Репина Л.П. Гендер в истории: проблематика и методология исследований - файл n1.doc

приобрести
Репина Л.П. Гендер в истории: проблематика и методология исследований
скачать (123.5 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc124kb.08.07.2012 01:04скачать

n1.doc

Автор: Л.П.Репина.

Содержание

ВВЕДЕНИЕ


Гендерная история как часть нового междисциплинарного научного направления – гендерных исследований женщин — сформировалась на Западе в конце 1970-х — начале 1980-х годов. Еще в 60-е годы, когда в рамках бурно развивавшегося женского движения новый импульс получило стремление придать феминистскому сознанию собственную историческую ретроспективу, многие молодые историки стран Западной Европы и Америки, подобно другим гуманитариям и обществоведам, избравшим объектом своих изысканий женщину, стали заниматься историей женщин, обоснованно полагая, что изучение прошлого, как и анализ современности, должно опираться на информацию, касающуюся обоих полов. Сначала их исследования, призванные восстановить справедливость в отношении "забытых" предшествовавшей историографией женщин, воспринимались научным сообществом скептически, причем не только историками-традиционалистами, но и многими социальными историками, не признававшими за различиями пола определяющего статуса, аналогичного таким ключевым инструментам социальной детерминации, как класс или раса. Но этот гиперкритицизм лишь подливал масло в огонь борьбы против "мужского шовинизма" и стимулировал развитие "женской истории", причем особенно в ее радикально-феминистской форме.

Однако параллельно с этим шел активный теоретический поиск и процесс "академизации феминизма", который постепенно привел к прочной институционализации нового направления в общественных и гуманитарных науках. Поворот в общественном и профессиональном сознании, который произошел во второй половине 70-х годов, снял множество преград субъективного толка. К началу 1980-х высшие учебные заведения западных стран, включившие в свои программы курсы женской истории, насчитывались уже сотнями, а многие десятки из них предоставляли студентам возможность специализироваться в этой области.

За последние четверть века история женщин пережила невероятный бум. Сегодня публикации по этой тематике имеют свою постоянную рубрику уже в десятках научных журналов, ежегодно выходит в свет множество исследований по всем периодам и регионам, а также обобщающие работы разного уровня, освещающие практически все вопросы, имеющие отношение к жизни женщин прошедших эпох. Библиографию по этому вопросу можно найти в моей статье "История женщин сегодня"(1). Историки анализируют судьбы женщин прошлого и исторический опыт отдельных общностей и социальных групп, соотнося эти индивидуальные и групповые истории женщин с общественными сдвигами в экономике, политике, идеологии, культуре. Со временем ставятся все новые проблемы, разрабатываются специфические категории и понятия. Разработка проблематики, методологии и концептуального аппарата "истории женщин" осуществляется благодаря широкому междисциплинарному сотрудничеству представительниц всех социально-гуманитарных наук, теоретиков и практиков феминистского движения.

До середины 70-х годов господствовала установка — "восстановить историческое существование женщин", написать особую "женскую историю". Приверженцам этого направления удалось раскрыть многие неизвестные страницы истории женщин самых разных эпох и народов, но такой описательный подход очень скоро обнаружил свою ограниченность: он мог привести к созданию так называемой "her-story" ("ее истории"), обреченной в лучшем случае на параллельное существование с той, по существу дискриминировавшей женщин, историографией, которую феминистки небезосновательно называли "his-story" ("его-историей"). Но в отсутствие последовательной ориентации на совмещение двух версий истории в единую интерпретацию, необходимых для этого теоретических схем и специальной исследовательской программы, возникали новые барьеры, которые лишь усугубляли изолированное положение "женской истории".

Представительницы второго направления, которое выдвинулось на первый план в середине 1970-х годов, стремились объяснить наличие конфликтующих интересов и альтернативного жизненного опыта женщин разных социальных категорий, опираясь на феминистские теории неомарксистского толка, которые вводили в традиционный классовый анализ фактор различия полов и определяли статус исторического лица как специфическую комбинацию индивидуальных, половых, семейно-групповых и классовых характеристик(2). Для представительниц этого направления способ производства и отношения собственности остаются базовой детерминантой неравенства между полами, но реализуется она через определенным образом организованную систему прокреации и социализации поколений в той или иной исторической форме семьи, которая сама представлена рядом социально-дифференцированных структурных элементов, отражающих классовые или сословно-групповые различия.

На рубеже 70-х и 80-х годов обновление феминистской теории, расширение методологической базы междисциплинарных исследований, создание новых комплексных объяснительных моделей не замедлило сказаться и на облике "женской истории". Это касалось, в первую очередь, самого переопределения понятий "мужского" и "женского". В 80-е годы ключевой категорией анализа становится "гендер", призванный исключить биологический и психологический детерминизм, который постулировал неизменность условий бинарной оппозиции мужского и женского начал, сводя процесс формирования и воспроизведения половой идентичности к индивидуальному семейному опыту субъекта и абстрагируясь от его структурных ограничителей и исторической специфики. Поскольку гендерный статус, гендерная иерархия и модели поведения задаются не природой, а предписываются институтами социального контроля и культурными традициями, гендерная принадлежность оказывается встроенной в структуру всех общественных институтов, а воспроизводство гендерного сознания на уровне индивида поддерживает сложившуюся систему отношений господства/подчинения во всех сферах. В этом контексте гендерный статус выступает как один из конституирующих элементов социальной иерархии и системы распределения власти, престижа и собственности, наряду с расовой, этнической и классовой принадлежностью.

Интегративный потенциал гендерных исследований не мог не привлечь тех представительниц "женской истории", которые стремились не только "вернуть истории оба пола", но и восстановить целостность социальной истории — таких, как Н.Дэвис, М.Перро, Дж.Скотт, Л.Николсон, Л.Тилли, Дж.Беннет и др. Гендерный подход быстро завоевал множество активных сторонников и "сочувствующих" в среде социальных историков и историков культуры. Так, в результате пересмотра концептуального аппарата и методологических принципов "истории женщин" родилась гендерная история, в которой центральным предметом исследования становится уже не история женщин, а история гендерных отношений.

Гендерные историки исходят из представления о комплексной социокультурной детерминации различий и иерархии полов и анализируют их функционирование и воспроизводство в макроисторическом контексте. При этом неизбежно видоизменяется общая концепция социально-исторического развития, поскольку она должна включать в себя и динамику гендерных отношений. Реализация тех возможностей, которые открывал гендерный анализ, была бы невозможна без его адаптации с учетом специфики исторических методов исследования и генерализации, без тонкой "притирки" нового инструментария к неподатливому материалу исторических источников, что потребовало от историков самостоятельной теоретической работы.

Основные методологические положения гендерной истории в обновленном варианте были сформулированы Джоан Скотт в программной статье "Гендер – полезная категория исторического анализа"(3). Как известно, различие между женскими и гендерными исследованиями определяется содержанием ключевых понятий "пол" и "гендер". В трактовке Дж. Скотт гендерная модель исторического анализа состоит из четырех взаимосвязанных и несводимых друг к другу комплексов. Это, во-первых, комплекс культурных символов, которые вызывают в членах сообщества, принадлежащих к данной культурной традиции, множественные и зачастую противоречивые образы. Вторая составляющая — это те нормативные утверждения, которые определяют спектр возможных интерпретаций имеющихся символов и находят выражение в религиозных, педагогических, научных, правовых и политических доктринах. В-третьих — это социальные институты и организации, в которые входят не только система родства, семья и домохозяйство, но и рынок рабочей силы, система образования и государственное устройство. И, наконец, четвертый конституирующий элемент — самоидентификация личности. Иными словами, выстраивается уникальная синтетическая модель, в фундамент которой закладываются характеристики всех возможных измерений социума: системно-структурное, социокультурное, индивидуально-личностное. Предполагаемое развертывание этой модели во временной длительности реконструирует историческую динамику в гендерной перспективе. Именно с этим плодотворным подходом связаны надежды на будущее гендерной истории. Но от создания модели до эффективного осуществления ее интегративного потенциала в практике конкретно-исторического исследования — долгий и трудный путь.

Введение в научный оборот новой концепции не только оживило дискуссию по методологическим проблемам истории женщин, но и выявило в ней самые "горячие" зоны. Особую остроту приобрел вопрос о соотношении между понятиями класса и пола, между социальной и гендерной иерархией, между социальной и гендерной мифологией и, соответственно, между социальной и гендерной историей. Решения фундаментальных проблем гендерно-исторического анализа требовали прежде всего практические потребности уже далеко продвинувшихся конкретных исследований, которые показали, с одной стороны, многообразную роль женщин в экономических, политических, интеллектуальных процессах, с другой — противоречивое воздействие этих процессов на их жизнь, на реальные и символические гендерные отношения, а также выявили существенную дифференцированность индивидуального и коллективного опыта, проистекающую из взаимопересечения классовых и гендерных перегородок, социальных, этнических, конфессиональных и половых размежеваний. Гендерный анализ не просто добавил новое измерение и позволил преодолеть некоторые ограничения классического социального анализа, но по существу внес неоценимый вклад в то преобразование целостной картины прошлого, которое составляет сегодня сверхзадачу обновленной социокультурной истории.

В тематике гендерной истории отчетливо выделяются ключевые для ее объяснительной стратегии узлы. Каждый из них соответствует определенной сфере жизнедеятельности людей прошлых эпох, роль индивидов в которой зависит от их гендерной принадлежности: "семья", "труд в домашнем хозяйстве" и "работа в общественном производстве", "право" и "политика", "религия", "образование", "культура" и др. В центре внимания оказываются важнейшие институты социального контроля, которые регулируют неравное распределение материальных и духовных благ, власти и престижа в историческом социуме, обеспечивая, таким образом, воспроизводство социального порядка, основанного на гендерных различиях. Особое место занимает анализ опосредующей роли гендерных представлений в межличностном взаимодействии, выявление их исторического характера и возможной динамики. Специфический ракурс и категориальный аппарат исследований определяется соответствующим пониманием природы того объекта, с которым приходится иметь дело историку, и возможной глубины познания исторической реальности.

Именно эта ориентация на преодоление гендерно-исторической автономии и пристрастие к комплексным исследованиям самого высокого уровня характеризует новое направление, которое можно было бы условно назвать моделью "женской истории" четвертого поколения, если бы в этой версии она вообще не переставала быть просто историей женщин. На самом деле траектория движения историографии фиксирует иные вехи: от якобы бесполой, универсальной по форме, но по существу игнорирующей женщин истории к ее зеркальному отражению в лице "однополой", "женской истории" и от последней — к действительно общей истории гендерных отношений и представлений, а еще точнее к обновленной и обогащенной социальной истории, которая стремится расширить понимание социального и свое предметное поле, включив в него все сферы межличностных отношений — как публичные, так и приватные. По существу, речь идет о новой исторической субдисциплине с исключительно амбициозной задачей — переписать всю историю как историю гендерных отношений, покончив разом и с вековым "мужским шовинизмом" всеобщей истории, и с затянувшимся сектантством "женской истории".

Критический момент, которому предстоит определить будущее гендерной истории, состоит в решении проблемы ее сближения и "воссоединения" с другими историческими дисциплинами, а говоря иначе — определения ее места в новом историческом синтезе. Признаки продвижения к позитивному решению этого вопроса проявляются, в частности, в том, что главные узлы проблематики гендерной истории возникают именно в точках пересечения возможных путей интеграции истории женщин в пространство всеобщей истории. Такие перспективы отчетливо просматриваются в истории материальной культуры и повседневности, а в последнее десятилетие — в истории частной жизни. Внимание историков привлекают гендерно-дифференцированные пространственные характеристики и ритмы жизнедеятельности, вещный мир и социальная среда, специфика мужских и женских коммуникативных сетей, магические черты "женской субкультуры", "мужская идеология". В фокусе истории частной жизни оказывается эмоциально-духовная жизнь индивида, отношения с родными и близкими в семье и вне ее, женщина как субъект деятельности и объект контроля со стороны семейно-родственной группы, формальных и неформальных сообществ, социальных институтов и властных структур разного уровня.

I. ГЕНДЕР, РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА И КОНТРОЛЬ НАД СОБСТВЕННОСТЬЮ.


Этой проблеме посвящен обширный комплекс статей и монографий, большая часть которых сосредоточена на переломной эпохе начала нового времени (см. статьи и монографии L.Tilly, M.Roberts, G.Jacobsen, M.Prior, M.Howell, G.Gullickson, M.Wiesner, C.Middleton, B.Hill и др.). В основе многих работ лежит тезис о трансформации гендерных отношений в связи с генезисом капитализма, разработанный теоретиками гендерных исследований. Историки констатируют двойственный характер этих изменений, отмечая как позитивные — создание рабочих мест и, следовательно, возможности увеличить семейный доход или самостоятельно заработать на жизнь, так и негативные. Здесь главный упор делается на изменение статуса женщин в результате "диалектического взаимодействия" новых процессов в идеологии и экономике, которое привело к еще большему ограничению доступного женщинам пространства хозяйственной деятельности. В результате потери домохозяйством производственных функций женский труд утратил свою ценность, что не могло и не было полностью компенсировано в сложившихся общественных представлениях, несмотря на одновременное возрастание роли и значения материнства.

Особое внимание обращается на то, как изменяется само понимание трудовой деятельности: на смену средневековому, сконцентрированному на домохозяйстве и включавшему выполнение любых задач по содержанию семьи, приходит ограниченное представление, которое связывает с понятием "работа" только участие в рыночной экономике и, в особенности, в сфере производства и, таким образом, полностью исключает не только репродуктивную деятельность женщин (в широком смысле этого слова — вынашивание и воспитание детей, забота обо всех членах семьи), но и ведение ими домашнего хозяйства. Одновременно, последовательная профессионализация многих занятий, требующая формального обучения и предварительного лицензирования, закрывала доступ к ним для подавляющего большинства женщин. Все эти изменения закреплялись и в религиозных представлениях. Так, например, протестантские авторы, стремясь снять деление на духовенство и мирян, описывали любое занятие как "призвание" для мужчин, то есть как деятельность, к которой мужчина мог быть призван Богом и мог получить своим трудом его благословение, в то время как для женщины они считали единственно возможным призванием — быть хорошей женой и матерью.

В целом гендерные историки объясняют вытеснение женщин из цехового производства совокупностью экономических, политических и других причин. Наряду с такими явлениями, как усиление конкуренции со стороны внецеховых сельских и городских промыслов, опасения за качество продукции и рост политической роли цехов в некоторых городах после так называемых цеховых революций, они подчеркивают важное значение идеологического фактора, которое связывается с развитием комплекса идей, основанных на понятиях "цеховой чести", "мужской солидарности" и, наконец, "буржуазной респектабельности". В условиях создавшейся в результате протоиндустриализации угрозы цеховой монополии со стороны рыночной продукции домашних промыслов цеховая идеология была направлена на девальвацию всякой производственной деятельности за пределами мастерской, хотя установить границу между мастерской и домашним хозяйством иногда было очень нелегко. В отсутствие точных критериев тем большее значение приобретала ставшая привычной идентификация женщин с домохозяйством.

Ключевой вопрос состоит в том, расширились или сократились в связи с развитием капитализма возможности женщин в коммерческой деятельности и в управлении собственностью. В целом, несмотря на коренные сдвиги в экономике рассматриваемого периода, оценивая роль женщин в этой сфере, исследователи все же обнаруживают больше преемственности, чем изменений(4).

II. ПРОБЛЕМА ПРИВАТНОГО И ПУБЛИЧНОГО В ГЕНДЕРНОЙ ИСТОРИИ.


Историки, антропологи и социологи фиксируют частичное или полное совмещение дихотомии мужского / женского и дихотомии публичного/приватного в разных культурах и обществах. Гендерные историки опираются на антропологические исследования, связывающие неравенство полов непосредственно с функциональным разделением человеческой деятельности на частную (домашнюю) и публичную сферы и с вытеснением женщин из последней. Рассматриваются различные исторические модели соотношения приватного и публичного, отражающие распределение власти, престижа и собственности. Власть трактуется в широком смысле, как способность воздействовать на людей для достижения своих целей, и рассматривается с точки зрения возможности женщин оказывать влияние на принятие решений и действия других людей или групп в условиях мужского господства. Сегодня понятие "women’s power" применяется во множестве работ по гендерной истории, рассматривающих роль женщин в экономике, их воздействие на принятие политических решений, а также особенности так называемых женских сетей влияния, под которыми понимаются межиндивидные связи между женщинами или формирующиеся вокруг одной женщины(5). Эта же концепция применяется также при изучении способов активного влияния женщин на изменение и передачу новых культурных стереотипов.

Особое внимание исследователи уделяют роли женщин в религиозной сфере и, в частности, лидерству женщин в аффективных формах средневековой набожности, отмечая их публичный характер. Позже, в эпоху Реформации, религия была одной из немногих сфер, открытых для проявления индивидуальных предпочтений и реализации невостребованных способностей женщин. Хотя женщины не участвовали в разработке вопросов религиозной политики, у них предполагалось наличие религиозных убеждений, которые могли вступать в противоречие с идеалом покорности и пассивности, становясь побудительным мотивом и внутренним оправданием публичных акций(6).

Очень редко обладая формальным авторитетом, женщины действительно располагали эффективными каналами неформального влияния. Устраивая браки, они устанавливали новые семейные связи; обмениваясь информацией и распространяя слухи, формировали общественное мнение; оказывая покровительство, помогали или препятствовали мужчинам делать политическую карьеру; принимая участие в волнениях и восстаниях, проверяли на прочность официальные структуры власти и т.д. Инструменты и формы этого влияния рассматриваются гендерными историками в рамках различных моделей соотношения приватного и публичного, отражающих распределение власти, престижа и собственности через систему политических, культурных, экономических институтов, которая в каждом обществе определяла конкретно-историческое смысловое наполнение понятий "мужского" и "женского". Иначе говоря, именно исторические изменения в конфигурации частной и публичной сфер общественной жизни выступают как необходимое опосредующее звено в социальной детерминации гендерно-исторической динамики, то есть в определении траектории и темпов изменений в гендерных отношениях и представлениях.

Каковы бы ни были действительные первопричины разделения публичного и приватного — а установить их неимоверно трудно именно потому, что это произошло так давно, за пределами письменной истории — с течением времени оно несомненно претерпело существенные изменения. Роль женщин в частной жизни и их отношение к публичной сфере стояли в центре проблематики исследований по истории женщин. Эти исследования пытались выяснить механизм действия патриархатной системы, сохранявшей в течение многих столетий и в самых разных условиях подчиненное положение женщин как в сексуально-репродуктивной ("частной"), так и в социально-экономической и политико-правовой ("публичной") сфере. Согласно этим теориям, и "приватизация женщин" в семье, и рост их активности вне дома описывались в терминах оппозиции частного и публичного, индивида и государства, домашнего хозяйства и общественного производства.

В классической Греции, где производственная деятельность сосредоточивалась в домохозяйстве, сфера публичного, или полис, была чисто политической, и ею заправляла небольшая группа взрослых граждан мужского пола. В Древнем Риме, с его четкой концепцией публичной власти, женщины были исключены из нее со всей определенностью. Но уже в каролингский период, когда действительным центром отправления власти стала курия крупного феодала, а не государство, это различение почти исчезло, что практически свело на нет ограничения властных полномочий женщин-наследниц. Однако с постепенным развитием государственного аппарата и усилением контроля с его стороны влияние женщин снижалось. В целом ряде работ по истории нового времени приводятся очень убедительные доказательства того, что так называемое освобождение индивида, которое у большинства историков ассоциируется со временем и с воздействием Реформации, подъемом национальных государств и разрушением традиционных общинных структур, не было последовательным и отличалось гендерной исключительностью: через определенный промежуток времени, в XIX в., происходит "второе закрепощение" женщины семейными структурами: создается культ семьи и домашнего очага, который как раз индивидуальной свободе женщины отнюдь не способствовал. Уже начало XIX в. отмечено очень высоким уровнем демаркации частного и публичного. Именно публичная сфера, включающая мир политики, юридические права и обязанности, рыночные институты, признавалась сферой "реальной" власти, престижа и могущества. Метафора разделенных сфер, которая зримо выражала и подспудно оправдывала расхождение гендерных статусов, стала — наряду с культом домашнего очага и "кодексом чистоты" — своеобразной ортодоксией общественного сознания и совсем не случайно именно основанная на ней теоретическая модель заняла впоследствии ведущее место в концептуальных построениях и риторике "женской истории".

Гендерные историки вносят в эту схему свои коррективы. Например, во многих работах вопрос о так называемой автономизации частной сферы уходит на задний план. Исходным моментом является понимание зависимости и даже возможности функционирования публичной сферы, в которой почти безраздельно доминировали мужчины, от созидательной деятельности женщин в домашней частной жизни. Семья становится фокусом исследования не только из-за того, что в ней реализуется взаимодействие полов, а потому что именно она является тем местом, где перекрещиваются и воздействуют друг на друга приватная и публичная сферы жизни, местом координации и взаимного регулирования репродуктивной и всех других форм человеческой деятельности.

III. ГЕНДЕРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ И ГЕНДЕРНАЯ ИДЕОЛОГИЯ.


Во многих работах исследуются нормативные предписания, гендерная идеология и расхожие представления о женщинах, которые обычно фиксируют сугубо мужской взгляд на этот предмет и, несмотря на наличие некоторых внутренних противоречий, рисуют в целом негативные стереотипы мужского восприятия, а также навязываемые социумом модели женского поведения, жестко ограничивавшие свободу выражения (см. исследования M.Angenot, P.Darmon, L.Woodbridge, M.Lazard, S.Davies, A.R.Jones и др.). Мыслители всех исторических эпох писали о женщинах, стараясь определить, что отличает их от мужчин и создать идеалы женского поведения и репрезентации. Эти идеи были зафиксированы в религиозной литературе, научных и философских трактатах, поэтических и других произведениях, которые сохранялись и читались последующими поколениями. Это не только делает их доступными для исторического анализа, но, прежде всего, означает, что эти идеи оказывали свое влияние на сознание людей во все последующие эпохи и периоды истории. В особенности сказанное касается идей тех авторов религиозных, научных и философских трудов, которые считались высшими и непререкаемыми авторитетами: так идеи этих отдельных образованных мужчин, с одной стороны, отпечатывались в умах огромного большинства мужчин и женщин, не способных сформулировать и увековечить свои собственные мысли, и с другой, служили основой для юридических норм, имевших целью регламентировать поведение. На деле, эти "авторские" мнения и идеи уже больше не считались таковыми, а рассматривались в качестве религиозной истины или научного факта, в особенности тогда, когда извлекаемые из них правила поведения вводили действия женщин в те границы, которые соответствовали расхожим понятиям мужчин.

Многие из этих представлений, которые составляли неотъемлемый элемент общественного сознания европейцев в новое время, были унаследованы им от античных и средневековых писателей и от религиозных мыслителей. И хотя по многим другим вопросам мнения и суждения этих авторов существенно разнились, в том, что касалось женщин, они были на редкость единодушны: они рассматривали женщин как определенно низшие, по сравнению с мужчинами, существа и обеспечили последующие поколения бесчисленными примерами отрицательных свойств женского характера.

Научная революция XVII века, которая буквально перевернула картину мира образованных европейцев, открыв им новый взгляд на вселенную, мало что изменила в давно сложившемся представлении о женской неполноценности. Более того, некоторые историки считают, что она его усугубила, отстаивая ассоциируемые с мужчинами — или определяемые как в некотором роде мужские – понятия разума, порядка, контроля, механических законов, и продолжая идентифицировать женский характер с иррациональностью, неупорядоченностью и необузданной природой. Признание галеновской идеи о комплиментарности полов было далеко от понимания их равноправия, а к концу XVIII в. оно привело к распространению представлений о том, что половые различия пронизывают все виды человеческого опыта: даже форма скелета доказывала большинству наблюдателей, что женщине самой природой предназначено сидеть дома и выхаживать детей. Вплоть до XX в. наука давала больше "доказательств" неравенства полов, чем аргументов в пользу их равноправия.

Вся гендерная идеология строилась на взаимосоотнесенных и взаимоопределяющих концепциях, одним своим полюсом обращенных к женщинам, а другим — к мужчинам, но видимая ее сторона имела "женский образ", поскольку ее творцы — интеллектуалы предпочитали рассуждать о противоположном поле. Однако в основе всех их идей относительно женщин и в законах, которые следовали из этих идей, лежали понятия, в которых эти мужчины осознавали свои собственные гендерные характеристики.

IV. ГЕНДЕРНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ И ГЕНДЕРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ


Одно из наиболее активно разрабатываемых направлений гендерной истории сосредоточено на изучении "мира воображаемого" — представлений о гендерных ролях и различиях, причем с особой остротой поднимается вопрос о соотношении гендерного сознания, разнообразных форм дискурса и общественной практики. Существенный прогресс в этом направлении тесно связан с новыми тенденциями в историографии, с расширением ее эпистемологических основ на фоне общего крутого поворота в развитии современного гуманитарного знания и нового сближения истории и литературы. Однако, анализ литературных текстов ставит перед историей гендерных представлений дополнительные и весьма серьезные методологические проблемы. Некоторые исследователи, признавая условность всех литературных жанров, предпочитают искать "золотую середину" между "чисто литературным" и социально-интеллектуальным подходом, считая одинаково непродуктивным как отрицать всякую связь между художественными образами и действительностью, так и видеть в литературных произведениях прямое отражение реальных гендерных отношений или массовых представлений. В качестве компромисса между этими двумя крайностями механизм взаимодействия литературы и жизни понимается следующим образом: имея очень слабые корни в общественных взглядах, условные литературные персонажи могли играть активную роль в их формировании и оказывать определенное влияние на поведение современников и даже представителей последующих поколений. Компромиссное решение призвано, таким образом, примирить два противоположных тезиса: о дискурсивном конструировании социального и социальном конструировании дискурса: с одной стороны, в литературных произведениях отражаются меняющиеся представления о "мужском" и "женском", а с другой, сама литература активно содействует изменению гендерных представлений(7).

Концепции других гендерных исследований гораздо ярче обнаруживают свои постмодернистские истоки: представление о "непрозрачности" любого, тем более литературного текста (как впрочем и самого языка) и его нереференциальности относительно "объективной" действительности, подчеркивание роли знаковых систем в конструировании реальности – вплоть до сведения всей гендерной истории к истории гендерных представлений. И именно в этой связи особый интерес представляют попытки соединить литературоведческий анализ с подходами и достижениями социальной истории. Инициатива в этом направлении принадлежит историкам литературы, не только стремящегося уйти от расхожего дуализма "представлений и реальности", "литературы" и "социального фона", "индивида" и "общества", "культуры элиты" и "народной культуры", "творчества" и "восприятия", или производства и потребления культурных текстов, но и убедительно демонстрирующим, наряду со своими узкопрофессиональными навыками, глубокое знание социально-исторического контекста, в котором были созданы литературные произведения. В этих работах социальные отношения и представления, структурирующие этот контекст, рассматриваются отнюдь не как необязательный общий фон, без которого можно было бы обойтись при прочтении литературного текста, если понимать последний как "вещь в себе". Напротив, именно им отводится определяющая роль в отношении всех видов коллективной деятельности (в том числе и языковой) и — опосредованно — в формировании гендерного сознания.

В этой перспективе представляется вполне естественным "возвращение" от модных постструктуралистских теорий интерпретации смысловой деятельности индивида к диалогической концепции Бахтина и социально-ориентированному подходу в изучении культурной практики. Идеальная модель двустороннего взаимодействия-столкновения дискурса и практики, сложившихся в прошлом нормативных категорий культуры и реалий текущего момента позволяет выстроить логическую цепь, способную связать в единый узел анализ лингвистических, социальных и психологических процессов. Особенно плодотворной она оказывается для изучения литературных памятников переходных эпох, в которых так или иначе проявился кризис сознания, порождаемый попыткой осмыслить и "обустроить" качественно изменившуюся ситуацию с точки зрения прошлого и даже на его языке. При этом наиболее многообещающими, с точки зрения истории гендерных представлений и гендерной идентичности, являются исследования, максимально использующие не только выдающиеся памятники литературы, но и произведения второго-третьего ряда, а также внелитературные тексты, с перекрестным выявлением их интертекстуальных связей и исторических условий возникновения и функционирования(8).

Важным средством поддержания гендерной асимметрии, помимо прямого насилия, являлся контроль над женской сексуальностью в самом широком смысле, во всех ее действительных и мнимых проявлениях. Общество контролировало сексуальное поведение своих членов с помощью богатого набора инструментов: от светских и церковных судов до народных обрядов, карающих нарушителей моральных норм публичным унижением. И если суды действовали на основе законов или канонов, то добровольные блюстители общественной нравственности исходили из собственных групповых представлений и местных обычаев. Стандарты того, что считалось приемлемым сексуальным поведением, варьировались по странам и социальным группам, но каковы бы они ни были, преступившая их женщина рисковала прежде всего своей репутацией. Конечно, позитивные и негативные образцы женского поведения устанавливались мужчинами, но они внедрялись и в сознание женщин и усваивались ими наравне с другими культурными ценностями в процессе социализации. Именно этим, в частности, объясняют, почему женщины вместе с мужчинами участвовали в преследовании ведьм. Наряду с моральными стимулами конформизма бесспорно важную роль играло и то обстоятельство, что материальное и социальное благополучие женщины во многом зависело от ее соответствия эталону добропорядочной жены и матери и от противодействия тем, кто уклонялся от этого стандарта.

Старая народная мудрость, которая присутствовала (с незначительными нюансами) в фольклоре всех европейских этносов и утверждала, что "внешний мир" принадлежит мужчине, а место женщины дома, задавала индивиду целостную культурную модель, всеобъемлющий образ, который, как и все ему подобные, помогал как-то упорядочивать жизнь, придавая смысл хаотичной и запутанной действительности, воспринимать и толковать переживаемые события, выстраивать свою линию поведения. Женщины, как правило, хорошо знали "свое место" в "мужском мире", поскольку эта фраза лишь резюмировала некую совокупность ожидаемых от них характерных черт, эмоций и отношений, а также предписываемых им моделей поведения, которые неизбежно подразумевали соответствующие обязательства, ограничения и запреты. Свою действительную плоть и кровь самая долговечная и прочная из всех иерархических систем — столетиями воспроизводившаяся гендерная иерархия – всегда обретала в процессе интериоризации мужчинами и женщинами хранимых в арсенале культуры гендерных моделей и формирования своей индивидуальной гендерной идентичности.

Исключительно ярко рисует такую модель американская писательница М.Митчел, размышляя о судьбе матери своей героини в главе 3 знаменитого романа "Унесенные ветром": "Никто не назвал бы жизнь Эллин легкой или счастливой, но легкой жизни она и не ждала, а если на ее долю не выпало счастья, то таков, казалось ей, женский удел. Мир принадлежал мужчинам, и она принимала его таким. Собственность принадлежала мужчине, а женщине – обязанность ею управлять. Честь прослыть рачительным хозяином доставалась мужчине, а женщине полагалось преклоняться перед его умом. Мужчина ревел как бык, если загонял себе под ноготь занозу, а женщина, рожая, должна была глушить в груди стоны, дабы не потревожить покоя мужа. Мужчины были несдержанны на язык и нередко пьяны. Женщины пропускали мимо ушей грубые слова и не позволяли себе укоров, укладывая пьяного мужа в постель. Мужчины, не стесняясь в выражениях, могли изливать на жен свое недовольство, женщинам полагалось быть терпеливыми, добрыми и снисходительными".

V. ГЕНДЕРНЫЙ СТАТУС И ПРОБЛЕМА ПЕРИОДИЗАЦИИ


Проблема периодизации была унаследована и некритически воспринята гендерной историей от истории женщин "первого поколения", которая выдвинула в качестве одной из своих основных задач пересмотр общепринятых схем периодизации, построенных исключительно на историческом опыте мужчин. Наиболее генерализованная схема Моник Пьетр выделяет три очень продолжительных фазы в соответствии с превалировавшим в это время образом женщины: на заре истории это был образ "Матери-Прародительницы", в некоторых древних обществах (Египет, Рим) и особенно с упрочением христианства и моногамии — образ Жены-Супруги, а начиная с эпохи Возрождения — образ Женщины-Личности.

Что касается характеристики отдельных периодов истории, то самый яркий образец был дан лидером американского феминизма 70-х гг. Джоан Келли. Она разработала собственную модель "женской свободы", которая учитывала регламентацию обществом женской сексуальности, место женщин в хозяйственной и политической сфере (доступ к собственности, власти, образованию, профессиональному обучению и т.д.), роль женщин в культурной жизни общества и, наконец, систему представлений о женщинах в общественном сознании, в искусстве, литературе и философии. Проведенный по этим основаниям анализ привел Келли к выводу об усилении зависимости и снижении гендерного статуса женщин в конце XV-XVI вв. и позволил вынести ставший общепризнанным вердикт: "У женщин не было никакого возрождения, по крайней мере, его не было в эпоху Ренессанса". Следуя во многом в том же русле, американская исследовательница Джоан Ландес опровергла представление о раскрепощающем воздействии Великой французской революции на историю женщин.

В поисках корреляции между статусом женщин и характером общественной организации историки идут вслед за антропологами, которые подчеркивают ее непрямой характер и указывают на то, что усложнение общественных структур влекло за собой снижение авторитета женщины в семье, сокращение ее имущественных прав, установление двойного стандарта норм поведения и морали и, вместе с тем, усиление неформального влияния женщин через более широкую сеть социальных связей за пределами семьи и домохозяйства(9). Вот почему, сохраняя в целом периодизацию, фиксирующую структурные трансформации в обществе, гендерная история делает акцент на различных последствиях этих перемен для мужчин и для женщин, на долю которых достались не дивиденды, а издержки "прогресса". Оказывается, что в более отдаленное время асимметрия гендерной системы была гораздо слабее, чем в более поздние, что в эпохи, которые традиционно считаются периодами упадка, статус женщин относительно мужчин отнюдь не снижался, а в так называемые эры прогресса плоды последнего распределялись между ними далеко не равномерно. Однако при такой постановке проблемы, несмотря на несовпадение фаз исторического опыта мужчин и женщин, задача периодизации исторического развития отходит на второй план, речь уже идет главным образом о его оценке и реинтерпретации. И хотя XVI-XVII столетия почти единодушно оцениваются гендерными историками как эпоха крупных сдвигов, которые в основном негативно отразились на статусе женщин в патриархальной семье и общественном производстве, именно к этому времени они относят важнейший позитивный момент в избранной ими картине исторической динамики — рождение "женского вопроса" и традиции феминизма.

Переход от истории женщин к гендерной истории дал мощный импульс научной полемике о возможных путях интеграции новой дисциплины в историю всеобщую, но проблема периодизации не была переосмыслена с учетом новых концепций и задач. Все попытки ее решить по-видимому обречены на неудачу, не в последнюю очередь потому, что с учетом кардинального сдвига в общей направленности от истории женщин к истории взаимоотношений между полами сама постановка задачи дать специальную периодизацию истории с позиции одного, но только другого, пола, выглядит анахронизмом.

VI."ГЕНДЕРНАЯ ИСТОРИЯ МУЖЧИН"


Новорожденная "история мужчин", призванная дополнить свою "женскую половину" во многом проходит тот же путь, но гораздо быстрее. Как ни странно, "историки мужчин" сталкиваются с таким же негативным отношением многих собратьев по профессии, не признающих эвристического потенциала нового направления. А ведь именно с позиции "истории мужчин" можно убедительно показать, как гендерные представления пронизывают все аспекты социальной жизни, вне зависимости от присутствия или отсутствия в ней женщин. В последнее время появились и сторонники комплексных подходов к истории мужчин и патриархальной системы, которые учитывают не только психические и культурные составляющие гендерной идентичности, но и положение субъекта в гендерно-социальной иерархии, а также конфигурацию последней(10).

Например, известно, что степень участия мужчин в отправлении политических функций в раннее новое время определялась, в отличие от женщин, не гендерным, а набором социальных и других факторов — классом, возрастом, положением, занятием, местом проживания и т.д. При этом новейшие исследования показывают, что концепции "мужественности" также были важными признаками, определяющими доступ к политической власти. В рассматриваемый период понятие "истинного мужчины" подразумевало статус женатого главы домохозяйства, так что те неженатые мужчины, чей класс и возраст давал им в принципе гражданские права, не могли участвовать в политической жизни в той же мере, что и их женатые братья. На холостяков смотрели с подозрением, потому что они, как и незамужние женщины, вели образ жизни, который не соответствовал подобающему им месту в гендерно-дифференцированной социальной системе. Некоторые из этих мужчин, такие как подмастерья в Германии, Англии, Франции и других странах Западной Европы, осознавая, что им никогда не суждено стать главами домохозяйства, создали альтернативные концепции мужественности и мужской чести, которые резко отличались от господствующей. Они стали рассматривать свое холостяцкое состояние, принудительно навязанное им цеховыми мастерами, как нечто позитивное и предпочитали подчеркивать свою свободу от политических обязанностей, а не отсутствие политических прав. Верность исключительно мужской организации подмастерьев считалась в их среде крайне важной, она была ключевой в их понятии "истинного мужчины".

Еще более заметное место занимает проблема переплетения социальных и гендерных различий в исследованиях по истории мужчин более позднего времени. Например, формирование мужской идентичности в XIX веке было детерминировано балансом между тремя ее компонентами, связанными с домом, работой и кругом общения: достойная работа, единоличное содержание семьи и свободное общение на равных с другими мужчинами. Все эти компоненты, в свою очередь социально обусловлены. Концепция разделенных частной и публичной сфер с исследованиях по истории нового времени оказывается неадекватной еще и потому, что как раз возможность свободного перехода между ними являлась мужской привилегией. Проблема состоит в разработке таких концепций и методов, которые действительно позволили бы совместить гендерный и социальный подходы в конкретно-историческом анализе.

Современные гендерные исследования пронизали собой, хотя и неравномерно, почти все области исторической науки: на сегодняшний день история женщин и гендерная история в ее наиболее широком истолковании представляют собой огромное междисциплинарное поле, охватывающее социально-экономическое, демографическое, социологическое, культурно-антропологическое, психологическое, интеллектуальное измерения, и имеет объективные основания стать весьма важным стратегическим плацдармом для реализации проекта "новой всеобщей истории", способной переосмыслить и интегрировать результаты исследований микро- и макропроцессов, полученные в рамках "персональной", локальной, структурной и социокультурной истории.



(1) Репина Л.П. История женщин сегодня // Человек в кругу семьи. Очерки по истории частной жизни в Европе до начала нового времени / Под ред. Ю.Л.Бессмертного. М., 1996. С.35-73.

(2) Liberating Women's History /Ed. B.A.Carroll.Urbana, 1976. Kelly J. Women, History and Theory. Chicago, 1984. Sex and Class in Women's History / Ed. J.L. Newton et.al.L., 1983.

(3) Scott J.W. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // American Historical Review. 1986. Vol.91. N 5. P.1053-1075.

(4) Cahn S. Industry of Devotion: The Transformation of Women’s Work in England, 1500-1660. N.Y., 1987; Women and Work in Pre-Industrial England / Ed. by L.Charles, L.Duffin. L., 1985; La Donna nell’economia secc.XIII-XVIII. Prato, 1990.

(5) Women and Power in the Middle Ages / Ed. by M.Erler and M.Kowaleski. Athens-L., 1988. McNamara J.A., Wemple S. The Power of Women Through the Family in Medieval Europe: 500-1100 // Clio’s Consciousness Raised / Ed. by M.Hartman, L.W.Banner. N.Y., 1974.

(6) Crawford P. Public Duty, Conscience and Women in Early Modern England // Public Duty and Private Conscience in Seventeenth-century England / Ed. by J.Morrill et al. Oxford, 1993. P.57-76; Silent but for the Word: Tudor Women as Patrons, Translators and Writers of Religious Works / Ed. by M.P.Hannay. Kent (Ohio), 1985; Triumph Over Silence: Women in Protestant History / Ed. by L.R.Greaves. Westport (Conn.), 1985; Women in Reformation and Counter-Reformation Europe: Public and private worlds / Ed. by S.Marshal. Bloomington, 1989; Rapley E. The Devotes: Women and Church in Seventeenth-century France. Montreal, 1990 etc.

(7) Woodbridge L. Women and the English Renaissance: Literature and the Nature of Womankind, 1540-1620. Urbana-Chicago, 1984.

(8) Aers D. Community, Gender, and Individual Identity: English Writing, 1360-1430. L.-N.Y., 1988; Сulture and History 1350-1699: Essays on English Communities, identities and writing. L., 1992.

(9) Anderson B.S., Zinsser J.P. A History of Their Own: Women in Europe From Prehistory to the Present. N.Y. etc., 1988; Becoming Visible: Women in European History / Ed. by R.Bridenthal et al. Boston etc., 1987; Cоnnecting Spheres. Women in the Western World, 1500 to the Present / Ed. by M.J.Boxer, J.H.Quataert. N.Y.-Oxford, 1987.

(10) Becker G.S. A Treatise on the Family. Cambridge: Harvard University Press, 1981.

Автор: Л.П.Репина. Содержание Введение
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации