Лурье С. Психологическая антропология: история, современное состояние, перспективы - файл n1.doc

приобрести
Лурье С. Психологическая антропология: история, современное состояние, перспективы
скачать (3064.5 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc3065kb.10.06.2012 07:29скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

Культурные константы никогда не осознаются человеком. Они — инструмент упорядочения и рационализации опыта, полученного из внешнего мира. Та картина мира, которая выстраивается в сознании людей на их основе, может быть подвергнута критике, но сами культурные константы никогда не становятся для человека предметом суждений, просто потому, что он их не видит. Здесь свою роль играют защитные механизмы человеческой психики. Благодаря их действию культурные константы никогда не обнаруживают своего содержания непосредственно в сознании своих носителей; они всегда всплывают лишь в виде представлений по поводу каких-то определенных проблем или объектов, то есть в форме максимально конкретизированной. Проходя через защитный барьер человеческой психики культурные константы как бы дробятся: в зону сознания они вступают не как правило, общее для множества самых различных явлений, а как представление о наиболее удобном способе действия в данном случае. Более того, формы конкретных проявлений культурных констант могут быть столь пестры, разнообразны, что увидеть за ними общую закономерность порой действительно трудно. Многообразие форм проявления культурных констант обеспечивает их максимальную неуязвимость. В случае   очевидного противоречия культурных констант реальности под угрозу ставятся не сами этнические константы, а конкретные формы их выражения. Некая поведенческая норма может быть откинута индивидом или обществом как несостоятельная, но бессознательная подоплека этой нормы остается незадетой и найдет свое отражение в других формах. В период смены модификаций традиционного сознания культурные константы просто меняют свою одежду.

Наполнение культурных констант конкретным содержанием представляет собой сцепление бессознательных образов с фактами реальности, или, если говорить на языке психоаналитиков, представляет собой   трансфер — перенос бессознательного комплекса на реальный объект. Это сцепление может быть более или менее прочным и сохраняется до тех пор, пока данный объект может нести такого рода нагрузку внутри картины мира, и опыт этноса не начинает явно расходиться с реальностью. Тогда последует новый трансфер — на другой объект. Так происходит формирование конкретного «образа защитника» и «образа врага» (безразлично, персонифицированных или нет). Аналогичным образом происходит явление, которое можно назвать   автотрансфером : человек приписывает себе те качества, которые заложены в бессознательном «образе себя» (концепции «мы» и концепции «я«). Из поток материала черпаются новые элементы , ранее остававшимися незамеченными, игнорируемыми и они   становятся значимыми система, а то, что раньше составляло содержание значимых систем, либо сохраняет свой статус, но уже как история и археология, либо, отбрасываясь, превращаются в поток материала .

В каждом случае трансфер и автотрансфер совершаются синхронно, так что на реальную действительность переносятся не только характеристики бессознательных образов, но и их диспозиция и взаимодействие. Таким образом, постоянной чертой любой картины мира, присущей социокультурной системе в различные исторические периоды, является ее баланс: соотношение «сил добра» и «сил зла» не меняется . Такой баланс во многом определяет «карту» картины мира: если внешняя угроза возрастает, то соответственно либо увеличивается представление о собственном могуществе, либо дополнительная психологическая нагрузка падает на «образ защитника» в любой его форме. Последнее зависит, в свою очередь, от имеющихся в наличии потенциальных объектов трансфера и от диспозиции «образа себя» и «образа защитника». Структура отношений между бессознательными образами переносится на реальный опыт и определяет способ действия людей. Они действуют в соответствии с перенесенными ими на себя качествами, в рамках представления о коллективе и его внутренних качествах и связях, заложенных в их бессознательном.

Тот объект, на который совершается трансфер , становится особо значимым в данном варианте традиции (или в нескольких вариантах: иногда трансферы могут быть очень прочными и сохраняться сотни лет). Вокруг объектов трансфера и организуются все прочие элементы реальности, образуя в картине мира полюса «добра» и «зла» и » нейтральное поле » — «поле действия». К этим значимым объектам стягиваются все смысловые связи картины мира , они же задают сюжет в жизни общества, поскольку через их посредство на реальную действительность проецируется тот конфликт между «источником добра» и «источником зла», который представлен в данной культуре. Эти объекты становятся ключевыми на арене действия, как бы точками отсчета.

В своей совокупности культурные константы представляют собой как бы первичную формализованную модель действительности , или точнее было бы сказать, модель действия сообщества людей (образа «мы») в мире. При этом и сама социокультурная система подлежит восприятию через определенные парадигматические формы — как и любой другой объект, находящийся в мире. Поэтому модель действия человека (или сообщества людей) — это модель человеческого взаимодействия, модель внутрикультурного взаимодействия, самоорганизации .

Трансфер может пониматься в двояком значении. С его помощью выстраиваются конкретные культурные сценарии, коим нет числа, и некий глобальный сценарий, который мы называем « картиной мира» . При этом следует отметить, что если культурные константы мы не можем определить как схемы в принятом сегодня толковании этого термина, то реальности относящиеся к картине мира, как она представлена в психике человека, являются именно схемами - то есть, когнитивными структурами, внутри которой происходит интерпретация мира. Важной характеристикой схем является то, что они допускают ранг возможностей. Схема является процедурным средством, которое человек использует, чтобы осуществить интерпретацию; они не есть что-то проинтерпретированное, даже если данный результат интерпретации является типичным и встречается часто. Кроме того, схемы интенциональных объектов (в нашей модели — объектов трансфера культурных констант) сами обладают мотивационным действием. Когниция схемы предполагает прямой путь связывания культурных и психологических процессов . Культура является одним из важнейших источников   человеческих схем и схемы играют центральную роль в большинстве психологических процессов. Схема является способом связи культуры с другими психологическими процессами, которые более или менее прямо влияют на деятельность людей.

Чем в этом случае являются культурные константы? Их можно определить   как когнитивные артефакты, мотивационные схемы и фиксированные установки , определяющие целостный модус личности. Однако все эти три определения являются скорее производными. Мы определяли их также как интериоризированный обобщенный культурный сценарий , который детерминируют пять выделенных нами выше типов артефактов: материальных артефакты (поскольку только в контексте обобщенного культурного сценария они приобретают свои значения), идеальные артефакты, когнитивные артефакты, представляющие собой репрезентацию или схему объекта в голове человека, модели действия с артефактами и «интенциональные миры», а также культурное пространство действия, включающее рамки действия — «образы», о которых мы говорили выше. Комплекс культурных констант в этом случае выглядит как культурно-дерминированный ментальный сгусток , который, выражаясь в интериоризированном обобщенном культурный сценарий , определяет всю деятельность человеческого мозга, является его « процессором ».

Следует подчеркнуть, что мы представляю «процессор» именно как обобщенный сценарий, специфичный для каждой культуры . Такой подход позволяет нам с легкостью разрешить два вопроса: тот, который касается проблемы контекста , и тот, который касается проблемы культурной трансмиссии . Поскольку сам процессор задает взаимосвязи и взаимодействия объектов, мотивацию и направленность деятельности человека уже в контексте объектов интенционального мира, то вопрос о том, как формируется культурный контекст отпадает сам собой. Вопрос о культурной трансмиссии решается относительно просто. Поскольку ребенок усваивает множество обыденных сценариев, отражающих принципы взаимодействия между людьми в его культуре, в его голове откладываются обобщенные черты, определяющие это взаимодействие. Причем принципы взаимодействия могут быть общими на микро и макро уровне. Есть общие черты в том, как человек осваивает купленный им участок земли и как народ осваивает приобретенную им в ходе военных действий территорию.

Все это крайне важно для построения модели функционирования культуры и культурно-обусловленной деятельности людей.

Теперь мы должны подойти к вопросу о «распределительной модели культуры». На основании культурных констант формируется совокупность отличающихся друг о друга картин мира. Ценностная ориентация является материалом, на основании которого кристаллизуется та или иная культура. Культурные константы не содержат в себе представления о направленности действия и его моральной оценки. Направленность действия задается ценностной ориентацией. Культурные константы и ценностная конфигурация соотносятся как способ действия и цель действия.

Каждая социокультурная система в какой-то мере адаптирует более широкую культурную традицию, но сами по себе культурные константы нейтральны по отношению к той или иной ценностной ориентации. Какую систему ценностей принимать — волен выбирать человек. Культура детерминирована потребностью человека в психологической адаптации , так же как деятельность по жизнеобеспечению социокультурной системы детерминирована его потребностью в физиологической адаптации к окружающей среде. Например, зрение также и физиологически, и психологически жестко детерминировано и существуют вполне определенные законы зрительного восприятия, но куда человеку смотреть — это его выбор. Таким образом, картину мира («интенциональный мир») можно рассматривать как производную от культурных констант, с одной стороны, и ценностей ориентации, с другой. Культурные константы неизменны на протяжении всей жизни данной социокультурной системы, а ценностная ориентация может меняться, она является результатом свободного выбора людей.

Наличие у различных членов социокультурной системы и их социально-функциональных групп различных ценностных ориентаций неизбежно ведет к тому, что социокультурная система не имеет единой картины мира - единого интенционального мира — а комплекс взаимосвязанных (имеющих один и тот же «каркас» — систему культурных констант) интенциональных миров. Например, в культуре может существовать некоторый константный с точки зрения технологических, внесодержательных характеристик «образ покровителя», но на кого этот образ будет перенесен, зависит от идеологических доминант носителей данных культурных констант. Другое дело, что при этом тот (или то — если речь идет о чем-то неодушевленном), кто служит объектом трансфера, видится через призму, которую формируют культурные константы.

С картиной мира связан и еще один компонент — культурная тема , являющаяся центральной для данного народа. Те понятия или институции , которые становятся культурными темами, так или иначе связаны с религиозными представлениями, характерными для той или иной культуры, или точнее было бы сказать, с формами социальной интеграции, получившими в данной культуре религиозной обоснование. Более правильно было бы рассматривать культурную тему (этос культуры) как тип устойчивого трансфера , который отражает парадигму « условия деятельности » в психике носителей культуры. Культурная тема, будучи результатом устойчивого (что вовсе не означает — неразрушимого) трансфера, включается в картины мира различных внутрикультурных групп , а, следовательно, в различные ценностные системы и в ходе истории народа могут представать в различных, вплоть да взаимопротивоположных интерпретаций . То или иное восприятие центральной культурной темы зависит от ценностных ориентаций членов социокультурной системы и их социально-функциональных групп.

Культура оказывается распределенной между своими носителями . Культурные константы посредством процесса трансфера переносятся на различные объекты действительности. Эти трансферы являются устойчивыми в большей или меньшей степени. В наибольшей — те, которые связаны с парадигмой «условия действия» и становятся доминирующими культурными темами общества. На базе одних и тех же культурных констант формируется целый комплекс картин мира, в каждой из которых эти культурные темы интерпретируются различным образом.

Мы видим, культура представляет собой довольно сложную систему. Можно предположить, что распределение культуры, основанное на единых культурных константах, расщепление культурной темы имеет свое функциональное значение . Если система культурных констант представляет собой одновременно и модель на основании которой носители культуры действуют в мире, и модель их взаимодействия друг с другом, то распределение культуры является чем-то вроде пускового механизма самоорганизации социокультурной системы . Деятельность в мире и самоорганизация — две стороны одной медали. Культурная система посредством динамического восприятия окружающего мира упорядочивает не только внешнюю реальность, но и себя в качестве компонента этой реальности.

Если в картине мира реальность предстает человеку как арена действия, то неудивительно, что она представляет собой систему, в который поддержание равновесия возможно только, если она находится в динамическом состояние . Вы упадете вместе с велосипедом, если будете без движения сидеть на седле, как если бы он был трехколесным. Если вы поставили ноги на педали, педали надо крутить.

Культурные модели (паттерны) , регулирующие характер активности членов социокультурной в мире и их взаимодействие между собой, следует назвать адаптационно-деятельностными сценариями . Он формируются на основе интериоризированного обобщенного культурного сценария , который преломляется соответствующим образом в конкретных ситуациях. Адаптационно-деятельностные сценарии различных внутрикультурных групп находятся во взаимодействии, в процессе которого для каждой из групп происходит коррекция объектов трансфера, а именно, снижение интенсивности «источника зла», усиление «образа мы» и «образа покровителя». Реализация адаптационно-деятельностных сценариев, присущих той или иной культуре, связано с «проигрыванием» на материале данной модели тех или основных аспектов культурной темы . Благодаря своей « драматизированной », диалоговой структуре , адаптационно-деятельностная модель строится на взаимодействии различных внутрикультурных групп и, следовательно, различных вариаций традиции. Адаптационно-деятельностный сценарий можно представить в качестве своеобразного алгоритма действия , а значит — своеобразного артефакта. Адаптационно-деятельностный сценарий, если так можно выразиться, технологичен. Она — алгоритм взаимодействия различных частей социокультурной системы , может реализовываться на самом различном материале, и за различными ее реализациями не всегда легко увидеть единое основание. Она лишена и какого-либо идеологического обоснования — люди действуют в соответствии с адаптационно-деятельностным сценарием потому, что им удобно действовать именно так. А уже постфактум они тем или иным способом обосновывают свои действия.

Если картина мира, производная от комплекса культурных констант, является принципиально динамичной системой, значит в ней заложено изначально конфликтное восприятие мира . Очевидно, в ней предзадан также и конфликт между «образом мы», и «источником зла». Но внутренне конфликтно и восприятие самой своей культуры , своего общества, поскольку оно не однородно и не встраивается так уж легко в «образ мы». Существование внутри социокультурной системы различных картин мира, имеющих в своем основание общие культурные константы, но различные ценностные системы, различные интерпретации основных культурных тем ведет к тому, что внутри социокультурной системы неизбежен конфликт .

Но раз система культурных констант задает определенные взаимоотношения различных частей социокультурной системы , то задается и сама структура этого конфликта, который оказывается «мотором», поддерживающим необходимый для выживания (а выживание, адаптация всегда понимается в неразрывной связи с расширением сферы деятельности) динамизм социокультурной системы. Это означает, что внутрикультурный конфликт функционален .

Это модель взаимодействия внутрикультурных социально-функциональных групп , в том числе и тех, которые находятся в конфликте между собой, и не могут иметь между собой никаких договоренностей, действуют синхронизировано, повинуясь ритмам   функционального внутрикультурного конфликта (что объясняется тем, что в основе всех частных сценариев действия лежит неосознаваемый членами социокультурной группы интериоризированного обобщенного культурного сценария, представленный в виде взаимодействия культурных констант и отраженный в картине мира каждой из внутрикультурных групп, составляющих социокультурную систему). Каждая группа действует сама по себе в своем «интенциональном мире» и, кажется, правая рука не знает, что делает левая. Акт за актом как бы разыгрывается драма , каждое действие которой кажется изолированным и не имеющим отношение к целостной структуре, но все вместе они приводят к созданию новых общественных институций, дающих социокультурной системе в целом возможность конструктивной деятельности . Конечно, для внешнего наблюдателя действия в соответствии с адаптационно-деятельностной схемой могут показаться излишне усложненными и многоэтапными. Но здесь встает вопрос не только рациональности действия, но и их психологической комфортности, а также интенциональной логике. Алгоритм действия членов социокультурной системы соответствует их восприятию мира. Поскольку в картине мира реальность всегда схематизирована, а значит, искажена, то и действия людей с объективной точки зрения могут быть непрямолинейными . Человеческое действие , становясь культурным феноменом (артефактом), должно быть вписано с общую структуру бытия, а потому его рациональность понятна только внутри логики данной культуры.

Любая идеология , принимаемая социокультурной системы, адаптируется им на основании тех же принципов, что и представления о природном окружении . И внешнее природное окружение, и воспринимаемая народом ценностная, идеологическая система с антропологической точки зрения явления одного порядка — это внешняя среда — природная и социокультурная. И то, и другое требует приспособления . И то, и другое в восприятие народа определенным образом рационализируется. Элементы и того, и другого могут становиться объектами трансфера этнических констант. Эти трансферы могут быть общими для всего социокультурной системы, а могут быть присущ только одной или нескольким из внутрикультурных групп. Становясь объектом трансфера культурных констант, идеология превращается в « декорацию », изображающую «поле действия» социокультурной системы.

Однако, когда мы имеем дело с живым этнографическим и историческим материалом, мы видим и чувствуем, что нарушение функционального конфликта часто вызывается тем, что та или иная форма существования социокультурной системы, тот или иной способ его функционирования, может быть, с точки зрения адаптации к окружающей природной и социальной среде почти безукоризненный, оказывается лишенным своего смысла , своей идеальной подоплеки , выраженной в основной культурной теме. А значит важна не только адаптационная функция внутрикультурного конфликта, но и тот факт, что через посредство этого конфликта обыгрывается некоторое существенное для социокультурной системы содержание . И само это опробование, » игра » с этими смыслами, «ценностями», также является компонентой внутрикультурного процесса.

Итак, подведем итоги. Что такое культура с точки зрения психологической антропологии? Это комплекс «значимых систем» различной степени сложности, как осознаваемых, так и неосознаваемых, то есть совокупность ментальных составляющих артефактов, сердцевину которых представляет обобщенный культурный сценарий (система культурных констант), ибо именно в связи с ним различные предметы и действия приобретают в культуре свое значение: от когнитивных схем различных вещей до событийных сценариев , от предметов, относящихся к материальной культуре , до алгоритмов действия с ними, от простых инструкций до сложнейших механизмов самоорганизации популяций носителей данной культуры (социокультурных систем), от « интенциональных миров » до « интенциональных личностей ». Ядро культуры - обобщенный культурный сценарий состоит, как и всякий сценарий, из компонентов, которые определяют цель, направленность, условие действия (причем условие действия является его важнейшим компонентом и эксплицитно часто выражается в качестве центральной культурной темы , этоса культуры ) и характер взаимодействия участвующих в его воплощении лиц. В соответствии с обобщенным культурным сценарием происходит распределение культурных ролей или распределение культуры . Он определяет характер восприятия действительности (модус интенциональности), и механизмы модификаций и трансформаций социокультурной системы , являющейся его носителем. Трансмиссия культуры их поколение в поколение осуществляется посредством усвоения огромного комплекса событийных сценариев и конденсации в психики человека основных принципов взаимодействия , характерных для данной культуры. Точно так же как ребенок предрасположен к усвоению языка, он предрасположен и к усвоению культуры и интериоризации ее центральных элементов. При этом мы исходим из того, что принципы взаимодействия на микроуровне и макроуровне коррелируют между собой . То, как человек оформляет лист своей рукописи имеет сходные элементы с тем как народ осваивает новое для него пространство. Все элементы связанные с центральным культурным сценарием представляют собой культурное поле — поле человеческой деятельности . Культура имеет адаптивную функцию , делая, посредством коррекции восприятия мир более комфортным для человека, деятельностную (мотивационную) функцию , представляя мир как объект деятельности человека, коммуникативную , превращающую мир в средство коммуникации и создавая условия для распределения культурных ролей и их адекватного взаимодействия, и функцию самоорганизации , представляющие социокультурной системе возможность реструктуализации в ответ на внешние изменения, вызовы или угрозы. Культура — принципиально динамическая система . В самом обобщенном культурном сценарии заложен функциональный конфликт , который позволяет социокультурной системе сохранять только динамическое равновесие , то есть находится в постоянной функционально-конфликтной коммуникации и взаимодействии внутрикультурных групп, что позволяет механизмам адаптации и трансформации находиться всегда в «рабочем» состоянии.

Социокультурная система представляет собой совокупность носителей данной культуры , которые объединены прежде всего общим интериоризированным обобщенным культурным сценарием , позволяющим им в любых ситуациях сохранять необходимый уровень коммуникации и взаимодействия. Именно нормальное функционирование функционального внутрикультурного конфликта и свидетельствует о дееспособном состоянии социокультурной группы (ибо в этом случае культура полноценно выполняет все свои функции), а круг лиц, способных принимать в нем участие, очерчивает границы социокультурной группы .

Перспективой развития антропологии нам представляется создание теории, которая не только объясняла бы культурно-обусловленное видение мира, влияние последнего на деятельность человека (или, наоборот, влияние деятельности на восприятие мира), соотношение между ментальными значениями и внешней реальностью, распределение культуры и ее адаптивные, мотивационные, коммуканиционные, распределетильные функции, но и, основываясь на фундаменте   культурно-психологического понимания человеческой психики, объясняла бы функционирование этноса как социокультурной системы, подвижной, живой, постоянно меняющейся, способной преодолевать кризисы и реструктурироваться в соответствии с актуальными потребностями. Следует подчеркнуть, что такая перспектива требует особой тщательности проработки понятия «культура», чтобы избежать скатывания в беллетристику типа постмодерна.

В учебном пособии мы подробно изложим историю формирования концепций и идей психологической антропологии и, еще более подробно весь спектр ее современных концепций, ее сегодняшние актуальные проблемы и сформулируем перспективы ее развития.

Раздел 1.

История антропологи (1910 - 1980гг.)

В поисках "национального характера"...

В сказке замечательного английского писателя Клайва Льюиса о стране Нарнии, где живут говорящие звери, гномы, великаны, барсук по имени Боровик утверждает: "Мы, звери, не меняемся".

Сказочные говорящие звери из поколения в поколение помнят что-то самое важное, свою сущность. А мы, люди?

То, что характер народа меняется с переменой социальных, политических, природных условий его существования, кажется бесспорным, и мы знаем бесчисленное множество тому примеров. Более того, меняется само восприятие мира, себя в мире, самосознание... Однако столь же бесспорно и то, что каждый народ, как бы не изменилась его жизнь, остается самим собой, и никто не сомневается, что те, кого мы видим сегодня, дети своих отцов и внуки своих дедов. Потому что говорят на том же языке? Потому что продолжают те же традиции? Потому что обрабатывают ту же землю? Только ли?

Что меняется в сознании народа со временем и что остается неизменным? Что остается неизменным, даже когда кажется, будто народ полностью переродился и притом очень быстро, за 2 - 3 поколения?

Вопрос, который мы ставим здесь, более сложен, чем это кажется на первый взгляд, поскольку невозможно в строгом смысле слова доказать, что "национальный характер", "этническая картина мира", "этнический менталитет" существуют в действительности и могут быть зафиксированы научными средствами.

Я, как и большинство культурных антропологов, идущих в своих исследованиях не от теории, а от эмпирики, пережила шок, связанный с осознанием того, сколь по-разному видят мир различные народы. "Первая заповедь, которая должна быть усвоена этнографом-практиком, - писала Маргарет Мид, - гласит: очень вероятно, что ты столкнешься с новыми, неслыханными и немыслимыми формами человеческого поведения" И это относится не только к экзотическим народам. Своеобычность видения мира и логики поведения народов, входящих в нашу собственную цивилизацию, с которыми сталкивается исследователь, погружаясь в изучение той или иной этнической культуры, изумляет еще больше, поскольку столь значительное разнообразие кажется здесь неожиданным.

Однако существование этнической специфики, имеющей самые различные формы выражения, - факт, который не должен был бы вызывать споров. Попытки литературного описания характеров различных народов идут от Феофраста и продолжаются до сих пор. Широко распространенное убеждение, что "члены различных наций имеют в целом некоторые общие психологические характеристики" могло бы быть неоспоримым, если бы между учеными существовало хоть маломальское согласие в том, о каких собственно "некоторых психологических характеристиках" здесь идет речь. "Наблюдение, что народы различны, - общее место. Но без ответа остается вопрос: действительно ли эти различия являются национальными различиями, то есть, характеристиками национальной популяции как целого? Являются ли эти характеристики специфическими для нации, то есть, разнятся ли они от одной нации к другой?" - задавали вопрос в шестидесятом году антропологи Х. Дайкер и Н. Фрейда. В конце же шестидесятых А. Инкельс и Д. Левинсон делали уже вполне пессимистичный вывод: "При нашем нынешнем ограниченном состоянии познания и исследовательской технологии нельзя утверждать, что какая-либо нация имеет национальный характер". Однако очевидно, что способность науки улавливать то или иное явление зависит от того, как ученый ставит свой вопрос. Поэтому задача состоит в том, чтобы понять, какие именно особенности "национального характера" в принципе могут поддаваться научной фиксации. Ведь несмотря на все разочарования и пессимизм предыдущих исследователей, принять за истину утверждение, будто "национальный характер" не более, чем фантом, кажется столь невозможным, что нам остается только вновь двинуться вперед и попытаться переформулировать вопрос психологической антропологии таким образом, чтобы на него можно было получить ответ. Прежде всего  посмотрим, как ставился вопрос до сих пор.

Чаще всего народы просто описывались. Различные авторы фиксировали свои впечатления об особенностях психологии того или иного народа. Однако характеристики одного и того же этноса, данные различными исследователями, были порой взаимоисключающими. И это относится не только к любительским запискам, но и к работам профессионалов высокого класса. Так, по поводу книги известного антрополога М. Мид "Как растут на Самоа", до сих пор считающейся классическим описанием культуры народа этих островов, в 1983 году появилась работа, доказывающая неверность оценки Мид психологии самоанцев. Автор работы объясняет ошибки исследовательницы специфическим подбором информантов, а также субъективным подходом к изучаемой культуре. Поскольку субъективностью восприятия страдают все, то ценность описательного подхода всегда сомнительна, хотя, по нашему мнению, любое описание психологии и быта народа может быть использовано антропологом как вторичный источник информации при условии, что в распоряжении ученого находятся несколько описаний исследуемого народа, сделанных с различных точек зрения. Но здесь следует помнить еще об одном обстоятельстве. Те черты, которые в какой-то период считались характерными для того или иного народа, со временем могут значительно измениться. Так, если в XlX и XX веках немцы имели прочную репутацию трезвомыслящего и практичного народа, то в XVlll веке они обычно воспринимались как романтики и мечтатели. Причем, по мнению Ганса Кона, речь здесь идет не об изменении восприятия немцев, а об изменении данной черты в характере народа. Таким образом, простое наблюдение ни в коем случае не даст нам понимания того, что является для данного народа действительно глубинным и неизменным, а что меняется в зависимости от обстоятельств.

Часто исследования "национального характера" связывались с изучением продуктов культуры того или иного народа (литературы, живописи,  кино,  философии). Считалось, что таким образом выявляется "гений народа", его уникальные качества. Так, многие очерки русской души основывались на романах Достоевского. Главным недостатком этого метода является то, что исследователь имеет дело исключительно с психологией элиты народа, и именно в ней видит выразителя "национального характера". Но, даже если элита воплощает в себе ценности, присущие народу в целом более ясно и полно, чем его другие слои (что само по себе проблематично), это еще не дает нам права говорить о "национальном характере", поскольку встает вопрос об отношении ценностей элиты и ценностей простолюдинов в рамках одного и того же этноса. Так, Роберт Редфильд различает "большую традицию рефлексирующего меньшинства и малую традицию большинства, не склонного к рефлексии", то есть традицию "школ и храмов" и традицию деревенской общины. Однако взаимосвязь этих традиций не вполне ясна, и для ее определения нужна серьезная теоретическая база, которая сегодня отсутствует. Из характера Татьяны Лариной, несмотря на всю ее "русскость", невозможно вывести характер русской крестьянки из родовой деревни Лариных, и сколь ни соблазнительно принять тот факт, что немецкая философия является национальной немецкой логикой, остается большой вопрос: в каком отношении она стоит к логике немецких крестьян?

            Фактическое начало научным исследованиям национальных различий положила американская историческая школа, основанная в первой четверти нашего столетия Францем Боасом (1858 - 1942). "Современная антропология началась с Франца Боаса. Сам же он начал с научного скептицизма, которому подверг традиционные направления изучения человека, высвечивая и отвергая ложное и недоказуемое, требуя возвратиться к эмпирическим исследованиям и начать с установления элементарных истин, таким путем открывая новые подходы и создавая новые методы". В отличие от приверженцев господствовавших тогда в общественных науках эволюционной и диффузионистской школ, Боас рассматривал каждую культуру в ее собственном историческом и психологическом контексте, как целостную систему, состоящую из множества взаимосвязанных частей. Он не искал причин, почему та или иная культура имеет данную структуру, считая это результатом исторического стечения обстоятельств, и подчеркивал пластичность человека, его податливость культурным воздействиям. Следствием этого подхода явился культурный релятивизм: понятия в каждой культуре уникальны, а их заимствования всегда сопровождаются переосмыслением. Последовательница Боаса Рут Бенедикт сомневалась даже в осуществимости кросс-культурных исследований.

Первое время это направление, которое в 20-ые годы стало именоваться "Культура и Личность", производило впечатление атомистического, исследующего лишь фрагменты культуры, хотя его приверженцам изначально было ясно, что культура представляет собой нечто большее, чем сумму своих частей, и что два общества, на первый взгляд похожих, могут иметь культуру, организованную совершенно различным образом. Практически основной задачей психологической антропологии стал поиск концепции внутрикультурного интегратора.

В этом разделе я буду последовательно знакомить вас с различными концепциями, возникавшими в рамках психологической антропологии или областях антропологии, тесно с ней связанных, но мой рассказ будет похож на рассказ о последовательной цепи научных неудач. История этнопсихологии – это история проб и ошибок, самых разнообразных попыток объяснить, какое место психология занимает в культуре народа, как осуществляется связь между психологией и культурой. В качестве внутрикультурного интегратора были последовательно предложены “этос культуры” Рут Бенедикт, “основная личностная структура” (А. Кардинер и Р. Линтон), “модальная личность” (К. ДюБуа), модальная личностная структура (А. Инкельс и Д. Левенсон) и целый ряд других. Однако все эти концепции оказывались в большей или меньшей мере неудачными.  Предлагаемые схемы становились все более сложными, но они отвечали только не некоторые из волновавших исследователей вопросов. Я не знаю другую гуманитарную науку путь который был бы столь трагичен. Ведь речь шла не о конкуренции концепций, а их последовательной смене, по меньшей мере раз в десятилетие, а то и чаще, смене парадигм, которую признавали и сами авторы предшествующих парадигм и приведшей многих их них к пессимистическим выводам. Ведь даже те концепции, которые по всей логике здравого смысла, должны были приводить к более или менее адекватным объяснениям в результате оказывались столь не убедительными, что к семидесятым годам большинство антропологов пришло к выводу, что психологии вовсе нет места в антропологии и связь между психологией и культурой покрыта мраком, рассеять который невозможно. Даже существование непосредственной связи между практикой детского воспитания и структурой личности А это казалось самоочевидным) доказать не удалось, и сама эта связь в конце концов была поставлена под сомнение. "Возможно, - замечают Рудольф и Феликс Киссинги,- обучение культуре протекает не столько в рамках воспитательной практики, сколько вопреки ей", и уж во всяком случае очевидно, что "последующие ступени образования не просто добавляют какое-то новое содержание в уже заданную структуру психологического типа обучающихся, но изменяют саму эту структуру".

Но при этом становилось неубедительным и само понимание культуры.

Антропология первых двух третий нашего столетия развивалась так: ряд последовательных попыток найти внутрикультурный интегратор, ту основу, которая придает культуре целостность – все эти попытки связаны и с установлением взаимосвязи культуры и психологии, отказ от психологического подхода, символическая антропология, изучение культуры только как системы значений, подлежащих интерпретации – и в ответ на это – постмодернистская критика, которая ставит под вопрос уже саму возможность изучения культуры. В восьмидесятые годы дело доходит до того, что многие гуманитарные ученые, наблюдая бесплодные барахтанья антропологов, отказываются уже вовсе понимать культуру как научное понятие.

Однако еще за несколько лет до этих споров было опубликовано очень интересное и чрезвычайно ценное, на наш взгляд, исследование Роберта Редфильда об отличии мировоззрений крестьян разных народов. В частности, он показал, как разнится отношение крестьян к земле. На наш взгляд, правда присутствует и в позиции Форстера, и в позиции Редфильда, поскольку в любом конкретном случае этнические характеристики перекрещиваются с социальными, на все это накладываются вдобавок политические, географические, климатические, хозяйственные и другие особенности существования этноса, что тоже определяет некоторые психологические характеристики его членов. Поэтому выделение собственно этнических особенностей представляется делом нелегким. И хотя для антропологи исследования Редфильда о многообразии крестьянских мировоззрений представляют особый интерес, точка зрения Форстера тоже должна быть принята во внимание, иначе, изучая ту или иную культуру, мы будем воспринимать, как национально характерные, черты, присущие социальному классу или культурно-географическому региону. В этом смысле утверждение приверженцев школы "Культура и Личность" о том, что одна и та же культурная черта имеет в различных культурах неодинаковый смысл - преувеличение. Но здесь для нас важно то, что та или иная культурная черта в какой-то культуре все-таки может иметь этот особый смысл. Но как его обнаружить? Для этого необходимо выделить этнические составляющие культуры и психологии этноса и представить их во взаимодействии с социальными, политическими и прочими составляющими. Используя существующие подходы, такую задачу не решить. Ведь социальное представляет собой пласт более поверхностный, чем этническое, и проявления его на эмпирически наблюдаемом уровне будут более интенсивными и, значит, легче фиксируемыми. На психологический склад личности влияют и ее биологические особенности, и индивидуальные обстоятельства жизни, которые в своей совокупности могут быть названы словом "судьба". Поэтому, на наш взгляд, попытки выделить модальную личность в той или иной нации и даже нескольких модальных личностей были изначально обречены на неудачу.

            Но в действительности все обстоит еще сложнее. Культура преломляется в каждом индивидууме по-разному, и это не случайный, а закономерный процесс, как мы покажем в дальнейшем. Культура как бы распределяется между ее носителями. Причем распределение это функционально и имеет внутрикультурную обусловленность. Внутри единой этнической культуры мы можем встретить слои, психологические характеристики которых будут совершенно различны, а установки прямо противоположны, но все они вместе служат поддержанию целостности культуры.

            Поэтому, прежде чем начать научный поиск мы должны четко уяснить, что мы ищем. Здесь очень важно еще и то, что любая культурная черта проявляется только в контексте своей культуры, а вынутая из нее оказывается не более, чем абстракцией. Например, принято считать, будто немцы любят порядок, а русские нет. Мы полагаем, такое утверждение нельзя доказать эмпирически, а исследование показало бы, что в одних и тех же социальных слоях и у немцев, и у русских любовь к порядку примерно одинаковая. Вопрос в том, какие сферы жизни народ упорядочивает, а какие нет. Так, один русский публицист описывает ужасную беспорядочность нумерации домов и квартир в Берлине (в частности, на Клайнштрассе) еще в середине нашего века, тогда как нумерация домов и квартир в Санкт-Петербурге (Ленинграде) давно уже была почти безукоризненной.

Это один из тех вопросов, на которые антрополог должен давать ответ. Здесь невозможно гадать, здесь надо представлять общую конфигурацию этнической культуры. Кроме того, известно, что образ жизни народа меняется, а вместе с ним меняется психология народа, его установки и ценности, иногда даже до неузнаваемости. Создается впечатление, будто предмет исследования постоянно ускользает  из рук. Так, Х. Файф прямо утверждал, что целостное понятие национального неуловимо, поскольку нация изменчива. Но перед антропологом встает задача показать, что преемственность сохраняется, и не только культурная, но и психологическая, меняются только формы выражения глубинных установок, но не их содержание.

На этом моменте надо было либо вообще признать антропологию лженаукой, сохранив за ней только описательную роль, либо взяться за дело заново и пересмотреть все свои исходные понятия. Антропологи пошли вторым путем. И если сейчас до сих пор нет вполне убедительных и законченных, внутренне увязанных концепций этнопсихологии, то мы имеем вновь ряд интересных совершенно новых подходов, которые имеют много шансов сложиться в добротную, внутренне непротиворечивую и адекватно объясняющую эмпирические факты научную теорию. При этом этнопсихология становится откровенно междисциплинарной наукой, она обращается за знаниями к целому ряду других наук, а кроме того, приступает к реинтерпретации некоторых из этих других наук. Так скажем, если никаким способом не удается проиллюстрировать связь психологии и культуры, то следует пересмотреть не только понимание культуры, но и современную трактовку психологии, поискать альтернативные варианты.

Да, сегодня состояние научных поисков в этой области большинство ученых характеризует как кризисное. Однако это вовсе не означает, что в ходе исследования психологических особенностей в поведении, в стиле мышления, в мировоззрении, в особенностях восприятия и реакций членов различных этносов не было сделано никаких существенных открытий или было высказано мало плодотворных гипотез. Знание этих открытий и гипофиз необходимо нам для понимания теоретических положений, составляющих основу исторической этнологии, а потому мы должны внимательно проследить историю поиска тех составляющих “национального характера”, которые можно было бы считать присущими всем носителям данной культуры и определить как внутрикультурный интегратор.

Это тем более важно, что в процессе становления психологического направления в этнологии было высказано немало интереснейших научных идей, которые на время были забыты, но которые необходимы для формирования современного историко-антропологического подхода. Анализ причин кризиса психологической антропологии так же поможет нам в выработке этнологического инструментария, пригодного для анализа исторических явлений. Именно поэтому мы считаем необходимым прежде чем перейти к изложению концепций, относящихся собственно к исторической этнологии внимательно проследить всю историю этой научной школы, а не довольствоваться только рассмотрением ее последних достижений.

Необходимо сделать одну терминологическую оговорку. В процессе своего развития психологическое направление в этнологии несколько раз меняло название, сохраняя при этом концептуальную преемственность. Оно именовалось сначала Исторической школой Франца Боаса, затем школой Культура и Личность, затем исследованием “национального характера”, а с шестидесятых годов по наше время — психологической антропологией, или, реже, этнопсихологией. В нашем рассказе мы проследим эту преемственность. Хоты следует оговориться, что мы будем называть психологической антропологией все данное направление на протяжение всей истории его развития. Право на это нам дает тот факт, что все жившие в начале шестидесятых годов крупные представители этой школы без возражений восприняли новое самоназвание.

Начнем с первых лет зарождения психологической антропологии, а именно того времени, когда ряд ученых отверг господствующие в то время научные парадигмы (эволюционизм, теорию культурной диффузии) и предложил совершенно новые подходы к изучению жизни различных народов.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27


Культурные константы никогда не осознаются человеком. Они — инструмент упорядочения и рационализации опыта, полученного из внешнего мира
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации