. В. Психология конфликта. СПб., 2000. С. 317.

2 МесНайоп ш ЫегпаИопа! Ее1аИоп8: МиШр1е АрргоасЬез (о СопШсг, Мападетеп! / Ей. Ьу I. ВегсоукЬ апй I. ЕиЫп. N. V., 1992. Р. 58.




к самому процессу медиации. Существенный фактор — доброволь­ность и согласованность (желание всех участников конфликта) обра­щения к посреднику, а также особенности самого процесса медиации, т. е. конкретной деятельности посредников.

Существуют ли ограничения в использовании медиаторства? Да, психологи отмечают и возможные негативные аспекты участия треть­ей стороны в разрешении конфликтов. Вмешательство третьей сторо­ны может нарушить стабильность, равновесие в отношениях сторон, кроме этого, третья сторона может иметь и свои собственные интере­сы (например, сохранить за собой репутацию и позицию посредника). Участие третьей стороны также может привести к заключению согла­шений, которые будут в большей степени результатом внешнего воз­действия, чем внутреннего согласия участников конфликта, что обу­словит непрочность соглашений1. Тем не менее посредничество при­знается специалистами весьма эффективным способом разрешения конфликтов.

Психолог Ч. Осгуд предложил и обосновал стратегию «постепен­ные и обоюдные инициативы по разрядке напряженности» (сокращен­ное название — ПОИР, или СИТ), предназначенную для снятия на­пряжения и деэскалации конфликта. Суть этой стратегии заключается в том, что одна из сторон сначала заявляет о своем стремлении к миру, а затем делает несколько небольших примирительных акций и при­глашает противника последовать ее примеру. Предварительные заяв­ления позволяют правильно интерпретировать ее добровольные ак­ции не как признак слабости, а как добрую волю. Эти акции вызывают и определенный общественный резонанс, вынуждающий противника соблюдать нормы взаимности. Демонстрируя надежность и честность, инициативная сторона в полном соответствии с заявлением делает ряд поддающихся проверке акций и оставляет свободу выбора противни­ку для ответных шагов. Когда противник в ответ делает миролюбивые акции добровольно, его установки смягчаются.


1 КиЫп]. МойеЬ СопШс1 Мападетеп! // Зоигпа1 8ос1а1 Ьзиез. №1. 50, № 1, 1994. Р. 36.

Стратегия ПОИР предназначена для снижения международной напряженности, она носит примирительный характер, но требует со­блюдения некоторых правил. Во-первых, инициативные примири­тельные акции должны быть невелики, чтобы они не подорвали ничь­ей безопасности, а скорее, обратили внимание на готовность идти по пути примирения. Во-вторых, если другая сторона осуществит агрес-


сивную акцию, первая ответит тем же, давая понять, что не потерпит эксплуатации, но ответные меры не должны быть гиперреакцией, ко­торая могла бы повлечь за собой новый виток конфликта. В-третьих, если противник также предпринимает шаги к примирению, на них следует равный или даже чуть больший ответ.

Подобные ПОИР-стратегии применяются в практике международ­ных отношений. Например, в период Берлинского кризиса в начале 1960-х гг. советские и американские танки стояли друг против друга, но постепенно обе стороны начали отводить свои танки назад, отвечая на каждый такой шаг новым шагом.

10 июня 1963 г. американский президент Дж. Кеннеди произнес речь «Стратегия мира», а затем объявил о прекращении Соединенными Штатами всех ядерных испытаний в атмосфере и не возобновлении их до тех пор, пока этого не сделает другая сторона. Советский лидер Н. С. Хрущев спустя пять дней объявил, что он останавливает произ­водство стратегических бомбардировщиков. Последовали дальнейшие взаимные уступки. США стали продавать СССР пшеницу, а Совет­ский Союз согласился протянуть между Кремлем и Белым домом «го­рячую линию» связи, которой очень не хватало во время Карибского кризиса 1962 г. Вскоре после этого СССР и США вместе с Великобри­танией заключили Московский договор о запрещении ядерных испы­таний в трех сферах. Произошло явное снижение напряженности в от­ношениях между двумя странамиивмиревцелом.
Контрольные вопросы и задания

  1. Каковы особенности восприятия друг друга сторонами политиче­ского конфликта?

  2. В чем заключается феномен «зеркальных» образов?

  3. Дайте характеристику групповых процессов, развивающихся в пе­риод конфликтного взаимодействия групп.

  4. Охарактеризуйте способы изменения искаженного восприятия участников конфликта.

  5. Какова психологическая составляющая успешного проведения пе­реговоров?

  6. Что такое конфликтоустойчивость?

  7. Охарактеризуйте психологические особенности арбитража.

  8. Каковы психологические условия эффективного посредничества?

  9. Дайте характеристику стратегии ПОИР.


Глава VII

СОЦИАЛЬНЫЕ КОНФЛИКТЫ

И ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ
§ 1. Теоретические концепции революции

Основными формами разрешения экономических, политических и со­циальных конфликтов и кризисов служат реформы и революции. Наиболее распространенное определение революции принадлежит американскому политологу С. Хантингтону, который считал ее быст­рым, фундаментальным и насильственным изменением доминирую­щих ценностей и мифов общества, его политических институтов, со­циальной структуры, лидерства, правительственной деятельности и политики. В противоположность революциям реформы — это частич­ные изменения в отдельных сферах общества, не затрагивающие его фундаментальных основ.

Политические революции — это явление Нового времени. Впервые феномен революции, осуществлявшейся под знаменем свободы, про­явился в XVIII в.; классическим примером стала Великая француз­ская революция. Политический анализ революций первоначально происходил в рамках идеологизированного подхода.

Консервативная политическая идеология и возникла главным об­разом как реакция на французскую революцию. Описывая ее крова­вые события, один из основоположников консерватизма Эдмунд Берк сформулировал присущий данной идеологии взгляд на революцион­ные процессы: революция — общественное зло, она обнажает самые худшие, низменные стороны человеческой натуры. Причины револю­ции консерваторы видели прежде всего в появлении и распростране­нии ложных и вредных идей.

С иных позиций оценивали революцию представители раннего ли­берализма. Либеральная доктрина оправдывала революцию в том слу­чае, когда власть нарушает условия общественного договора. Класси­ческий либерализм считал одним из основополагающих прав человека и право на восстание. Более осторожная оценка этого явления стала формироваться в либерализме постепенно, на основе реальной прак­тики революционной борьбы (см. главу III).

Одну из первых теоретических концепций революции создал К. Маркс, он называл революции «локомотивами истории» и «празд­ником угнетенных». С точки зрения марксизма, глубинные причины революций связаны с конфликтом внутри способа производства — ме­жду производительными силами и производственными отношениями. На определенной ступени своего развития производительные силы не могут больше существовать в рамках прежних производственных от­ношений, прежде всего отношений собственности. Конфликт между производительными силами и производственными отношениями раз­решается в «эпоху социальной революции», под которой основополож­ник марксизма понимал длительный период перехода от одной обще­ственно-экономической формации к другой. Кульминационный момент этого периода — политическая революция. Причины политических ре­волюций К. Маркс видел в конфликте между общественными класса­ми, которые представляют собой главную движущую силу обществен­ного развития вообще. Классовые конфликты особенно обостряются как раз в периоды социально-экономических кризисов, вызванных от­ставанием производственных отношений от производительных сил. В ходе политической революции более передовой социальный класс свергает класс реакционный и, используя механизм политической вла­сти, осуществляет назревшие перемены во всех сферах общественной жизни.

Марксизм видел в революции высшую форму социального прогрес­са, политическая революция как бы подводила черту под процессом перехода от одной такой формации к другой. Исключение составлял лишь высший тип социально-политической революции — революция пролетарская, или социалистическая. В ходе социалистической рево­люции самый передовой класс — пролетариат — сначала свергает власть буржуазии, а потом начинает переход к новому коммунистиче­скому обществу. Диктатура пролетариата ломает сопротивление экс­плуататорских классов, а ликвидация частной собственности стано­вится предпосылкой устранения классовых различий вообще. Пред­полагалось, что социалистическая революция неизбежно примет все­мирный характер и начнется в наиболее развитых странах, так как для нее необходима высокая степень зрелости капиталистического обще­ства и высокая степень зрелости материальных предпосылок нового общественного строя.

Реально общественное развитие пошло совсем не так, как пред­ставлял К. Маркс. Рабочее движение в странах Западной Европы в большинстве случаев предпочло социальной революции социальную реформу. Идеи революционного марксизма нашли поддержку в таких странах и регионах, которые сами основоположники данного направ­ления считали непригодными для начала коммунистического экспе­римента. Заслуга приспособления доктрины марксизма к условиям слаборазвитых стран принадлежит В. И. Ленину. Дополнения, сделан­ные В. Лениным, вышли за рамки собственно марксистской парадигмы. В частности, это относится к ленинской концепции революционной ситуации. В. И. Ленин считал, что любая политическая революция ну­ждается в определенных условиях для своей победы. Первое условие — наличие общенационального кризиса, при котором не только бы «ни­зы не хотели жить по-старому», но и «верхи не могли» управлять ста­рыми методами. Второе условие В. Ленин характеризовал как «обост­рение выше обычного нужды и бедствий народных масс». И третье — значительное повышение социальной активности этих масс. Такое со­четание условий для возникновения революционной ситуации каза­лось обоснованным не только марксистам, но в какой-то мере и иссле­дователям, далеким от коммунистической идеологии.

Марксистская теория революции на протяжении многих десятиле­тий была весьма привлекательной и в качестве научной методологии, и в виде конкретной программы социально-политического действия. Сегодня марксистская теория революции утратила свою привлекатель­ность из-за фактического провала социальных экспериментов, прово­дившихся под влиянием идей К. Маркса и В. Ленина во многих стра­нах мира.

Иную, чем у К. Маркса, теоретическую концепцию революции, объяснение причин ее возникновения и механизмов развития предло­жил Алексис де Токвиль. Он видел причины революций не в экономи­ческом кризисе, вызванном отставанием производственных отноше­ний от ушедших вперед производительных сил. Токвиль полагал, что революционные взрывы могут происходить не обязательно в резуль­тате ухудшения ситуации в обществе: люди привыкают к лишениям и терпеливо переносят их, если считают неизбежными. Но как только появляется надежда на улучшение, эти лишения воспринимаются уже как невыносимые. То есть причиной революционных событий стано­вится не сама по себе степень экономической нужды и политического гнета, а их психологическое восприятие. С точки зрения А. Токвиля, так было накануне Великой французской революции, когда массы французов стали воспринимать свое положение как невыносимое, хо­тя объективно ситуация во Франции в период правления Людови­ка XVIII была более благоприятной, чем в предшествующие десяти­летия.

А. Токвиль признавал, что Франция стояла на пороге серьезных из­менений в экономической сфере и политическом режиме, но не считал революцию в тех условиях неизбежной. В действительности револю­ция, так сказать, «проделала» ту же работу, которая проводилась и без нее, но с огромными издержками для всего общества. Кульминацией революции стало установление диктатуры, превзошедшей по своей жестокости все предреволюционные монархические правительства.

Во 2-й половине XIX в. в рамках позитивистской социологии рево­люция рассматривалась как отклонение от нормального хода общест­венного развития. О. Конт и Г. Спенсер противопоставляли идее рево­люции идею эволюции — постепенных общественных изменений, со­вершаемых посредством политических, экономических и социальных реформ.

Широкую известность получила социально-психологическая кон­цепция Г. Лебона, в основу которой положены его исследования мас­сового поведения людей в революционные периоды. Для этих перио­дов характерна «власть толпы», когда поведение людей, охваченных всеобщим возбуждением, значительно отличается от их поведения на индивидуальном уровне или в малых группах. Пример подобного по­ведения Г. Лебон находил в действиях парижских народных низов во время Великой французской революции. Анализируя социально-пси­хологический механизм этого явления, французский ученый отмечал, что люди, охваченные коллективным возбуждением, которое порож­дено толпой, теряют критические способности, присущие им в повсе­дневной жизни. Они становятся легко подвержены внушению и под­даются на любые, в том числе и абсурдные, призывы лидеров толпы и демагогов; происходит массовое помутнение сознания. Идеи Лебона носили консервативный характер, их критическое острие было на­правлено не только против революционной теории и практики, но и против институтов парламентской демократии. Но опыт революций уже XX столетия показал, что наблюдения и выводы французского со­циолога и психолога были близки к истине.

Большое влияние на политическую науку и социологию XX в. ока­зала элитаристская концепция В. Парето. Парето считал элитой из­бранную часть общества, к которой должны приспосабливаться все отдельные его члены. Элита, по его мнению, характеризуется высокой степенью самообладания и расчетливостью, умением видеть слабые и наиболее чувствительные места в окружающих и использовать их в своих интересах. Массы же, напротив, характеризует неспособность справиться со своими эмоциями и предрассудками. Для правящей элиты особенно необходимы два основных качества. Во-первых, уме­ние убеждать, манипулируя человеческими эмоциями; во-вторых, умение применять силу там, где это требуется. Качествами первого ти­па обладают люди, которых Парето называл «лисами». У них преобла­дают базовые инстинкты, названные Парето «искусством комбинаций», т. е. способность лавировать, находя всевозможные варианты выхода из складывающихся ситуаций. Качества второго типа присущи «львам», т. е. людям решительным, твердым, даже жестоким, не останавливаю­щимся перед применением насилия. В разные исторические эпохи оказываются востребованными правящие элиты различного типа.

Механизм смены элит выглядит у Парето следующим образом. Между элитой и массой происходит постоянная циркуляция: лучшие представители массы пополняют ряды элиты, а та часть элиты, кото­рая утратила необходимые качества, покидает ее ряды. Если процесс циркуляции не происходит, элита вырождается, понижается результа­тивность ее управленческой деятельности, вследствие чего обостря­ются экономические, социальные и политические проблемы общест­ва. Оппозиционная контрэлита заявляет свои претензии на место во властных структурах. Используя недовольство народа политикой су­ществующей власти, контрэлита привлекает его на свою сторону. В си­туации общественного кризиса она свергает правящую элиту и прихо­дит к власти. Однако в дальнейшем, по мнению Парето, все неизбежно повторяется. Новая правящая элита постепенно приобретает все более закрытый характер, и тогда вновь возникает революционная ситуация со всеми вышеописанными последствиями.

Известный социолог П. А. Сорокин в вышедшей в 1925 г. в США и ставшей всемирно известной книге «Социология революции» пред­принял попытку объективного неидеологизированного научного ана­лиза феномена революции. Выясняя причины революций, П. Сорокин основывался на господствовавшей тогда в социально-политических науках бихевиористской методологии. Он полагал, что человеческое поведение определяется врожденными, «базовыми» инстинктами. Это пищеварительный инстинкт, инстинкт свободы, собственнический инстинкт, инстинкт индивидуального самосохранения, инстинкт кол­лективного самосохранения. Всеобщее подавление базовых инстинк­тов, или, как писал П. Сорокин, «репрессирование» большого их чис­ла, неизбежно приводит к революционному взрыву. Необходимым ус­ловием взрыва является и то обстоятельство, что эти «репрессии» распространяются на весьма большую или даже подавляющую часть населения. Но кроме «кризиса низов» для революции необходим и «кри­зис верхов», описывая который, П. Сорокин следовал подходам и вы­водам В. Парето. Так же, как и итальянский социолог, он видел одну из важнейших причин революционных кризисов в вырождении прежней правящей элиты.

В революционном процессе П. Сорокин выделял две основные ста­дии: первая — переходная от нормального периода к революционному, и вторая — переходная от революционного периода вновь к нормаль­ному. Революция, порожденная «репрессированием» основных базо­вых инстинктов, не устраняет этого «репрессирования», а еще более усиливает его. Например, голод получает еще более широкое распро­странение вследствие дезорганизации всей хозяйственной жизни и торгового обмена. В условиях хаоса и анархии, неизбежно порождае­мых революцией, возрастает опасность для человеческой жизни, т. е. «репрессируется» инстинкт самосохранения. Факторы, подталкивав­шие людей на борьбу со старым режимом, способствуют нарастанию их конфронтации уже с новой революционной властью, которая сво­им деспотизмом еще более усиливает эту конфронтацию. Требования безграничной свободы, характерные для начального периода револю­ции, сменяются на ее следующем этапе стремлением к порядку и ста­бильности.

Вторая стадия революции, по мнению П. Сорокина, представляет собой возвращение к привычным, проверенным временем формам жиз­ни. Не отрицая, что революции приводят к осуществлению уже на­зревших перемен, П. Сорокин считал их худшим способом улучшения материальных и духовных условий жизни народа. Более того, очень часто революции заканчиваются вовсе не так, как обещают их вожди и надеются увлеченные их целями люди. Поэтому П. Сорокин отдавал предпочтение постепенному эволюционному развитию, полагая, что прогрессивные процессы базируются на солидарности, кооперации и любви, а не на сопутствующих всем великим революциям ненависти и непримиримой борьбе.

Широкую известность перед Второй мировой войной приобрела книга американского социолога К. Бринтона «Анатомия революции». Основываясь на историческом опыте, прежде всего Франции и Рос­сии, К. Бринтон выделил несколько этапов, через которые проходит всякая великая революция. Предшествует ей накопление социальных и экономических противоречий, способствующих накоплению недо­вольства и озлобленности у большей части населения. Растут оппози­ционные настроения в среде интеллектуалов, появляются и распро­страняются радикальные и революционные идеи. Попытки правящего класса осуществить реформы оказываются запоздалыми, неэффектив­ными и еще более усиливают общественное брожение. В условиях кри­зиса власти революционерам удается одержать победу, старый режим рушится.

После победы революции среди ее лидеров и активистов происхо­дит размежевание на умеренное и радикальное крыло. Умеренные стремятся удержать революцию в определенных рамках, в то время как радикально настроенные массы желают удовлетворить все свои чаяния, в том числе невыполнимые. Опираясь на это противодейст­вие, революционные экстремисты приходят к власти, и наступает куль­минационный момент развития революционного процесса. Высшая стадия революции — стадия «террора» — характеризуется попытками полностью и окончательно избавиться от всего наследия старого ре­жима. Окончательной стадией революции К. Бринтон считал стадию «термидора». «Термидор» приходит во взбудораженное революцией общество так же, как отлив сменяет прилив. Таким образом, револю­ция во многом возвращается в ту точку, с которой она начиналась.

Социально-политические потрясения середины XX в. усилили вни­мание к теоретическому изучению революционных процессов в поли­тической науке и социологии 50-70-х гг. Наиболее известные концеп­ции революции этого периода принадлежат Ч. Джонсону, Дж. Дэвису и Т. Гурру, Ч. Тилли.

Концепция революции Ч. Джонсона основывается на социологиче­ских идеях структурно-функционального анализа. Необходимым ус­ловием осуществления революции Ч. Джонсон считал выход общест­ва из состояния равновесия. Общественная неустойчивость возникает вследствие расстройства связей между основными культурными цен­ностями общества и его экономической системой. Возникшая неус­тойчивость воздействует на массовое сознание, которое становится восприимчивым к идеям социальных изменений и политическим ли­дерам — сторонникам этих идей. Хотя старый режим постепенно утра­чивает легитимную поддержку населения, сама революция не станет неизбежной, если правящая элита найдет в себе силы осуществить на­зревшие перемены и тем самым восстановить равновесие между ос­новными общественными институтами. Иначе изменения проведут политические силы, пришедшие к власти в результате революции. В концепции Ч. Джонсона большое внимание уделяется так называе­мым акселераторам (ускорителям) революций, к которым он причис­лял войны, экономические кризисы, стихийные бедствия и другие чрез­вычайные и непредвиденные события.

Концепция Дж. Дэвиса и Т. Гурра — по существу, модификация и развитие взглядов А. де Токвиля; она известна под названием теории «относительной депривации».

► Под относительной депривацией понимается разрыв между цен­ностными ожиданиями (материальными и иными условиями жиз­ни, признаваемыми людьми справедливыми для себя) и ценностны­ми возможностями (объемом жизненных благ, которые люди могут реально получить).

Д. Дэвис указывает, что в истории человечества можно найти дос­таточно много периодов, когда люди жили в бедности или подверга­лись чрезвычайно сильному гнету, но открыто не протестовали против этого. Постоянная бедность или лишения не делают людей револю­ционерами; лишь когда люди начинают задаваться вопросом о том, что они должны иметь по справедливости, и ощущать разницу между тем, что есть, и тем, что должно бы быть, тогда и возникает синдром относительной депривации.

Д. Дэвис и Т. Гурр выделяют три основных пути исторического раз­вития, которые приводят к возникновению подобного синдрома и ре­волюционной ситуации. Первый путь таков: в результате появления и распространения новых идей, религиозных доктрин, систем ценностей возникает ожидание более высоких жизненных стандартов, осознаю­щихся людьми как справедливые, однако отсутствие реальных усло­вий для реализации таких стандартов ведет к массовому недовольству. Такая ситуация может вызвать «революцию пробудившихся надежд». Второй путь во многом прямо противоположен. Ожидания остаются прежними, но происходит существенное уменьшение возможностей удовлетворить основные жизненные потребности в результате эконо­мического или финансового кризиса, либо, если речь идет прежде все­го не о материальных факторах, по причине неспособности государст­ва обеспечить приемлемый уровень общественной безопасности, либо из-за прихода к власти авторитарного, диктаторского режима. Такая ситуация названа Д. Дэвисом «революцией отобранных выгод». Тре­тий путь представляет собой сочетание первых двух. Надежды на улучшение и возможности реального удовлетворения потребностей растут одновременно. Это происходит в период прогрессивного эко­номического роста: жизненные стандарты начинают возрастать, под­нимается также и уровень ожиданий. Но если на фоне такого процве­тания по каким-либо причинам (войны, экономический спад, сти­хийные бедствия и т. д.) резко падают возможности удовлетворить потребности, ставшие привычными, это приводит к тому, что называ­ют «революцией крушения прогресса». Ожидания по инерции про­должают расти, и разрыв между ними и реальностью становится еще более нестерпимым.

Ч. Тилли сосредоточил внимание на механизмах мобилизации раз­личных групп населения для достижения революционных целей. В ра­боте «От мобилизации к революции» он рассматривает революцию как особую форму коллективного действия, включающую четыре ос­новных элемента: организацию, мобилизацию, общие интересы и воз­можность. Движения протеста только тогда смогут стать началом ре­волюционного коллективного действия, полагает Ч. Тилли, когда бу­дут оформлены в революционные группы с жесткой дисциплиной. Чтобы коллективное действие могло состояться, такой группе необхо­димо осуществить мобилизацию ресурсов (материальных, политиче­ских, моральных и т. д.). Мобилизация происходит на основе общих интересов у тех, кто вовлечен в коллективное действие. Социальные движения как средства мобилизации групповых ресурсов возникают тогда, когда люди лишены институализированных средств для выра­жения своих интересов, а также тогда, когда государственная власть оказывается не способной выполнить требования населения или когда она усиливает свои требования к нему. Неспособностью оппозицион­ных групп обеспечить себе активное и действенное представительство в прежней политической системе обусловлен выбор ими насильствен­ных средств достижения своих целей.

Характер конфликта между правящей элитой и оппозицией обу­словливает степень передачи власти. Если конфликт приобретает фор­му простой взаимоисключающей альтернативы, то происходит полная передача власти, без последующих контактов между представителями ушедшего политического режима и постреволюционным правительст­вом. Если коалиции включают различные политические силы, это об­легчает сам процесс передачи власти, но в итоге новая революционная власть будет опираться на широкую политическую базу, в том числе и отдельных представителей прежнего режима.


Подавляющее большинство теоретических концепций революции видят в ней вполне возможный путь разрешения накопившихся в об­щественной жизни конфликтов, но все же не считают такой путь опти­мальным.
§ 2. Революции в политической истории России

В XX столетии наша страна пережила несколько масштабных соци­ально-политических кризисов. Первым таким кризисом стала револю­ция 1905-1907 гг. Россия в прошлом веке переживала непростую и противоречивую эпоху модернизации — переход от традиционного, преимущественно аграрного общества к современному, индустриаль­ному, а в дальнейшем — постиндустриальному. Период модернизации связан с коренной ломкой и преобразованием экономических, соци­альных и политических структур, изменением в системе духовных цен­ностей общества. Поэтому в период модернизации назревают и обост­ряются многообразные социально-политические конфликты, и эти кон­фликты могут разрешаться, в том числе, и наиболее быстрым и ради­кальным путем, т. е. через революцию. Находятся и политические силы, сознательно избирающие революционную стратегию и тактику для достижения своих целей.

Наиболее подробно механизм развития социально-политических конфликтов и вызревания революционных ситуаций в условиях мо­дернизации был рассмотрен в труде известного американского поли­толога С. Хантингтона «Политический порядок в меняющихся обще­ствах». С. Хантингтон полагал, что стимулом для начала модернизации традиционного общества может послужить некоторая совокупность внутренних и внешних факторов, побуждающих политическую элиту решиться начать реформы. Преобразования могут затрагивать эконо­мические и социальные институты, но не касаться традиционной по­литической системы. Следовательно, имеется принципиальная возмож­ность осуществить социально-экономическую модернизацию «сверху», в рамках старых политических институтов и под руководством тради­ционной элиты. Важна готовность правящей элиты к осуществлению не только технико-экономической, но и политической модернизации, включающей как процесс приспособления традиционных институтов к изменившимся условиям, так и процесс создания новых, связанных с происходящими переменами.

Политическая модернизация, которую С. Хантингтон понимает как демократизацию политических институтов общества и его поли­тического сознания, обусловлена целым рядом факторов социального характера. Индустриализация, социально-экономический прогресс неизбежно способствуют развитию системы образования, заимствова­нию передовых технических и естественно-научных идей, но вместе с научно-технической информацией общество впитывает и новые поли­тические и философские идеи, способствующие возникновению со­мнений в целесообразности и незыблемости существующего полити­ческого режима. А поскольку составной частью модернизационного процесса является эволюция социальной структуры общества, то эти идеи падают на вполне подготовленную почву.

Индустриализация и урбанизация влекут за собой формирование и быстрый рост новых социальных групп. С. Хантингтон особо отме­чает значение формирования среднего класса, состоящего из предпри­нимателей, управляющих, инженерно-технических специалистов, офи­церов, гражданских служащих, юристов, учителей. Именно интелли­генция первой усваивает новые политические идеи и способствует их распространению в обществе. В результате все большее количество людей и социальных групп начинают осознавать, что политика напря­мую касается их частных интересов, что от решений, принимаемых по­литической властью, зависит их личная судьба. Появляется все более осознанное стремление к участию в политической жизни, поиску ме­ханизмов и способов воздействия на принятие государственных реше­ний.

Поскольку традиционные политические институты не обеспечива­ют возможностей политического участия просыпающейся к активной политической жизни части населения, на них распространяется обще­ственное недовольство. Наступает критическая ситуация. Если правя­щая элита не решится на назревшие политические реформы, то воз­никнет и будет увеличиваться разрыв между растущим уровнем поли­тической активности широких социальных слоев и отстающей от него реально достигнутой степенью политической модернизации общест­ва. В такой ситуации революция служит наиболее быстрым и ради­кальным способом насильственной ликвидации подобного разрыва. Разрушая старую политическую систему, она создает новые полити­ческие институты, правовые и политические нормы, способные га­рантировать участие народных масс в политической жизни общества. Одновременно прежняя правящая элита, не сумевшая справиться со стоявшими перед ней задачами, заменяется новой элитой, более дина­мичной и открытой веяниям времени.

По мнению С. Хантингтона, итоги революции могут иметь двойст­венный характер. С одной стороны, она есть следствие недостаточно быстрого и комплексного осуществления модернизации, с другой — в ней выражается протест против самого процесса модернизации и его социальных последствий. Поэтому реальные политические результа­ты революции могут быть прямо противоположны тем лозунгам, под которыми она начинается. Если же речь идет о задачах социально-эко­номической модернизации, то революция, как и всякое социально-по­литическое потрясение, даже способна приостановить и затруднить их реализацию.

Многое из того, что описывает С. Хантингтон в своей теоретиче­ской модели, имело место в России в годы, предшествовавшие рево­люции 1905-1907 гг. Отход от курса реформ и поворот к политиче­ской реакции после убийства Александра II по времени совпал с пе­риодом интенсивного социально-экономического развития страны, которая по темпам роста промышленного производства в конце про­шлого века вышла на первое место в мире. Под стать происходившим экономическим сдвигам были и социальные. За тот же период значи­тельно выросла численность городского населения, шел процесс фор­мирования массового среднего класса, других социальных групп, вы­званных к жизни социально-экономической модернизацией, прежде всего — слоя промышленных рабочих.

В начале прошлого столетия социальные перемены стали находить свое выражение и в политической сфере. Возросла политическая ак­тивность различных групп городского населения. Накануне событий 1905-1907 гг. призывы к установлению политических свобод, кон­ституции и парламентаризма буквально переполняли общественную атмосферу, были типичным проявлением революционного кризиса, вызванного отставанием процесса политической модернизации от сдви­гов, которые произошли в экономике и социальной структуре.

Реформы, осуществленные под давлением «снизу» и по своей сути конституционные, следует оценить двояко. С одной стороны, они бы­ли шагом на пути политических модернизаций, но, с другой — возник­шие в результате этих реформ политические институты еще трудно было характеризовать как институты развитой парламентской демо­кратии. Законодательные права Государственной думы были весьма ограничены. Она не обладала правом формирования правительства, даже ее возможности контролировать государственный бюджет оста­вались минимальными. Совершенно недемократичной была избира­тельная система. К тому же верховная государственная власть изна­чально враждебно относилась к Государственной думе, видя в ней вре­менное и вредное для общественного спокойствия учреждение. Как только обстановка позволила, самодержавие стало по частям отбирать дарованные ранее права, изменило избирательную систему в еще бо­лее антидемократическом направлении.

Нерешенные социально-экономические и социально-политические проблемы России обострились в годы Первой мировой войны, поэто­му революционные события 1917 г. наступили вполне закономерно. Однако в самом начале характер революционного кризиса был детер­минирован не только социальными конфликтами «внизу», но и кон­фликтом элит «наверху». В российской действительности начала XX в. признаки такого конфликта заметны достаточно отчетливо. Правящая элита самодержавной России была аристократической по своему про­исхождению. Состав правящей элиты тогдашней России, способы ее рекрутирования определили и ее основные качества. В первую оче­редь, это консерватизм, проявляющийся в недоверчивом и даже враж­дебном отношении к любым инновациям, даже исходившим от самого императора. Замкнутость элиты неминуемо вела к ее деградации, вы­ражавшейся в появлении на важнейших государственных постах от­кровенно слабых и малокомпетентных людей, в снижении уровня и качества принимаемых управленческих решений и, как следствие это­го, ухудшении ситуации в тех сферах, которых решения эти касались напрямую.

Тенденция к деградации правящей элиты особенно усилилась в го­ды Первой мировой войны. Неподготовленность России к войне, дез­организация снабжения населения и армии, прогрессирующий кризис транспортной системы были связаны с просчетами правящих кругов, неспособностью бюрократического аппарата империи справиться с на­зревшими проблемами. Такая ситуация резко обострила конфликт ме­жду аристократически-бюрократической элитой, находившейся у вла­сти, и активно формировавшейся в предшествующие годы оппозици­онной, довольно широкой по своему составу контрэлитой.

Для интеграции и политико-организационного оформления контр­элиты в результате революционных событий 1905-1907 гг. сложилась благоприятная ситуация. С одной стороны, появление условий для ле­гальной деятельности нерадикальных политических партий и введе­ние, пусть и усеченного, института парламентаризма в виде Государст­венной думы впервые создавало автономную от государства сферу публичной политики. Но, с другой стороны, принципы формирования структур исполнительной власти остались неизменными. Таким обра­зом, возникла ситуация, позволявшая некоторым либеральным поли­тикам открыто декларировать свои взгляды и предложения по вопро­сам общественного развития, но лишавшая их возможности оказывать реальное воздействие на решение этих проблем.

Многие трудности, обрушившиеся на Россию с началом военных действий, стали результатом недостаточной компетентности и нера­циональных управленческих решений тогдашней правящей элиты. Естественно, контрэлита не могла не воспользоваться этим положени­ем для того, чтобы еще громче заявить о своих претензиях на участие в решении наиболее важных проблем, стоявших перед государством и обществом. Эти претензии были даже институализированы в двух основных формах. Во-первых, в виде созданного при активном уча­стии либералов и правоцентристов Союзе земств и городов (Земгор), во-вторых, в виде сложившегося в Государственной думе Прогрессив­ного блока, в который входило большинство депутатов нижней пала­ты, прежде всего представителей партий кадетов и октябристов. Заяв­ляя о своей поддержке курса на ведение войны и сохранение верности союзническому долгу, Прогрессивный блок в качестве своеобразной платы за такую поддержку выдвигал требование о создании «ответст­венного министерства». То есть в разгар военных действий еще раз бы­ло обнародовано довоенное притязание контрэлиты на свое участие в исполнительной власти путем формирования правительства, подот­четного Государственной думе.

Своих целей оппозиционеры стремились достигнуть верхушечным переворотом. Среди лидеров Прогрессивного блока не раз возникала идея заговора с целью устранения от власти Николая II. Не только многие участники оппозиции, но и те, кто стоял близко к кормилу вла­сти, возлагали свои надежды на брата императора — Михаила Алек­сандровича. Он, став регентом при малолетнем наследнике, должен был пойти навстречу чаяниям «общества» и удовлетворить все поли­тические и экономические требования Прогрессивного блока, сохра­нив при этом верность союзникам и доведя войну до победного конца.

К февралю 1917 г. в стране скопился огромный потенциал для со­циального взрыва. Вызванный войной кризис совпал с конфликтом старой и новой элит, что наложило свой отпечаток на способ и форму его разрешения. Увидев в случившихся волнениях угрозу стабильно­сти государства, деятели думской оппозиции решили спасти положе­ние комбинацией с отречением Николая II от престола. Однако собы­тия приняли такой оборот, что все ранее строившиеся планы были сметены. Николай II неожиданно отрекся от престола не только за са­мого себя, но и за своего сына. Старая власть рухнула в одночасье, ос­вободив место для тех, кто давно жаждал попробовать свои силы в управлении страной. В самом начале Февральская революция и впрямь выглядела как классическая смена правящих элит. Но на этом, пожа­луй, сходство с теоретической концепцией и заканчивается. Эффек­тивность деятельности Временного правительства оказалась не выше, чем у прежней администрации. Университетские профессора и сто­личные адвокаты оказались не лучше царских бюрократов, остро ими критикуемых. Конечно, неудачи Временного правительства объясня­лись и тяжелой обстановкой в стране, но нельзя сбрасывать со счетов отсутствие реального управленческого опыта, а также специальных знаний у новоиспеченных министров и других государственных чи­новников.

Русская революция прошла в своем развитии все этапы, характер­ные для великих революций вообще. Но ее отличие заключалось в том, что роль субъективного фактора — политической идеологии, полити­ческого лидерства — была чрезвычайно высока. Победа большевиков в октябре 1917 г. опиралась на вполне осознанную стратегию и хоро­шую организацию. В. Ленин и Л. Троцкий — главные вожди больше­визма — полагали, что победа «пролетарской» революции в России даст толчок европейской, а затем и мировой революции, которые толь­ко и могут гарантировать окончательный успех затеянного ими социа­листического эксперимента. Большевикам удалось захватить власть, но созданная в результате Октябрьского переворота политическая сис­тема приняла со временем тоталитарный характер, кардинально отли­чающийся от изначальных идеалов К. Маркса и В. Ленина.
§ 3. Политические революции и современность

На протяжении многих десятилетий революционный путь социально-политических изменений рассматривался как средство достижения лучшего общественного устройства сторонниками марксизма и дру­гих леворадикальных идеологических концепций. Однако во многих странах завоевание коммунистами власти стало результатом событий и процессов, развивавшихся не по той схеме, которая предполагалась в марксистской теории революции. Коммунистические режимы в Вос-


точной Европе возникли после окончания Второй мировой войны на территориях, освобожденных от фашизма Советской Армией. Во мно­гих восточноевропейских странах коммунистические партии были ма­ловлиятельными, и их приход к власти был бы невозможен без совет­ского присутствия. Исключением стали лишь Албания и Югославия. Но и там, хотя коммунисты и завоевали власть самостоятельно, однако не в результате классовой борьбы (по К. Марксу), а на волне нацио­нально-освободительного движения и победы в антифашистской пар­тизанской войне, которую они возглавили в обеих странах. Партизан­ская война, опиравшаяся на поддержку не столько городских рабо­чих, сколько крестьянского сельского населения, привела к власти коммунистов Китая, а затем и коммунистов стран Индокитайского полуострова. Появлению коммунистического режима на Кубе также предшествовала партизанская война в сельской местности, во главе которой стояли Ф. Кастро и его ближайшие соратники, не деклари­ровавшие публично своей приверженности коммунистической идео­логии.

Несмотря на явные противоречия между теорией и практикой, в странах социалистического лагеря и в рядах коммунистического движения мифологизировали и абсолютизировали феномен социаль­но-политических революций, считая их высшей формой обществен­ного прогресса и, говоря словами К. Маркса, «локомотивами исто­рии», «праздником угнетенных». Между тем рассматривать политиче­ские революции как сугубо позитивное явление неправомерно. Даже если революционный социально-политический переворот и дает по­ложительный эффект в какой-либо сфере общественной жизни, нет гарантии, что полученный результат соразмерен с «ценой», которую отдельные люди и общество в целом платят за революцию.

Историческая практика показала, что нет оснований отождествлять любую революцию с торжеством идей и принципов, присущих левым политическим идеологиям. Марксисты традиционно противопостав­ляли «революции» и «контрреволюции», положительно оценивая пер­вые и негативные — вторые. Для политолога и конфликтолога такое противопоставление некорректно, поскольку основано исключитель­но на ценностном аспекте и не учитывает идентичность механизмов и способов осуществления как «революционных», так и «контрреволю­ционных» переворотов. Городское вооруженное восстание может быть направлено против царского самодержавия, как это было в Москве во время революции 1905 г., но может носить антикоммунистический ха­рактер, как это было в Будапеште в октябре 1956 г., поэтому в советской историографии события в Будапеште оценивались как «контрреволю­ция». Партизанскую войну в XX столетии вели не только китайские и вьетнамские коммунисты, никарагуанские сандинисты и другие «ан­тиимпериалистические прогрессивные силы», но и афганские моджа­хеды, боровшиеся против прокоммунистического правительства в Ка­буле и поэтому оценивавшиеся советской пропагандой как «контрре­волюционные».

Конец прошлого века был насыщен такими событиями в мировой политике, которые поколебали устоявшиеся представления о «про­грессе», «регрессе», «революциях» и «контрреволюциях». Таким со­бытием стала «исламская революция в Иране». По масштабам потря­сений и социально-политическим последствиям исламская револю­ция вполне сопоставима с «великими революциями» XIX — начала XX в., а по характеру базисных ценностей, ставших основой нового ре­жима, она резко от них отличалась. Так же как и во многих странах, пе­реживших период ускоренной догоняющей модернизации, в Иране к концу 1970-х гг. возникли многочисленные конфликты, охватившие город и деревню, политику и экономику, социальную, культурную и духовную сферы. Шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви проводил мо­дернизацию в условиях режима авторитарной личной власти, подав­ляя и преследуя оппозицию и инакомыслящих как «справа», так и «слева». Целью провозглашенной властями «Белой революции шаха и народа» было создание процветающего государства с сильной армией, развитой экономикой, высоким жизненным уровнем, государства, по­добного передовым государствам Запада, поэтому модернизация Ира­на осуществлялась в форме вестернизации, т. е. заимствования эле­ментов западных духовных ценностей и образа жизни.

Несмотря на несомненные успехи в экономическом и технологиче­ском развитии, достигнутые не в последнюю очередь за счет доходов от экспорта нефти, конфликтный потенциал иранского общества к концу 1970-х гг. усилился. Недовольными по разным причинам оказа­лись едва ли не все слои населения. Городской средний класс и особен­но европейски образованная интеллигенция испытывали дефицит по­литических свобод и мечтали о либеральных реформах. Традицион­ные ремесленники и торговцы были недовольны экспансией иностран­ного промышленного и торгового капитала. Причины для недовольст­ва были и у промышленных рабочих, и у основной части крестьянства, испытавшего на себе все противоречивые последствия модернизаци-онных процессов. Между вестернизированной элитой и большей ча­стью населения, жившего под властью традиционных религиозных норм и социальных институтов, увеличивался ценностный разрыв. Расту­щая социальная напряженность в иранском обществе дополнилась по­литическим конфликтом между шахским режимом и оппозиционным этому режиму шиитским духовенством во главе с находившимся в из­гнании аятоллой Хомейни.

Такая конфигурация внутриполитического конфликта в Иране была предопределена следующими факторами. Еще в 50-60-е гг. XX в. в результате репрессий левые силы — и прежде всего иранские комму­нисты из партии «Туде» — были разгромлены. Гонениям подвергалась также либеральная оппозиция и представители духовенства, недо­вольные реформами шаха. Вызывавший особое недовольство аятолла Хомейни был посажен в тюрьму, а затем выслан в Ирак, откуда впо­следствии он перебрался во Францию. Однако шахские власти не могли использовать против противостоящих им религиозных авторитетов весь арсенал средств, применявшийся ими против светской оппози­ции. В условиях отсутствия пространства для публичной политиче­ской деятельности именно мечети стали центром, притягивающим всех недовольных шахом и его порядками. Таким образом, политический конфликт между населением и властью стал приобретать религиоз­ную окраску.

Осенью 1978 г. этот конфликт вылился в массовое выступление против ненавистного народу шаха. События иранской революции еще раз показали, что для вызревания революционной ситуации необходи­мо не столько «обострение выше обычного нужды и бедствий народ­ных масс», сколько психологическое восприятие ими своего положе­ния как нетерпимого положения «относительной депривации», говоря словами Д. Дэвиса. В. Ленин также был прав, когда говорил, что рево­люции не происходят без охватывающих «верхи» и «низы» социаль­но-политических кризисов. Такой кризис, завершившийся в итоге свержением шахского режима, имел место в Иране зимой и весной 1979 г. Хотя в вооруженном восстании, положившем конец монархии, активную роль сыграли леворадикальные группировки «федаинов» и «моджахедов», но ни надежды «левых», ни надежды прозападных ли­бералов на торжество их идеалов не сбылись. Подавляющее большин­ство народа поддержало пришедшее к власти шиитское духовенство и горячо приветствовало вернувшегося в Тегеран аятоллу Хомейни.

Итогом иранской революции стало формирование неизвестной ра­нее модели теократического режима. «Исламская демократия», конеч­но, отличается от предшествовавшего ей авторитарного режима шаха так же, как и послереволюционный Иран отличается от дореволюци­онного. Но оценивать эти отличия, используя привычные для евро­пейского сознания понятия «прогресс» и «регресс», сложно, если во­обще возможно.

В совершенно противоположном направлении — от социализма к капитализму, а не наоборот, как это было принято ранее, повернули развитие восточноевропейских стран революционные события осени 1989 г. Некоторые из этих революций, например в Чехословакии, бы­ли названы «бархатными», поскольку массовые акции протеста обош­лись без насилия и жертв с обеих сторон. Но были и другие примеры: в Румынии повторился «классический» революционный сценарий вплоть до скоропалительного суда и расстрела бывшего партийного и государственного лидера Николае Чаушеску и его супруги.

Механизм социально-политических изменений в странах бывшего социалистического лагеря хорошо объясняется именно марксистской теорией. Созданная на основе идей того же К. Маркса экономическая система на практике оказалась неэффективной и проиграла в соревно­вании с рыночной экономикой. Иначе говоря, производственные от­ношения оказались «тормозом» для дальнейшего развития произво­дительных сил. Результатом стал кризис социально-экономических и социально-политических структур в восточноевропейских странах «ре­ального социализма». Внешним импульсом, способствовавшим быст­рому и радикальному разрешению этого кризиса, стала советская пе­рестройка. Идеологи перестройки в СССР на раннем этапе любили сравнивать ее с революцией, «продолжением дела Великого Октяб­ря». Процесс преобразований, инициированный М. Горбачевым в ап­реле 1985 г., завершился революционными по своему характеру изме­нениями, но не продолжил «дело Великого Октября», а положил ему конец.

События рубежа 80-90-х гг. XX в. в Советском Союзе подтвердили многие выводы, сделанные исследователями революционных процес­сов прошлого, в том числе был подтвержден «закон Токвиля», так как крушение советской системы произошло не тогда, когда она выступа­ла в своей наиболее жесткой и деспотичной форме в годы сталинизма, а тогда, когда ее попытались перестроить, придав ей «человеческое ли­цо». Охватившее население СССР в начале 1990-х гг. массовое недо­вольство было связано с тем, что «перестроечные» обещания совет­ских лидеров и ожидания улучшения жизни народа натолкнулись как раз на резкое ухудшение реальной жизни из-за дезорганизации потре­бительского рынка, лавинообразного разрастания дефицита, введения талонов, карточек, списков очередей и других атрибутов кризиса сис­темы социалистического распределения. В какой-то мере крушение СССР стало следствием «революции пробудившихся надежд», очень быстро переросшей в «революцию крушения прогресса».

Не последнюю роль в развале коммунистической системы и Совет­ского Союза сыграло и противоборство элит и лидеров. В последние месяцы существования СССР явственно обозначился конфликт меж­ду союзным центром во главе с М. Горбачевым и новой «демократиче­ской» контрэлитой, лидером которой был президент России Б. Ель­цин. Существование двух центров власти, претендовавших на схожие полномочия, неизбежно порождало острое соперничество. Итогом это­го соперничества стал крах не только политической и экономической системы, но и самого многонационального советского государства.

Посткоммунистическое развитие стран Восточной Европы и быв­ших союзных республик, включая Российскую Федерацию, породило новые проблемы и конфликты, вызвало массовое разочарование и кру­шение прежних надежд у немалой части населения. Все это стало ос­новой таких тенденций общественного развития, которые в революци­онных событиях прошлого обозначались как «закон термидора», т. е. возврат к прежним ценностям, институтам и привычным механизмам повседневного существования. Эти тенденции проявились в победах на парламентских и президентских выборах в странах Восточной Ев­ропы бывших коммунистических партий и их лидеров, хотя и отказав­шихся от прежних идейно-политических принципов, но в той или иной мере все равно ассоциирующихся с социалистическим прошлым. Эти же тенденции можно отметить и в России, начиная с электоральных успехов коммунистов в 1990-е гг. и заканчивая некоторыми особенно­стями внутренней и внешней политики российского руководства в по­следние годы. «Закон термидора» не означает неизбежной реставра­ции прежних порядков, он выражает лишь возвратную тенденцию, ре­зультатом которой может быть корректировка политического курса, восстановление поспешно разрушенных социальных институтов, об­ращение к традиционным духовным ценностям, как правило, теряю­щим свою привлекательность в периоды радикальных потрясений.

Противоречия и конфликты социально-политического и социаль­но-экономического развития некоторых посткоммунистических госу­дарств породили в начале XXI в. такой новый феномен, как «цветные революции». Первая из таких революций, по инерции названная «бар­хатной», произошла в Сербии, затем подобные сценарии повторились в Грузии, на Украине и в какой-то степени — в Киргизии. В отличие от «бархатных», «цветные революции» были не столько результатом сти­хийных массовых выступлений, сколько следствием специально под­готовленных и разыгранных сценариев, разработанных и осуществ­ленных с участием западных неправительственных организаций, за спиной которых нередко стояли и официальные государственные струк­туры. По замыслу их организаторов, целью «цветных революций» бы­ло устранение неугодных и часто к моменту своего свержения поте­рявших популярность лидеров и формирование политических режи­мов, соответствующих геополитическим интересам стран Запада.

Политические технологии осуществления «цветных революций» были примерно следующими: результаты только что состоявшихся выборов объявлялись сфальсифицированными и нелегитимными, по­сле чего на улицы и площади организованно выводились противники существовавших режимов, устраивались массовые акции протеста, в некоторых случаях (в Сербии, Грузии, Киргизии) захватывались пра­вительственные учреждения. В этих событиях активную роль играли студенческие организации, имевшие тесные связи и пользовавшиеся поддержкой западных неправительственных организаций. В Сербии такая организация называлась «Отпор», в Грузии — «Кхмара», на Ук­раине — «Пора». Внутренние беспорядки дополнялись внешнеполи­тическим давлением и прямым вмешательством со стороны США, го­сударств-членов Европейского Союза и некоторых международных организаций. Результатом всех этих усилий становился пересмотр итогов голосования, новые выборы, которые приносили победу лиде­рам «цветных революций» и открывали им дорогу к власти.

Осуществление сценариев «цветных революций» было возможно не только благодаря иностранному вмешательству, но и благодаря ис­пользованию технологий манипулирования политическим сознанием и поведением больших масс людей. Источниками движения револю­ционных событий были и конфликт элит и лидеров, и кризис «верхов» и «низов», а также иные социально-политические и политико-психо­логические механизмы, традиционно присущие революционным про­цессам. Осуществились далеко не все надежды, возлагавшиеся на «цветные революции» их лидерами и организаторами. Об этом свиде­тельствуют события «оранжевой революции» на Украине и «револю­ции тюльпанов» в Киргизии. «Цветные революции» еще раз показали, что цена революционных изменений может быть весьма высокой, не всегда сбываются обещания и посулы их лидеров, а результатом не всегда становится процветание страны. «Революция роз» не решила сложных экономических проблем Грузии, половина населения кото­рой по-прежнему живет и работает за границей. Если до «оранжевой


революции» Украина лидировала на постсоветском пространстве по темпам экономического роста, то после прихода к власти «оранжевой» коалиции эти темпы резко упали, что стало причиной победы Партии регионов на парламентских выборах 2006 г. Сложной и взрывоопас­ной продолжает оставаться социально-экономическая ситуация в Кир­гизии.
Контрольные вопросы и задания

  1. Как появился термин «революция»?

  2. Какой путь разрешения социальных конфликтов — революцион­ный или реформистский — предпочтительнее и почему?

  3. В чем достоинства и недостатки марксистской теории революции?

  4. Чем отличаются подходы к изучению революций в идеологических концепциях XIX в. и в «социологии революции» XX столетия?

  5. Можно ли говорить о «законе Токвиля» как универсальном законе революции и почему?

  6. Что такое «закон термидора»? Приведите примеры его проявления в политической истории России и зарубежных стран.

  7. Охарактеризуйте феномен «цветных революций». Чем такие рево­люции отличаются от революций прошлого?

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


Глава VI ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКТОР ПОЛИТИЧЕСКИХ КОНФЛИКТОВ
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации