Пайпс Р. Собственность и свобода - файл n1.doc

приобрести
Пайпс Р. Собственность и свобода
скачать (2139 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc2139kb.18.09.2012 13:37скачать

n1.doc

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21
хозяйства к торговле и промышленности, все бульшую экономическую роль приобретают деньги, а вместе с ними и собственность. Возвышение частной собственности до положения священного института в Европе восемнадцатого — девятнадцатого веков было прямым результатом экономического развития, выдвинувшего на первые роли торговлю и промышленность.

Взаимосвязь частной собственности с гражданскими и по­литическими правами составляет основной предмет нашего исследования. Свобода и вытекающие из нее права появились на свет только с возникновением общественно признанной власти, то есть государства. В социальной организации, основанной на родовых связях, человеческие отношения ни­как не опосредованы, и у индивидуума нет возможности вы­ступать с какими-либо личными притязаниями. С появлением государства, власть которого распространяется на определенную территорию и всех ее обитателей, такие притязания ста­новятся возможными. “Право” было удачно определено как “способность одного человека воздействовать на действия другого, используя не свою силу, а мнение и могущество об­щества”175. При таких условиях собственность — там, где ей было позволено возникнуть — находится под защитой государства как “право”, но это же право защищает и самого индивидуума от государства: вместе с законом, ее побочным продуктом, она становится самым действенным средством ограничения государственной власти. Там, где государство считает себя собственником всех производственных ресурсов, как это было в древних восточных монархиях, у отдельных людей или семей нет средств сохранять свою свободу, потому что экономически они полностью зависят от вер­ховной власти. Конечно же, не по случайному совпадению част­ная земельная собственность, как и демократия, впервые явились на свет в древней Элладе, а именно в Афинах, ­городе-государстве, основанном и управляемом самостоятельными земледельцами, на которых держались и экономика, и воору­женные силы. Нет ничего случайного и в том, что мно­гие из важнейших институтов современной демократии своим происхождением напрямую связаны со средневековыми город­скими общинами, в которых торговля и промышленность вырастили могущественный класс денежных людей, видевших в своем богатстве одну из граней своей свободы.

На основе этого опыта прошлого образовались современные понятия свободы и прав. В средневековой Европе, и осо­бенно в семнадцатом столетии, когда родились современные идеи свободы, “собственность” (“property”) стали понимать как “(при)надлежащее” (“propriety”), то есть как всю совокуп­ность имущественных, а равно и личных прав, которые даны человеку от природы и которые у него нельзя отнять иначе как с его согласия (а иной раз даже и в этом случае — как, например, при отказе в “праве” продать самого себя в рабство). Понятие “неотъемлемых прав”, которое в политиче­ской мысли и практике Запада имело постоянно возраставшее значение, выросло из основного и простейшего права — собственности. Одну из его граней образует принцип, по ­ко­торому суверен правит, но не является собственником и по­этому не может ни присваивать себе имущество подданных, ни нарушать их личные права, — принцип, поставивший мощный заслон самоуправству власти и способствовавший развитию сначала гражданских, а затем политических прав.

Мозес Финли, специалист по древней истории, замечает, что “невозможно перевести слова “свобода” (греческое eleu­theria, латинское libertas) или “сободный человек” ни на какой из древних ближневосточных языков, включая древнееврейский, и уж коли на то пошло, также и ни на один язык Дальнего Востока”*. Как это могло получиться? Что общего имели между собой древние Греция и Рим и что отсутствовало в империях Ближнего и Дальнего Востока? Один возможный ответ — идея свободы. Но тогда возникает вопрос: какие составляющие в культурах этих двух стран подвели к рождению этой новой для того времени идеи? Ибо идеи не появляются в вакууме; подобно выражающим их словам, они указывают на те достаточно важные грани действительности, которые заслуживают особого имени, чтобы сделать возможным их обсуждение.

Было предложено считать, что понятие свободы явилось из осознания сути рабского положения и того различия, ко­торое существует между человеком свободным и человеком подневольным: не-раб осознает себя свободным человеком, сопоставляя свое положение с положением раба. По словам одного сторонника этой точки зрения, “истоки западной куль­туры и ее наиболее ценимого идеала, свободы, кроются... не в скальных породах человеческих добродетелей, а в рас­тянутой на долгие века гнуснейшей бесчеловечности”176. Но это неубедительное объяснение. Хотя рабство было повсе­местным явлением и широко практиковалось даже “благородными дикарями”, вроде американских индейцев, ни в одном рабовладельческом обществе за пределами Западной Европы понятие личной свободы не возникало. В России, на­пример, где с конца шестнадцатого столетия огромное большинство населения пребывало в крепостной неволе, никто, судя по
----------------------------------------------------------------------------------------------------

* M. I. Finlley, The Ancient Economy (Berkeley and Los Angeles, 1973), 28. Японцы, впервые открывшись западным влияниям в девятнадцатом веке, испытали большие трудности с переводом слова “свобода”; в конце концов они остановились на jiyu, что оз­начает “распущенность”. То же имело место в Китае и Корее [Orlando Patterson, Freedom (New York, 1991), p. x]. с такой же трудностью сталкивались мусульманские авторы: “Первые примеры употребления термина “свобода” в четко выраженном политическом смысле относятся к Оттоманской империи конца девятнадцатого — начала двадцатого столетия и явно представляют собой дань европейскому влиянию, иногда непосредственно как переводы евро­пейских текстов... Ранние упоминания свободы у мусульманских авторов звучат осуждающе и приравнивают ее к вседозволенности, распущенности и анархии”. [Bernard Lewis, Islam in History (New York, 1973), 267, 269.]

------------------------------------------------------------------------------------------------------
всему, не задумывался о личной свободе в противовес крепостному состоянию и не считал это состоя­ние противоестественным, пока настроения в пользу отмены крепостничества не были завезены с Запада в царствование Екатерины Великой, немки по рождению.

Чувство экономической самостоятельности и рождаемое им чувство личного достоинства — вот что вызывает к жизни идею свободы. На то, что древние греки понимали это, указывает отрывок в “Истории” Геродота, где мужество, проявленное афинянами в войне против персов, приписывается их положению, позволявшему им сражаться не как “рабы, рабо­тающие на своего господина”177. Геродот особенно обращал внимание на то, что они освободили себя от произвола тиранов. Но понятие свободы не ограничено его политическим содержанием, оно включает также работу на себя, экономическую самостоятельность. Эта тема вновь прозвучала в речи Перикла у гробницы павших воинов, когда он заявил, что каждый афинянин “сам по себе может с легкостью и изяществом проявить свою личность в самых различных жизненных условиях”178.

Подобное “сам по себе” возможно только в обществах, где признают частную собственность. Более вероятно поэтому, что идея свободы выросла из противопоставления собственника и несобственника (при том, что земельной собствен­ности в древних Афинах были лишены все неграждане), а не свободного и раба, поскольку в этой паре стороны разделены между собой таким непреодолимым психологическим барье­ром, что об их сопоставлении трудно было и помыслить. Первоначально источником экономической самообеспеченности была обработка частных земельных наделов, и наи­бо­лее ранние свидетельства о ней относятся к древним Израилю, Греции и Риму. Финли, пусть и не говоря этого прямо, четко указывает, что здесь и находится ответ на вопрос о западных корнях свободы: “В экономике [древних] обществ Ближнего Востока господствовали дворцовые и храмовые хозяйства, [которые] владели большей частью пригодной для обработки земли, по существу монополизировали все, что можно подвести под понятие “промышленного производства”, равно как и внешнюю торговлю.., и направляли всю экономиче­скую, военную, политическую и религиозную жизнь общества посредством и в рамках одной сложной бюрократической, бухгалтерской системы, для обозначения которой “рационирование”, понимаемое в очень широком смысле, есть лучшая из сжатых до одного слова характеристик, какие приходят мне на ум. Ничего подобного не было в греко-римском мире до завоеваний Александра Великого, а затем и римлян, [когда] они включили в свои владения обширные ближне­восточные территории...

Не хочу чрезмерно упрощать. Частные земельные владения на Ближнем Востоке были, и обработка их в частном порядке велась; в городах были “независимые” ремесленники и торговцы. Имеющиеся свидетельства не дают возможности опереться на количественные показатели, но я не думаю, что этому типу хозяйствовавших субъектов можно приписать преобладающее значение в тамошней экономике, тогда как греко-римский мир был именно и в основном миром частной собственности, будь то мелкой, в пределах нескольких акров, или огромной в виде владений римских сенаторов и императоров, как и миром частной торговли и частной промышленности”179.

Контраст между древним греко-римским миром и ближневосточными монархиями был в новое время по-своему вос­произведен в Европе, в разошедшихся путях развития как собственности, так и свободы, соответственно на крайнем западе и на крайнем востоке континента. олицетворением этих разных путей стали Англия и Россия. Первая учредила частную собственность в ранний период своей истории и создала модель политической демократии, послужившую об­разцом для остального мира, тогда как вторая, начавшая зна­комиться с собственностью исторически поздно и даже при этом урывками, не смогла создать институтов, способных защитить ее народ от деспотической власти “Левиафана”.


* * *

Глава 2: ИНСТИТУТ СОБСТВЕННОСТИ
1 Emile de Laveleye, De la propriйtй et ses formes primitives (Paris, 1874). Хороший библиографический обзор этой литературы содержится в кн.: Wilhelm Schmidt, Das Eigentum auf den дltesten Stufen der Menshheit, I (Mьnster in Westfalen, 1937), 4–17.

2 Исключением является написанный с большим замахом недавно опубликованный трактат Джона Пуэлсона. [John P. Powelson, The Story of Land: A World History of Land Tenure and Agrarian Reform (Cam­bridge, Mass., 198).]

3 L. T. Hobhouse, Property: Its Duties and Rights (London, 1913), 3–4.

4 Это понятие ввел Роберт Ардри (Robert Ardrey) в кн.: The Territorial Imperative: A Personal Inquiry into the Animal Origins of Property and Nations (New York, 1966).

5 P. Leyhausen in K. Lorenz and P. Leyhausen, eds., Motivation of Human and Animal Behavior (New York, 1973), 99.

6 Edward T. Hall, The Hidden Dimension (Garden City, N. Y., 1966), 10–14.

7 H. Eliot Howard, Territory in Bird Life (London, 1920), 15, 180–6.

8 Ibid., 74.

9 V. C. Wynne-Edwards, Animal Dispersion in Relation to Social Beha­viour (New York, 1962).

10 Ernest Beaglehole, Property: A Study in Social Psychology (Lon­don, 1931), 31–63.

11 Richard S. Miller in Advances in Ecological Research 4 (1967), 1–74, cited by E. O. Wilson in J. F. Eisenberg and W. S. Dillon, eds., Man and Beast: Comparative Social Behaviour (Washington, D. C., 1971), 194.

12 N. Tinbergen, Social Behavior in Animals (London, 1953), 8–14.

13 Ardrey, Territorial Imperative, 3.

14 C. B. Moffat, in Irish Naturalist 12, No. 6 (1903), 152–57.

15 Heini P. Hediger in Sherwood L. Washburn, Social Life of Early Man (Chicago, 1961), 36–38.

16 Monika Meyer-Holzapfel, Die Bedeutung des Besitzes bei Tier und Mensh (Biel, 1952), 3.

17 Ibid., 18n. Cf. The American Heritage Dictionary of the English Language (New York, 1970), s. v. “nest”.

18 Meyer-Holzapfel, Die Bedeutung, 3.

19 Edward W. Soja, The Political Organization of Space, Com­mission on College Geography, Resource Paper 8 (Washington, D. C., 1971), 23.

20 Edward O. Wilson, Sociobiology: The New Synthesis (Camb­ridge, Mass., 1975), 565. Сведения о пространствах, потребных не­ко­торым животным, свел в таблицу Nicolas Peterson в: American Anthro­pologist 77 (1975), 54.

21 N. Tinbergen, The Study of Instinct (Oxford, 1951), 176.

22 Hall, Hidden Dimension, 16–19.

23 Wilson, Sociobiology, 256–57.

24 Beaglehole, Property, 56.

25 Об этом см.: Konrad Lorenz, On Aggression (New York, 1966); см. также: Tinbergen in Science 160, No. 3,835 (1968), 1411–18, и его Stu­­dy of Instinct.

26 Ashley Montagu, Man and Aggression (New York, 1968), 9. (Курсив мой.)

27 Academic Questions 8, No. 3 (Summer 1995), 76–81.

28 Stephen Jay Gould, The Mismeasure of Man (New York, 1981), 28.

29 Carl N. Degler, In Search of Human Nature (New York, 1991), 318–19, 321.

30 Leonard Berkowitz in American Scientist 57, No. 3 (Autumn 1969), 383.

31 Herbert Croly, The Promise of American Life (Cambridge, Mass., 1965), 400. Впервые вышла в свет в 1909 году.

32 Soja, Political Organization of Space, 3.

33 Цит. в: Jeremy Waldron, The Right to Private Property (Oxford, 1988), 377–78.

34 Jean Baechler in Nomos, No. 22 (1980), 273.

35 Richard Pipes, Russia Under the Bolshevik Regime (New York, 1994), 290–1.

36 Richard H. Tawney, The Acquisitive Society (New York, 1920), 73–74.

37 The Inernational Journal of Psycho-Analysis 34, part 2 (1953), 89–97; N. Laura Kemptner in Journal of Social Behavior and Per­sonality 6, No. 6 (1991), 210.

38 Arnold Gesell and Frances I. Ilg, Child Development (New York, 1949), 417–21.

39 Helen C. Dawe in Child Development 5, No. 2 (June 1934), 139–57, особенно 150.

40 Melford E. Spiro, Children of the Kibbutz (Cambridge, Mass., 1958), 373–76.

41 Lita Furby in Political Psychology 2, No. 1 (Spring 1980), 30–42.

42 Ibid., 31, 35.

43 Ibid., 32–33.

44 Spiro, Children of the Kibbutz, 397–98.

45 Torsten Malmberg, Human Territoriality (The Hague, 1980), 59, 308.

46 Carol J. Guardo in Child Development 40, No. 1 (March 1969), 143–51.

47 Melville J. Herskovitz, Economic Anthropology (New York, 1952), 327.

48 E. Adamson Hoebel, Man in the Primitive World, 2nd ed. (New York etc., 1958), 431.

49 C. Daryl Forde, Habitat, Economy and Society (London and New York, 1934), 461.

50 Max Weber, General Economic History (New Brunswick, N. J., 1981), 38.

51 Robert Lowie in Yale Law Journal 37, No. 5 (March 1928), 551.

52 Обобщение, сделанное в кн.: Malmberg, Human Territoriality, 86, на основании данных, приводимых в кн.: P. A. Sorokin, C. C. Zim­merman, and C. J. Galpin, eds., A Systematic Source Book in Rural Sociology, I (Minneapolis, 1930), 574–75. В этой последней работе представлено содержательное обсуждение различных теорий о пер­во­начальных фор­мах землевладения [pр. 568–76].

53 Beaglehole, Property, 145–47.

54 L. T. Hobhouse, G. C. Wheeler, and M. Ginsberg, The Material Cul­ture and Social Institutions of the Simpler Peoples (London, 1915), 243.

55 Beaglehole, Property, 134.

56 Bronislaw Malinowski, Crime and Custom in Savage Society (New York, 1951), 60.

57 Beaglehole, Property, 158–66.

58 Ibid., 215–16.

59 Ibid., 140–2.

60 Robert H. Lowie, Primitive Society (New York, 1920), 235–36. Cf. W[alter] Nippold, Die Anfдnge des Eigentums bei den Natur­vцlkern und die Entstehung des Privateigentums (The Hague, 1954), 82; Beagle­hole, Property, 140–2.

61 Herskovitz, Man and His Works, 283.

62 Colin Clark and Margaret Haswell, The Economics of Sub­sis­tence Agri­culture, 3rd. ed. (New York, 1967), 28–29.

63 Robert McC. Netting in Steadman Upham, ed., The Evolution of Political System’s (Cambridge, 1990), 59.

64 Terry L. Anderson and P. J. Hill in Journal of Law and Eco­nomics 18, No. 1 (1975), 175–76.

65 Edwin N. Wilmsen in Journal of Anthropological Research 29, No. 1 (Spring 1973), 4.

66 Lowie, Primitive Society. 213; Raymond Firth, Primitive Eco­no­mics of the New Zealand Maori (New York, 1929), 361.

67 Paul Guiraud, La propriйtй fonciиre en Grйce (Paris, 1893). 32. См. также: J. B. Bury, A History of Greece, 3rd ed. (London, 1956), 54.

68 Leyhausen in Lorenz and Leyhausen, Motivation, 104.

69 Jomo Kenyatta, Facing Mount Kenya (London, 1953), 21. Об этом см. также: Daniel Biebuyck, ed., African Agrarian Systems (Lon­don, 1963).

70 Peter J. Usher in Terry L. Anderson, ed., Property Rights and Indian Economics (Lanham, Md., 1992), 47.

71 Frank K. Pitelka in Condor 61, No. 4 (1959), 253.

72 Явление “тоски по родному дому” разбирается (при том, что не­объяснимым образом остаются без внимания приведенные выше примеры) в кн.: Ina-Maria Greverus, Der territoriale Mensch (Frank­furt am Main, 1972).

73 Jules Isaac, The Teaching of Contempt (New York, 1964), 45. Цитата взята у Августина (О граде Божием, книга 18, глава 46).

74 Isaac, Teaching of Contempt, 39–73.

75 Повесть временных лет, перевод Д. С. Лихачева. Памятники ли­­тературы древней Руси. XI — начало XII века, (Москва, 1978), стр. 99.

76 Nippold, Die Anfдnge, 84.

77 Audrey, Territorial Imperative, 102.

78 Richard Pipes, The Russian Revolution (New York, 1990), 113.

79 John E. Pfeiffer, The Emergence of Society (New York, 1977), 28.

80 Richard B. Lee and Irven DeVore, eds., Man the Hunter (Chi­cago, 1968), 3.

81 Lowie, Primitive Society, 211213.

82 Wilmsen in Journal of Anthropological Research, No. 29/1 (1973), 1–31.

83 Eleanor Leacock in American Anthropologist 56, No. 5, Part 2, Memoir 78 (1954), 1–59.

84 Schmidt, Das Eigentum, I, 290–1.

85 Harold Demsetz in American Economic Review 57, No. 2 (May 1967), 352–53.

86 Schmidt, Das Eigentum, I, 294–95. Автор перечисляет ряд та­ких объектов собственности.

87 Forde, Habitat, Economy and Society, 332–34, and W. Schmidt, Das Eigentum, II (Mьnster in Westfalen, 1940), 192–96, цит. в: Malm­berg, Human Territoriality, 77.

88 Irven DeVore in Eisenberg and Dillon, eds., Man and Beast (Washington, D. C., 1971), 309.

89 Напр., Leacock, in American Anthropologist, 2–3.

90 Lowie, Primitive Society, 210.

91 Max Ebert, ed., Reallexikon der Vorgeschichte, II (Berlin, 1925), 391; Beaglehole, Property, 158–66; Hoebel, Man in the Primi­tive World, 435, 443–43; Carleton Coon, Hunting Peoples (London, 1972), 176–80.

92 Vernon L. Smith in Jounal of Political Economy 83, No. 4 (1975), 741. См. также: Douglass C. North in Structure and Change in Economic History (New York and London, 1981), 80.

93 Edella Schlager and Elinor Ostrom in Terry L. Anderson and Randy T. Simmons, eds., The Political Economy of Customs and Culture (Lan­ham, Md., 1993), 13–41.

94 Robert C. Ellickson, Order Without Law (Cambridge, Mass., 1991), 191–206. Cр. главу LXXXIX романа Германа Мелвиля Моби Дик (“Рыба на лине и ничья рыба”), где приводятся эти простые правила. За эту ссылку я признателен профессору Чарльзу Фриду из Гарвардской школы права.

95 James A. Wilson in Garett Hardin and John Baden, eds., Managing the Commons (San Francisco, 1977), 96–111.

96 John Umbeck in Explorations in Economic History 14, No. 3 (July 1977), 197–226.

97 Ibid., 214–15.

98 John Baden in Hardin and Baden, eds., Managing the Commons, 137.

99 Wilson, Sociobiology, 564.

100 Hugh Thomas, A History of the World (New York, 1979), 12–13.

101 Clark and Haswell, Subsistence Agriculture, 26–27.

102 Vernon L. Smith in Jounal of Political Economy 83, No. 4 (1975), 727–55. Иной взгляд выражен в кн.: Robert J. Wenke, Pat­terns in Pre­history (New York and Oxford, 1984), 152, 154.

103 Charles E. Kay in Human Nature 5, No. 4 (1994), 359–98 and in Western Journal of Applied Forestry, October 1995, 121–26.

104 Matt Ridley, The Origins of Virtue (New York, 1996), 213–25.

105 Beaglehole, Property, 211; Schmidt, Eigentum, I, 292.

106 Hobhouse, Wheeler, and Ginsberg, Material Culture, Appendix I, 255–81.

107 Lowie, Primitive Society, 231–33.

108 Philip C. Salzman in Proceedings of the American Philo­sophical Society III, No. 2 (April, 1967), 115–31.

109 Robert H. Lowie, The Origin of the State (New York, 1927).

110 Sir Henry Maine, Ancient Law (New York, 1964), 124, 126,

111 Lewis Henry Morgan, Ancient Society (Tucson, Ariz., 1985), 6–7.

112 j. E. A. Jolliffe, The Constitutional History of Medieval Eng­land, 4th ed. (London, 1961), 59–60.

113 Ibid., 24.

114 Lowie, Origin of the State, 12–19.

115 Chester G. Starr, Individual and Community (New York and Oxford, 1986), 42–46.

116 North, Structure and Change, 23.

117 Douglass C. North and Robert Paul Thomas, The Rise of the Western World: A New Economic History (Cambridge, 1973), 8. Cf. Frederick C. Lane in Journal of Economic History 35, No. 1 (1975), 8–17.

118 Marc Bloch, Feudal Society, I (Chicago, 1964), 115.

119 Douglass North in Svetozar Pejovich, The Codetermination Move­ment in the West (Lexington, Mass., 1973), 128.

120 Max Weber, Grundriss der Sozialцkonomik: III Abt. Wirtschaft und Gesellschaft, 3. Aufl., II (Tьbingen, 1947), 679.

121 L. Delaporte, Mesopotamia (New York, 1970), 101–12.

122 Christian Meier, The Greek Discovery of Politics (Cambridge, Mass., 1990), 13.

123 M. I. Finley, Economy and Society in Ancient Greece (London, 1981), 71–72; Starr, Individual and Community, 28.

124 Например, Alfred Zimmern, The Greek Commonwealth, 4th ed. (Oxford, 1924), 287–88. Другие примеры приводятся в кн.: Jules Toutain, The Economic Life of the Ancient World (New York, 1930), 12.

125 Toutain, Economic Life, 14. Cf. Gustave Glotz, Ancient Greece at Work: An Economic History of Greece (London and New York, 1926), 8–9.

126 Finley, Economy and Society, 217.

127 Ibid., 218.

128 M. Rostovtseff, Social and Economic History of the Hellenistic World, I (Oxford,1941), 273.

129 Starr, Individual and Community, vii.

130 Victor Davis Hanson, The Other Greeks (New York, 1995), 3.

131 Cambridge Ancient History, VI (Cambridge, 1933), 529.

132 Rostovtseff, Social and Economic History, 207–12.

133 Stephen Hodkinson in Classical Quaterly, n. s., 36, No. 2 (1986), 404.

134 Toutain, Economic Life, 113.

135 A. Bouche-Leclercq, Histoire des Lagides, Vol. iii, Part I (Paris, 1906), 179.

136 Ibid., 191–92.

137 Rostovtseff, Social and Economic History, 300; Bouchй-Leclercq, Histoire des Lagides, Vol. iii, Part I, 237–71.

138 Об этом см.: Reynold Noyes, The Institution of Property (New York, 1936), 27–220.

139 Tenney Frank, An Economic History of Rome, 2nd ed. (Balti­more, 1927), 14–15.

140 Noyes, Institution of Property, 44–49, 78–79.

141 P. S. Atiyah, The Rise and Fall of Freedom of Contract (Oxford, 1979), 110.

142 Toutain, Economic Life, 272–74.

143 Henry Lepage, Porquoi la propriйtй (Paris, 1985), 44.

144 Abbot Payson Usher, A History of Mechanical Inventions, rev. ed. (Cambridge, Mass., 1954), 32.

145 Эта тема исчерпывающим образом освещается в кн.: Maxime Kowalewsky, Die Цkonomische Entwicklung Europas bis zum Beginn der kapitalistischen Wirtschaftsforn, I, (Berlin, 1901).

146 Bloch, Feudal Society, I, 228.

147 Helen Cam, England Before Elizabeth (New York, 1994), 97.

148 Bloch, Feudal Society, I, 190–2.

149 Ibid., 196–98.

150 Ibid., 208–10.

151 Birgit Sawyer, Property and Inheritance in Viking Scandinavia: The Runic Evidence (Alingsas, Sweden, 1988), 16.

152 Henry Pirenne, Medieval Cities (Princeton, 1946),131–32.

153 Cited by John Hine Mundy in R. W. Davis, ed., The Origins of Modern Freedom in the West (Stanford, Calif.,1995), 113.

154 По материалам Robert von Keller, Freiheitsgarantien fьr Per­son und Eigentum im Mittelalter (Heidelberg, 1933), 86–238; см. также: Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, II, 576–79.

155 John H. Mundy, Introduction to Henry Pirenne, Early Demo­cracies in the Low Countries (New York, 1963), xxvi.

156 Weber, General Economic History, 318.

157 George H. Sabine, A History of Political Theory, rev. ed. (New York, 1955), 403–41,

158 J. H. Elliott, Imperial Spain, 1469–1716 (London, 1963), 73.

159 Jean Bodin, The Six Bookes of a Commonweale (Cambridge, Mass., 1962), 651–53.

160 Reinhold Schmid, Die Gesetze der Angelsachsen (Leipzig, 1858), 506.

161 Barbara Suchy in Uwe Schultz, ed., Mit dem Zehnten fing es an (Mьnchen, 1986), 116.

162 Ingvar Andersson, Schwedische Geschichte (Munchen, 1950), 237.

163 J. P. Sommerville, Politics and Ideology in England, 1603–1640 (London, 1986), 160–3. См. ниже в главе 3.

164 J. L. M. de Gain-Montagnac, ed., Mйmoires deLouis XIV, йcrits par lui-mкme, I (Paris, 1806), 156.

165 Sir William Blackstone, Commentaries on the Laws of England, Book I, Chapter 2, 15th ed. (London,1809), 170.

166 Kirk H. Porter, A History of Suffrage in the United States (Chi­cago, 1918), 2–3. См. также: Chilton Williamson, American Suffrage (Prince­ton, 1968).

167 Charles Seymour and Donald Paige Frary, How the World Votes, I (Springfield, Mass., 1918), 4–180.

168 Porter, History of Suffrage, 7–13.

169 Ibid., 109.

170 Jennifer Nedelsky, Private Property and the Limits of American Constitutionalism (Chicago and London, 1990), 18–19.

171 James A. Henretta, The Evolution of American Society (Le­xington, Mass., 1973), 88–112; Williamson, American Suffrage, 20–61.

172 Guido de Ruggiero, The History of European Liberalism (Bos­ton, 1961), 159, 177.

173 Карл Маркс, Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г. [Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Сочинения, т. 7 (Москва, 1956), стр. 10.]

174 Peter-Christian Witt in Schultz, ed., Mit dem Zehnten, 191–93; G. Schmцlders in ibid., 248.

175 Thomas Erskine Holland, The Elements of Jurisprudence, 12th ed. (Oxford, 1916), 82.

176 Orlando Patterson, Freedom, I (New York, 1991), 48. Автор счи­­та­ет, что первым ученым, обратившим внимание на такого рода взаи­мосвязь, был Макс Поленц. Ibid., 79.

177 Herodotus, Persian Wars, Book V, Chapter 78. [Геродот, История, перевод Г. Стратановского (Ленинград, 1972), стр. 260.]

178 Thucydides, History of the Peloponnesian War, II, xli, Loeb Classical Library (Cambridge, Mass., 1991), I, 331. [Фукидид, История, перевод Г. Стратановского, А. Нейхарда, Я. Боровского (Ленинград, 1981), стр. 81.]

179 Finley, Ancient Economy, 28–29. (Курсив мой.)

3. Англия и рождение парламентской демократии

Свобода обитает в каком-нибудь кон­кретном предмете, и каждый народ находит для себя некий излюбленный предмет, который ввиду его важности ста­новится для этого народа мерилом счастья. Позвольте Вам напомнить, сэр, что с древнейших времен в (нашей) стране великие сражения за сво­боду развертывались главным образом вокруг вопроса о налогообложении.

Эдмунд Бёрк1 

Англия — родной дом парламентской демократии, и поэтому история ее политического развития представляет всеобщий интерес: А. Ф. Поллард, специалист по истории конституций, назвал парламент величайшим вкладом Англии в цивилизацию2. Богаты ее архивы, и высочайшим качеством отмечена литература, посвященная ее конституционному развитию. Англия ни в коем случае не есть страна, принадлежащая к числу других себе подобных; действительно, во многих отно­шениях она есть страна особая и беспримерная, и таковой ее издавна считали и сами англичане, и иностранцы. Сэр Джон Фортескью, писавший в пятнадцатом столетии, и сэр Томас Смит веком позже уже вполне сознавали различие между современными им Англией и государствами на континенте. Не надо усматривать здесь проявлений шовинизма, ибо, стоит заметить, этот взгляд разделяли многие посещавшие страну чужеземцы. Монтескьё говорил об англичанах как о самом свободном народе в мире, потому что они ограничили власть короля законом3. Вольтер находился под тем же впечатлением и писал об англичанах как о “единственном народе в мире, сумевшем противостоять королям и установить пределы их власти, и добившемся в ряде битв создания мудрой системы правления, при которой Государь полновластен делать добро, но в то же время ограничен в возможностях творить зло...”4.

Англия была первой страной мира, где образовалось на­цио­­нальное государство; она же прежде других институа­ли­зи­ро­вала зачаточную демократическую практику германских племен. Она, таким образом, представляет собой лабораторию, где выявляется, какие условия наиболее благоприятствуют развитию политической свободы и утверждению граждан­ских прав.

Почему и как парламент, представляющий всех жителей страны, восторжествовал над короной и обеспечил народу пра­ва и свободы, вызывавшие восхищение остальной Европы? Конституционная история Британии — это история превращения парламента из прислужника короны (с одиннадцатого по пятнадцатый век) в ее партнера (с шестнадцатого до на­чала семнадцатого века) и, наконец, в ее господина (после 1640 года)*. По ходу дела распределение богатства между
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* Я хорошо знаю, что после появившейся в 1931 году книги Бат­тер­филда “История глазами вигов” [H. Butterfield, The Whig Inter­preta­tion of History] среди английских историков стало модно отме­тать как пристрастную и ущербную теорию неумолимого роста парламентской власти. Эта книга явила собой блестящий пример ученого ревизионизма, но она не выдерживает критики. Перечитав­шему ее полвека спустя Г. Р. Элтону она показалась “удручающе жид­кой” — “очерком, которому поистине недостает содержания и особенно недостает истории”. [G. R. Elton, Studies in Tudor and Stuart Politics and Government, IV (Cambridge, 1992), 273.] Не подлежит сомнению, что многие историки-традиционалисты заходили чересчур далеко в изложении парламентской истории как истории, заполненной исключительно борьбой с короной, и в изо­бражении парламента как единственного носителя добра. И все же неспециалисту, который смотрит на конституционное развитие Анг­лии со стороны и сопоставляет его с развитием, например, Рос­сии, традиционное толкование представляется убедительным. Беда “ревизионизма” в большинстве случаев состоит в том, что частные отклонения и исключения он воспринимает не как оттенки явлений, а как самую их сущность; поэтому выдает он главным образом нападки на взгляды других, но собственных содержательных точек зрения не предлагает. Дж. П. Кейнон, сам сторонник ревизионист­ской школы, соглашается, что на смену “Истории глазами вигов” не нашлось ничего “внушающего доверие”. [J. P. Kenyon, Stuart Eng­land (London, 1978), 9.] То же относится к пересмотру взглядов на английскую гражданскую войну. [Richard Cust and Ann Hughs, eds., Conflict in Early Stuart England (London and New York, 1989), 11.] Введение, предпосланное этой книге ее редакторами, содержит доб­ротную критику английского исторического ревизионизма.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------
короной и ее подданными играло решающую роль, поскольку упадок королевской власти сопровождался сокращением вла­дений короля и получаемых от них доходов. Богатства английской короны растаяли, потому что из-за войн, излишеств двора, плохого управления королевскими поместьями и инфляции ее расходы были больше доходов. Уменьшение собственных доходов ставило королевскую власть во все бульшую зависимость от сборов пошлин и налогов.

Оскудение казны имело важные политические последст­вия, ибо на сбор таможенных пошлин и большинства налогов требовалось согласие парламента. “Корона беднела и беднела, а вынужденная обращаться к парламенту, она оказывалась перед необходимостью поступаться конституционными правами в обмен на денежные средства”5. “Порогом, на кото­ром по­стоянно спотыкались короли, были деньги. Они требо­вали у народа звонкую монету, народ требовал у них свободы и реформы. Это и есть та красная нить, которая, если она вообще существует, проходит через всю парламентскую исто­рию Анг­лии”6. Действительно, как три с половиной столетия назад мудро заметил Джеймс Харрингтон, именно растущее богатство народа и все бульшая зависимость от него королевской власти принудили ее предоставить права и свободы подданным. Можно, таким образом, сказать, что конституционное развитие Англии шло под гром барабанов ее финансовой ис­тории. Это классический и наглядный пример того, как богат­ство част­ных лиц налагает ограничения на власть государства.


1. Англия до нормандского завоевания
Как и в других частях Римской империи за пределами Италь­янского полуострова, верховным собственником земли в Англии был император: местные жители обрабатывали ее по праву держателей имперского имущества7. За это право они вносили плату римским чиновникам.

С уходом римлян из Британии в середине пятого столетия остров неоднократно подвергался вторжениям банд англосаксонских варваров из Шлезвига-Гольштейна и Ютландии. У этих пришельцев базовой социальной ячейкой был клан; селились они кланами в составе свободных людей и многочисленных рабов. Землю поделили на королевские, частные и общественные владения; общественная доля, поглощаемая королевскими поместьями, неуклонно уменьшалась8. Частная земля оставалась в полной собственности владельца.

Хотя шестисотлетнюю интерлюдию между уходом римлян из Британии и ее завоеванием норманнами обычно рассматривают как долгий разгул анархии, в действительности именно к концу этого периода были заложены основы многих будущих институтов страны. В течение двух столетий, предшествовавших нормандскому завоеванию, когда Англия была объединена под властью единого монарха, по глубоко укорененной в варварских обществах традиции (см. ниже) от коро­лей требовалось не законы издавать, а охранять обычаи, что серьезно ограничивало их власть, ибо это означало для них невозможность вводить какие-либо перемены без ясно выраженного общественного одобрения*. Подобно другим германским правителям, англосаксонские короли управляли страной с помощью совета мудрых — уитенагемота (witena gemot или witan**), в который входили видные представители знати и церкви. Эти советы время от времени выбирали королей, в случаях крайней необходимости издавали законы и устанавливали налоги9. Важные решения выносились на одобрение народного собрания — фолькмота, который созывался дважды в году, вершил правосудие и рассматривал на­зревшие вопросы жизни общины. Присутствовать могли все свободные общинники. Мейтленд обращает внимание на то, что такая практика соответствует той, которая, по описаниям Тацита, преобладала в его время у германских племен и которая наблюдается у первобытных народов сегодня.***
-------------------------------------------------------------------------------------------------------

* Этот принцип соответствовал практике первобытных обществ в других частях мира, в которых, как говорит один антро­по­лог, “задача существующего управленческого аппарата состоит скорее в том, чтобы добиваться соблюдения традиционных норм и обычаев, чем в том, чтобы создавать новые прецеденты”. [Robert H. Lowie, Primitive Society (New York, 1920), 358–59.]

** Wita (мн. число witan) означает “мудрый”; gemot — “со­бра­ние”.

*** F. W. Maitland, The Constitutional History of England (Camb­ridge, 1946), 55–56; j. E. A. Jolliffe, The Constitutional History of Medieval England, 4th ed. (London, 1961), 25–29; Helen Cam, England Before Elisabeth (New York, 1952), 48. Читателю следует иметь в виду, что “германские” не означает “немецкие”. Это родовое понятие, которое охватывает этнически разные племена, покорившие Римскую империю и ставшие родоначальниками современных немцев, англичан, французов, скандинавов и т. д.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Английские короли даже и до нормандского завоевания не могли ни издавать законы, ни облагать подданных налогами без согласия “великих” своей земли и фолькмота10. Это пра­ви­ло, несомненно, имеет своим истоком усвоенное германскими племенами представление, что “законы остаются во влас­ти общества”, а король правит не как верховный владыка своего народа, а как его представитель*.

Наиболее вероятным объяснением тому, что эти германские традиции сохранились в Англии больше, чем на конти­ненте, является островное положение Англии, благодаря чему ее компактно проживающее население было физически отде­лено от негерманских народов Европейского материка, среди которых германцы селились и под чье влияние они вскоре попали.

Правление на основе согласия может возникать в различных условиях, коль скоро политически активное население эко­­номически самостоятельно и становится, таким образом, в известном смысле сувереном-партнером. Это мы видим в древ­ней Греции среди мелких, самостоятельно себя обеспечиваю­щих крестьян. Это распространено в обществах кочевников, живущих охотой и скотоводством, поскольку в таких общест­вах, построенных на основе родства, все взрослые муж­­чины считаются равными и обладающими одинаковыми правами на участие в решении вопросов, затрагивающих общие интересы. Такова отличительная черта всех родовых групп, будь то германские племена, описанные Тацитом, или американские ин­дейцы, или народы Африки11. Хотя тирания в пер­вобытных родовых сообществах не исключается, все же их политическая жизнь являет собой пример народного учас­тия в управлении12.

Основной организационной единицей покоривших Европу германских народов был клан сородичей, считавших себя потомками общего предка. Высшая власть принадлежала со­б­ранию воинов, решений которого не смел отменить председательствовавший на нем вождь. Собрание решало вопросы войны и мира и распределяло землю13.

Такое положение сохранялось до тех пор, пока племена и кланы вели кочевой или полукочевой образ жизни.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* Jolliffe, Constitutional History, 23–24, 41–42. Однако Герберт Баттерфилд в своей “Истории глазами вигов” (32) отметает это пред­ставление как миф, сочиненный юристом семнадцатого века сэром Эдвардом Куком.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Но ког­да главным занятием этих племен стало земледелие и они при­няли оседлый образ жизни, демократические процедуры, действовавшие в рамках рода, стали применяться в границах территории. Случилось это не вдруг: германские захватчики Англии, поселившиеся родственными кустами, сначала следовали своим родовым законам14. То же самое надо отнести и к варварам-завоевателям материковой Европы, которые, как мы выше отмечали, следовали не римскому праву, гос­под­­­­ст­вовавшему в покоренных ими землях, а собственным “вар­вар­ским” законам. Постепенно, однако, территориальный принцип брал верх, и законы господствующего племени ста­нови­лись законами земли15. Только это и позволяет объяснить, каким образом столь дикие юты, англы и саксы смогли зало­жить основы представительной власти в покоренной ими Англии.

Переход от родовой организации к территориальной произошел в Англии к концу девятого столетия, в годы правления Альфреда Великого, с введением порядка налогообложения, базой которого стали графства (shires), а не племенные группы*. Дж. И. А. Джоллиф, специалист по истории кон­сти­­туционного развития, назвал его самым глубоким сущ­ностно­образующим сдвигом во всей английской истории, потому что он сделал возможным слияние различных общин в единую нацию и единое государство16. Именно тогда родилось современное государство — учреждение, притязающее на ­об­щую власть над всеми жителями данной территории. В ­случае с Англией государство выросло из сообщества свободных людей, и этой своей природе оно никогда не из­меняло.

Общественные заботы в англосаксонское время в значительной мере касались собственности. Есть свидетельства, что до нормандского завоевания частная земельная собственность в Британии была обычным делом и владельцы земли обладали полным правом на ее отчуждение17. По Мейтленду, об этом идет речь и в
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* Keith Feiling, A History of England (New York etc., 1950),
67–68. Это перекликается с тем, что произошло в Спарте в седьмом веке до н. э. [Chester G. Starr, Individual and Community (New York and Oxford, 1986), 55–56.] Это было также подобием реформ Клис­фена в Афинах (570–508 годы до н. э.), связавших право гражданст­ва с местом жительства, а не с принадлежностью к клану.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


самом раннем из английских правовых документов, относящемся ко времени правления короля Этель­берта (ок. 600 года)18. Фольксмоты также уделяли много внимания этому предмету, улаживали споры владельцев земли и боролись с преступностью, в том числе с хище­ниями19.

Что касается налогообложения, то здесь действовал принцип, который сохранялся, по крайней мере в теории, до сере­­дины семнадцатого века и устанавливал, что обычные те­кущие расходы, как личные, так и государственные, английские ­ко­­роли покрывали за счет поступлений от их собственных ­вла­дений и сборов за отправление правосудия. Считается, что при необходимости получить дополнительные налоговые по­ступления им надо было заручиться согласием уитенаге­мота. Но такие дополнительные налоги были столь редки, что, по су­ществу, какие бы то ни было сведения о них отсутствуют20.


2. Правление норманнов
Ко времени нормандского завоевания земельные владения королевского дома были велики, как никогда21. Завоеватели отменили земельную собственность, полученную на правах аллода. Прежние собственники, если им разрешалось сохранить владение, становились главными
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации