Китаев-Смык Л.А. Психология стресса. Психологическая антропология стресса - файл n1.doc

приобрести
Китаев-Смык Л.А. Психология стресса. Психологическая антропология стресса
скачать (7577 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc7577kb.07.07.2012 03:36скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   54
2.1.13. Трагедия невольной жертвы. Зооантропологическая интерпретация боевого (квазисуицидального) стрессового кризиса третьего ранга

Конечно, в публикациях Эрнста Кречмера и в последующих, посвященных военному стрессу исследованиях наряду с актив­ными и пассивными последствиями военной травматизации психики описывались конструктивные и деструктивные ее изменения. Однако в них не было отражено столь отчетливой дифференциации поведения солдат в зоне боев, которая была обнаружена мной в апреле 1995 г. на чеченской войне. Почему? Это не случайно!

Возможно следующее объяснение этого явления. Вначале военным руководством России была дана установка закончить в Чечне боевые действия за несколько дней. Офицеры рассказы­вали, что «разнарядку» (требуемое количество нужных на войне солдат) Министерство обороны Российской Федерации направило в военные округа. Там все ниже — по дивизиям, полкам, батальо­нам, ротам. Кого отправит в таком случае командир роты? Самых надежных и подготовленных? Они ему в роте нужны. Тем более он был уверен: «До войны эти солдаты и добраться не успеют, она же должна быть победоносно завершена за несколько дней силами элитных армейских частей». Ложная установка распространилась до армейских «низов». По рассказам российских офицеров, среди присланных в Чечню солдат, из которых формировали «сводные» бригады, полки, было много неподготовленных и непригодных к тяжелым боям солдат. Были страдающие ноктурией (ночным недержанием мочи), не способные выполнить физкультурные нормы, склочные и неврастеничные. Их прислали, и очень многих из них убили или ранили. К примеру, офицеры Тихоокеанского полка морской пехоты рассказывали, что по прибытии на его по­строении было 4100 человек; на построении перед убытием 1300. Эту, казалось бы элитарную, воинскую часть собрали «с бору по сосенке» — морячков с кораблей: минеров, электриков, артилле­ристов, не бравших в руки, как они говорили, боевой автомат до посадки в эшелоны, шедшие на Кавказ. Ведь стрелковое оружие не нужно морякам в морском бою.

Вот что пишет о том периоде войны (но уже в 2001 г.) «окопный генерал» Геннадий Трошев:

«Во-первых, стало ясно, что войска просто не готовы дей­ствовать в подобных ситуациях, выполнять несвойственные им функции. Требовалась подготовка по специальной программе.

Во-вторых, сказывалось то, что все подразделения в составе сводных отрядов были сборными (на 80 %), не прошли полный курс обучения и боевого слаживания. А что такое боевое слажива-ние? Это значит, что экипаж танка или БМП должен быть единой, крепкой семьей, где все понимают друг друга с полуслова. Тот же механик-водитель, например, обязан мгновенно улавливать, куда вести боевую машину, где остановиться, где поддать газу, как по­мочь наводчику точно прицелиться и выстрелить. Что происходит с семьей, когда супруги, знакомые всего несколько дней, попадают в сложнейший житейский переплет?! Неизбежны, как минимум, ссоры и истерики, а то и полный разлад. У боевого экипажа финал страшнее — смерть» [Трошев Г.Н., 2001. с. 15].

Вряд ли была война, в которой не разгромленная, не отсту­пающая армия несла такие потери. Когда мальчики-солдаты что ни день, что ни ночь видели столько смерти, еще недавно таких же, как они — убитыми, ранеными, то начинали работать свое­образные механизмы защиты их психики. Например, солдаты на той войне не произносили слов: «мертвый», «убитый», «труп». Вместо них появилось жуткое слово «мясо».

— После боя в роте три «мяса».

Это не оскорбляло памяти погибших товарищей. Слово это звучало трагично, даже величественно. Психика протестовала и защищалась от обилия картин смерти, как бы принижая ее, а не ушедшие жизни.

Для понимания, казалось бы, противоестественного, «само­убийственного» ухудшения способностей самосохранения в боевой обстановке, возникшего у солдат с деструктивными про­явлениями военного стресса, надо рассказать о биологических ме­ханизмах нашей психики, унаследованных от предков-животных, с закономерностями, предложенными нами зооантропологией.

Представим стаю, преследуемую хищником. Кого он первым съест? Слабейших больных животных; будто бы потому, что «волки — санитары леса». Так отвечали некоторые специалисты-этологи. Однако все не так. Слабейшими жертвами, которых легко настичь хищнику, часто могут стать беременные самки (стельные, жеребые, окотные и т. п.) и детеныши. Но если бы их регулярно съедали — иссяк бы животный мир, прекратилась бы эволюция.

Этологи, изучающие жизнь и повадки диких животных, не раз наблюдали, как во время преследования стаи, в ситуации, казалось бы, безнадежной для отстающих самок и детенышей, от стаи отделяются один-два молодых самца и «смело» идут навстре­чу преследующему хищнику к своей гибели. Некоторое этологи, восхищаясь, оценивали это как героическое самопожертвование, существующее якобы у животных.

Понимание того, что этот феномен сложнее, чем кажется с антропоцентрических позиций (если равняться на человека), сложилось у нас на чеченском фронте.

В животном мире защитная для стаи функция «откупиться от врага» — происходит эшелонированно:

Первыми отстают, устремляясь на врага, брутально-остервеневшие особи. Погибая в неравной борьбе, они с яростью могут поранить преследователя — тогда он отстанет. Если съест «героев», то хоть немного насытится.

Гебоидные, с детским «призывом к игре» — могут отвлечь уже немного насытившиеся брутальными особями хищника. Он будет спровоцирован квазиинфантильным (вроде бы детским) поведе­нием к игре, как кошка с мышкой. Хищник сможет использовать гебоидных для тренировки своих охотничьих рефлексов, а стая получит время, чтобы уходить от погони.

Если и этой пищи мало хищникам, стая предоставляет, «от­купаясь» от них, депрессированных своих особей. Здесь вступает в действие принцип вероятности. Если хищник силен и достаточно голоден — догонит «сломавшихся» под гнетом стресса погони особей. Если не догонит — их счастье... до следующего раза. Осо­би, депрессированные при стрессе из-за ужаса смерти, утратив прошлые навыки на время, которое может быть для них стало критическим, и потеряв ориентировку в пространстве, могут по­терять и свою стаю — бежать «куда глаза глядят», тем невольно отвлекая от стаи хищника-преследователя. Вспомним тетерку, прикидывающуюся раненой, с расслабленными крыльями, уво­дящую хищника от выводка своих птенцов.

Итак, деструктивные формы поведения, надо полагать, воз­никают у некоторых животных в стае, когда опасность угрожает слабейшим, но ценнейшим ее членам от хищника-преследователя. «Деструктивные» особи становятся невольными жертвами, служащими выживанию, повышению жизнеспособности стаи, по­пуляции. На чеченской войне с января по апрель 1995 г. (именно в этот период) невообразимо большой поток информации об ужасе смерти (вид множества окровавленных трупов, крики раненых, слухи о коварстве и жестокости чеченцев) усиливал, множил страхи войны. Уникальная из-за обилия смертей война массово пробудила у солдат атавистические (унаследованные у наших животных предков) механизмы изменения психики. В подсозна­нии человека «включалось» ощущение (представления о себе), что он превращен в невольную, ненужную жертву. В жестоком по-своему мире животных хищник насытится одной жертвой. И грубо говоря, кроме нее, все довольны — и хищник доволен, и стадо пасется спокойнее. На этой войне психологическое действие множества смертей множило число людей, предрасположенных стать невольными жертвами. Это наше научное открытие жуткого, бессмысленного на войне психического атавизма — это открытие на крови. Лучше не знать о нем, но сохранять молодые жизни.

Другое дело — солдаты, прозванные «глюками». Можно пред­положить, что они — сенсорно-чувствительные истероиды.

Потенциальный истероид нуждается в нетривиальных событи­ях, насыщающих жизнь, в «постоянно новых качественно высших раздражителях» (по акад. И.П. Павлову). Если такой человек талантлив, то сам, внутренне, «из себя» творит нетривиальное (необычное, неожиданное): становится художником, писателем, режиссером, артистом. Восхищение сограждан усиливает его ощущение своей «нетривиальности», помогающее ему оставаться нормальным человеком.

Если же человек, прирожденно остро нуждающийся в нетриви­альности жизни, скуден умом и беден душой, участь его, особенно при монотонном ужесточении жизни, при однообразии невзгод — печальна. В поисках нетривиального (он не может творить его своим умом и талантом) его разум помутится и будет создавать необычные видения (галлюцинации), будто разрушая тривиаль­ность обыденности, стрессово давящую на сферу его органов чувств. Будто бы разрушая непереносимое для него однообразие взаимоотношений с людьми, его алчущее необычности сознание будет творить бред преследования или своего величия, бред лю­бовных интриг или еще какую-нибудь бредовую склонность. Таких людей «излечивают» войны и революции. Когда нетривиальность, необычность, экстремальность жизни реальна, тогда не надо грезить, галлюцинировать. Нередко будни революции и военная жизнь страшнее, «занятнее» бреда. Во времена революции сумасшедшие дома пустеют. Их постояльцы превращаются в пламенных революционеров и парламентариев. Их маниа кальность заражает (индуцирует) массы, логика их сложнейших бредовых идей вершит исторические преобразования.

Сложнее с войнами. Они интересны для тех, кто способен стать «героическим убийцей», «лихим генералом». Если затишье на войне— начинается бредовость мыслей об «украденной по­беде», о «предательстве верхов».

«Невольной жертвой» становятся в боях и «солдаты-глюки» со стрессовой фронтовой шизоидностью. Их психика экстремаль­но напряжена кошмарной монотонней боев. Это пробуждает у них невольную потребность разрушить такую монотонию. Но ее не могут прервать, не могут соперничать с нею заурядные развлечения. Нужны события или собственные поступки, еще более жуткие, чем те, из которых соткана монотония боевых, фронтовых будней. Шизоидность таких солдат побуждает их на неадекватные реакции, подчас на смертельно-опасные по­ступки, которые могут быть неадекватными задачам боя, из-за которых солдат может попасть под пули противника или под пули своих. Однако чаще из-за монотонного кошмара войны, из-за не­прекращающихся ужасов фронтовой жизни жертвами солдат, ставших «стрессовыми шизоидами», становятся их товарищи-сослуживцы. Вспышки страха и стрессовая потребность в нетривиальности, в разрушающих монотонию экстремальных событиях с еще большей жутью могут рождать у несчастных солдат-глюков бредовые представления о том, что их сослуживцы стали врагами, которых будто бы надо застрелить. Может воз­никать у «глюков» почти беспричинная, нестерпимая как боль обида, из-за которой хочется бежать «куда глаза глядят», при­хватив как защиту от бредового страха автомат, снаряженный боеприпасами.

Еще хуже фронтовая стрессовая шизоидность у офицеров. Она побуждает видеть врагов не там, где они есть, и проводить боевые операции, находясь в состоянии с болезненно искажен­ным представлением боевой обстановки. Результат — ничем не оправданные большие потери личного состава.

Небоевые потери из-за фронтовой стрессовой шизоидности могут быть очень большими, сравнимыми с реальными боевыми утратами (с числом убитых врагом). Случаи, когда солдаты, став­шие из-за дедовщины стрессовыми шизоидами, расстреливают своих товарищей часты и в мирное время; нередко стрессовые шизоиды совершают побеги из расположения своих воинских частей, стараясь уйти от своих псевдогаллюцинаций.

Таких «невольных жертв» в мирное время не должно быть и не будет в нормальной армии, в нормальном обществе нормальной страны. Но как только возникнет «нормальная» война, то ее нормы, отрицающие ценности мирной жизни, непременно создадут жертвы, которые можно рассматривать и как героические (по нормам войны), и как неоправданно преступные, трагические (по нормам мирного времени, по критериям миротворцев).

У животных внутриорганизменное накопление (кумулляция) информации о том, что особь неуспешна и потому не нужна, об­ременительна для популяции, может «включать» в ее организме самоубийственные вегетативные механизмы, убивающие эту особь [Дильман В.М., 1972].

Известно, что вегетативные системы в организмах людей так­же могут сыграть самоубийственную роль [Китаев-Смык Л.А., 1983]. Казалось бы, на фоне полного здоровья может случиться неожиданная смерть человека от инфаркта сердца, инсульта головного мозга, прободной язвы желудка и др. Это многопричин­ные (плюрикаузальные) трагедии. Важнейшей из причин бывает экстремальная информация о неуспешности этого человека, о крахе его дела, его жизни, о гибели его близких, которых он — «бесполезный!» — не предотвратил. Вегетативные механизмы, адаптационно-защитные при стрессовом кризисе второго ранга, превращаются в самоубийственные при стрессовых кризисах третьего и четвертого рангов. Подробнее об этом в третьей главе.

О том, что самоубийственными, правильнее сказать квази­самоубийственными, могут стать не только физиологические стрессовые реакции (инфаркт, инсульт и т. п.), но эмоционально-поведенческое реагирование на стрессор, мы обнаружили на «чеченской войне»

Следует заметить, что синдромы, названные Эрнстом Креч-мером «двигательная буря» и «мнимая смерть», в полной мере проявляются и при дистрессе умирания, т. е. при стрессовом кризисе четвертого ранга (см. 2.1.15).

В подразделы 2.1.7.2.1.12,2.1.13 включены фрагменты моно­графии Л.А. Китаева-Смыка «Психология чеченской войны», написанной в 1995 г. [Китаев-Смык Л.А., 1996] и частично опу­бликованной в журнальном варианте [Китаев-Смык Л., 1995 б; 1995 в; 1996а; 1996 б; 1997]. Первая публикация этих данных была сделана 28 июня 1995 г. на Международной конференции «Общество, стресс, здоровье: стратегии в странах, радикальных социальных реформ» в г. Москве [Kitaev-Smyk L.A., 1995а].
2.1.14. Современная медико-психологическая оценка психологических расстройств на войне

Во время Великой Отечественной войны одним из органи­заторов исследований боевой психологической травмы был А.Р. Лурия, в последующем всемирно известный психолог. Идео­логическое нигилирование психологии не позволяло в должной мере развивать психологическое обеспечение нуждающихся в нем людей во время ВОВ и в последующие мирные годы.

Изложенные выше результаты моих исследований в зоне боевых действий в Чечне подтверждают многочисленные ре­зультаты изучения психотравм в ходе войн XX в. Замечу, что мной использована терминология, отличающаяся от принятой в военной психиатрии.

Приведу здесь краткое изложение лишь некоторых данных изучения психологических реакций военнослужащих во время боевых действий в Афганистане и Чечне. К концу войны в Афга­нистане, которую вела там советская (потом российская) армия, потери психологического и психиатрического профиля достигали соотношения 1: 3 к боевым, санитарным потерям. Это свидетель­ство того, что в современных войнах боевая психическая травма значительно влияет на боеспособность частей и подразделений. Характерной особенностью психических расстройств из-за хро­нического боевого эмоционального стресса в ходе «афганской войны» явилось «развитие либо заострение у многих солдат и офицеров тревожно-депрессивного, агрессивно-эксплозивного и алкогольно-наркотического типов реагирования, с возрастанием риска общественно-опасного и суицидального поведения» [Литвин-цев СВ., 1994, с. 32]. Опыт «афганской войны» побудил военную администрацию России к созданию психологической службы в войсках. Однако и в последующих «чеченских войнах» далеко не во всех частях и подразделениях были военные психологи. Ис­следования острых психических реакций в боевой обстановке в Афганистане и в Чечне проведены Е.В. Снедковым: «Ближайшие исходы состояний, возникших вслед за воздействием экстремаль­ных стрессоров, довольно благоприятны — практическое выздо­ровление наступало в 67 % случаев. Однако вероятность развития хронических последствий боевой психологической травмы в отда­ленном периоде оказывалась при этом выше (р<0,05). Среди непо­средственно участвовавших в боях ветеранов они прослеживаются в 48,7 % случаев; среди остальных военнослужащих— в 20 %» [Снедков Е.В., 1997, с. 45] (см. также 4.5).

Такие большие потери личного состава войск из-за боевых психотравм во время «афганской и чеченских войн» в значитель­ной мере обусловлены не столько особенностями боевой техники (довольно устаревшей), применявшейся противником, сколько, затяжным характером этих войн, политическими факторами, создающими в войсках представления об их бесцельности и плохо организованной информационной поддержкой сражающихся рос­сийских воинов со стороны СМИ в собственной стране. Новейшие виды оружия, опробованные США во время локальных войн в странах Ближнего Востока, обладают не только убийственным действием, но и мощным психотравмирующим влиянием на остаю­щихся в живых [Kormos H.R., 1978, р. 3-22; Снедков Е.В., 1997; Довгополюк А.Б., 1997; Епачинцева Е.М., 2001; Дмитриева Т.Б., Васильевский В.Г., Растовцев Г.А., 2003, с. 38-42; Литвинцев СВ., 1994; Снедков Е.В., 1997; Василевский В.Г., Фастовец Г.А., 2005, с. 32-53; Харитонов АН., Корчемный П.А. (ред.), 2001 и др.].

2.1.15. Стресс умирания. Стрессовый кризис четвертого ранга

Умирание — особое состояние живых существ, мало изучен­ное, окутанное тайнами и мифами, почти всегда трагическое. Переход от жизни через смерть к небытию (либо в мир иной) сопровождается предсмертными эмоциями и особым поведением умирающих, если это не мгновенная, не неожиданная гибель. Между жизнью и смертью человек переживает завершающий стрессовый кризис (четвертого ранга).

Можно ли распространить дифференциацию стрессовых эмо­ций и поведения(активности,пассивности и конструктивности) на стресс смерти? Это возможно. Мучительную, мятущуюся смерть человека с эмоциями ужаса, страдания, мольбы можно рассматривать как активное (даже гиперактивное) поведение при стрессе умирания. Смерть засыпающего во сне — это пассивная форма гибельного стресса. А «благостную» — безболезненную, спокойную кончину человека, попрощавшегося с окружившими его родными и близкими, можно расценивать как конструктивный последний стресс (может быть, даже эустресс?). Для подтверж­дения таких взглядов на стресс смерти нужны обширные обстоя­тельные исследования с обобщением уже имеющихся научных данных, с получением недостающих и проверкой сомнительных представлений о смерти, но уже сейчас можно утверждать, что на переживания умирающего влияют:

1) внутренние физиологические предсмертные преобразования в его организме и влияния продолжающегося общения с окру­жающими людьми. Об этом мы кратко расскажем;

2) эсхатологические представления и установки человека, находя­щегося при смерти. Отношениям к смерти у разных народов в разные исторические эпохи посвящено множество исторических исследований [Арьес Ф., 1992; Демидов А.Б., 2000, РязанцевС, 2005; Вагин И., 2001; Пэриш-Хара К.У., 2002 и др.]. Я проводил опросы людей, профессионально присутствующих при кончинах жизни людей. Это — священники, соборовавшие умирающих, духовно готовя их к переходу в мир иной, и врачи-реаниматологи, старающиеся удержать, сохранить умирающих в мире земном.

А. Смерть «легкая» и «тяжелая». Из многих протоколов моих наблюдений за умирающими, из записей рассказов о по­ведении людей перед смертью здесь представлены два, наиболее полно и корректно описывающие психологические проявления смерти. Одно свидетельство от представителя клира, другое — от ветерана современной медицины:

а) «Наблюдения за умирающими во время молитвенного общения с ними свидетельствуют о том, что смерть, как и рождение, —
это всегда боль душевная и телесная... Но грешники телесно страдают мучительнее праведников и покаявшихся... Тяжко грешившие
люди умирают с болями и душевно мучаясь ужасом, как будто видя, уже заглянув, в мир загробных мучений своих...

Кончина праведных спокойна. Но и в их глазах перед смер­тью — смятение и боль... Они мирно, будто засыпающие, уходят в мир иной, теряя силы и мышц, и тела своего, и языка; но, судя по выражениям и по виду их глаз, поверить можно, что дольше своих телесных сил сохраняют они ощущения и чувственность; сохраняют свое, уже особое осознание окружающего, земного пространства живых людей...

Самое поразительное для присутствующих при смерти — это глаза умирающего. Незадолго до кончины в них вдруг обостренно пробуждается обращенность к присутствующим: мольба, либо горечь прощания, либо душевные боль и страх. Но непременно в какой-то момент в глазах уже есть отстраненность от всех окру­жающих его, будто взгляд обращен в мир иной с отрешенностью от мира земного. И еще замечено в последние годы, что с усилением у людей борения жизни, со все более нарастающим преодолением невзгод, усилилось борение смерти у людей, кончающих земной путь. Заметны стали трудность и труд ухода из жизни» (из бесед с архиепископом Амвросием) [Амвросий (фон Сивере), 2006].

б) Приведу сведения об умирании из другого источника, из отделения реаниматологии института им. Н.В. Склифосовского: «Глаза умирающего молят о помощи даже у человека, потерявшего силы двигаться, говорить, дышать (т. е. при искусственном дыхании). Если зов о помощи и страх исчезли из глаз, такие глаза называем "остекленевшими". Это значит— человек умирает необратимо. Его не спасти, не оживить. При таком состоянии не помогают даже современные (медикаментозные и инструменталь­ные) методы интенсивной реанимации.

Человека с лишь начавшими "стекленеть" глазами еще можно вернуть к жизни, присовокупив к методам реанимации добрые проникновенные слова с просьбой:"Живи", "Не умирай!", "Ты нужна!" Либо даже с приказом: "Живи! Так тебя рас-так!" Такая вербальная (словесная) "реанимация" применима далеко не ко всем. Даже те, кто уже готов принять смерть как избавление от мучительных болей при хроническом (затяжном) неизлечимом заболевании, умирают, ощущая в последние мгновения рас­терянность, испуг. Это видно по их глазам, словам, поведению. Если человек сказал: "Я умираю..." — его не спасти, если тут же не применить методы интенсивной реанимации. Но в таких случаях — признания своей наступающей смерти, — реанимация далеко не всегда успешна» (из воспоминаний врача-ветерана реаниматологии Р.Н. Кокубава) [Кокубава Р.Н., 2006].

Итак, результаты наблюдений за умирающими при оказании им помощи у священнослужителей и врачей могут быть сходны. Заметим, что реаниматологам и клирикам известно особое состоя­ние необратимого ухода из жизни. Это особый «труд» человека: его тела, его души, его психики.

Многое об умирании можно узнать от врачей, работающих в хосписах (в больничных приютах для неизлечимо больных). Ниже кратко изложены эти сведения, полученные мной в основном от профессора В.В. Миллионщиковой, главного врача Московского хосписа № 1 [Миллионщикова В.В., 2006].

Бывает момент неизлечимой болезни, когда опытные врачи понимают, что включились «биологические часы умирания» и неким таймером начат отсчет последних часов, минут жизни. Однако нередки случаи, когда вопреки врачебному прогнозу конца жизни смерть больного оказывается отсроченной. Причина такого продления жизни — психологическая установка умирающего — дожить до важного для него события: его дня рождения, рождения внука, до юбилейной даты и т. п.

Нужно учитывать, что в хосписе онкологические больные находятся на последней стадии болезни, многократно осознав ее неизлечимость, претерпев и продолжая терпеть боли и изну­ряющее лечение. Тягость болезненной кончины постоянно под­держивается в их сознании болями телесными. Не абстрактно, как здоровые люди, больные хосписа осознают смерть, стоящую рядом, и знают «свой час». Многие умирающие отрешились от суеты будней. Они — стали сами собой, освобожденные от жиз­ненных условностей и неурядиц.

Переживание кончины в хосписе, по словам В.В. Миллион-щиковой, зависит от характера человека, от того, как он прожил жизнь, и от его религиозности. Неуравновешенные, суетные люди и умирают суетно. Прожившие благую жизнь — умирают покой­но. И даже испытывая боли, они не лишаются достоинства.

Бывает ли легкая смерть? Люди легкомысленные (в том смыс­ле, что они в жизни легко воспринимали и радости и беды) могут легко, без тягостных раздумий умирать. Таких бывает в хосписе не более 2 %. Однако эйфории, тем более энтузиазма, сообщала В.В. Миллионщикова, уже после установления диагноза и тем более перед кончиной в хосписе № 1 не наблюдалось.

С позиции психоанализа понятна отрешенность умирающих от мирской суеты. Их «Я» при отсутствии Будущего освобож­дается от давления «сверх-Я», от гнета традиции, моральных обязательств. Возможно, «легкомысленные» (по классификации В.В. Миллионщиковой) и раньше жили с ослабленным «сверх-Я». Следует вспомнить, что современные исследования многоаспект-ности «Я» вышли далеко за пределы, представленные 3. Фрейдом в психоанализе [Дорфман Л.Я., 2002; Петровский В.А., 1997].

Б. Тендерные различия умирания. Профессор В.В. Милли­онщикова отметила существенные тендерные различия умирания в хосписе. У мужчин смерть более мучительная. Во-первых, из-за того, что у них она, как правило, «демонстративная», но они де­монстрируют трагедию своей кончины не столько окружающим, сколько себе. Потому к их физическим страданиям (из-за болевого синдрома) присоединяется душевная боль. Во-вторых, мужчины, принимаемые в хоспис № 1 г. Москвы (элита искусства и адми­нистрации), наделены богатым воображением. Их представления об ужасе утраты всего богатства разнообразий земной жизни — мучительны. Начавшись, эти муки прогрессивно разрастаются. У некоторых присоединяется ужас перед неописуемыми кошмара­ми загробными кошмарами возмездий. По словам В.В. Миллион­щиковой, мужчины с ужасом смотрят вперед, в смерть. Женщины легче заканчивают земной путь. Они ориентированы на жизнь и долго несут ее с собой, даже умирая.

В. Можно ли предвидеть смерть? Вызывает сомнение воз­можность загодя предвидеть, предчувствовать свою либо чужую смерть. Свидетельства о таких случаях загадочны, неубедительны, но они есть. Не цитируя чужих предсказаний смерти, опишем два таких события из нашей личной практики

В 1952 г., будучи студентом четвертого курса 1-го Московско­го медицинского института, автор этих строк пришел утром, до занятий по патологической анатомии, в прозекторский зал. Там на одном из мраморных столов лежал обнаженный труп старого мужчины, но стол под ним был аккуратно застелен ветхой просты­ней, чего никогда не делалось, т. к. мешало бы анатомированию. На табурете рядом с этим столом лежала сложенная одежда, на полу — ботинки и носки, чего также не случалось, т. к. трупы в прозекторскую доставляли обнаженными.

Пожилые служительницы прозекторского зала рассказали:

Жил по соседству старичок Часто приходил и расспрашивал: «Как вскрывают покойников?» — и вот сегодня рано пришел и сказал: «Пришел умирать». Мы думали — шутит. Разделся, постелил свою простынку, лег. Подошли, а у него уж и сердце не бьется. Знать, чувствовал свою смерть.

Вряд ли этот случай был чьей-то шуткой. Престарелые служи­тельницы прозектория не были склонны шутить.

Это случай предвидения своей смерти. Другой — с предска­занием смерти чужой.

В 1981 г. студент-африканец из Берега Слоновой Кости при­гласил автора в составе небольшой группы на демонстрацию некоторых магических обрядов, применяемых в Африке. Один был для определения того, — «действительно ли жив человек», т. е. «не стоит ли уже смерть у него за спиной?» Результаты об­ряда было обещано рассказать когда-либо потом. Уходя вдвоем с африканцем, автор этих строк спросил: «Почему ты так печален?» Африканец ответил: «Сегодня я узнал, что один из присутство­вавших (имя было названо) уже мертв. Он мой друг, я не скажу ему об этом». Через семь месяцев после этого названный человек погиб под колесами автомобиля, не зная о предсказанной смерти. Конечно, совпадение предсказанной смерти и вскоре случившейся трагедии могло быть случайным.

Г. Спуск по «ступеням смерти». В многочисленных на­учных публикациях, посвященных процессу смерти, описаны стадии, которые можно заметить, наблюдая умирающих, общаясь с ними, регистрируя физиологические показатели их состояний. Р. Нойес и ряд других авторов предложили видеть в умирании че­тыре стадии (Рязанцев С, 2005; Вагин И., 2001; Пэриш-Хара К.У., 2002 и др.]:

— первая — сопротивление смерти. С ужасом осознается ее опасность. Человек все еще пытается спастись. При этом осо­знание происходящего проясняется;

Достоверны ли соообщения-воспоминания о трансцендентной, посмертной стадии? Или это лишь галлюцинирование умираю­щего (но все еще живого!) человека? За время существования отделения реанимации в Институте им. Н.В. Склифосовского в нем не зарегистрировано случаев «жизни после смерти» с транс­цендентными переживаниями. Об этом мне сообщали врачи-ветераны реаниматологии. У людей, реанимированных после клинической смерти, не было воспоминаний об этом периоде. У них была полная амнезия (невоспоминание) всего, что было за время их клинической смерти. Конечно, сторонники возможности «жизни после смерти» могут объяснить причину такой амнезии тем, что при реанимации пациенты вводятся в наркотическое со­стояние фармакологическими веществами, которые прекращают запоминания всего происходящего и всего кажущегося.

Д. О «голодной смерти». Наверное, есть состояние «необ­ратимой устремленности к смерти», когда человек преступил черту между жизнью и смертью, она овладела им, и начат про­цесс умирания. Это бывает, в частности, при голодной смер­ти. Мишель Монтень описывал случай, когда голодом лечили и болезнь исчезала, но человек, приблизившись к голодной смерти, продолжал отказываться от еды, хотя осознавал угрозу дальнейшего голодания: «Он же, изведав некоторую сладость, порожденную угасанием сил, принял решение не возвращаться вспять и переступил тот порог, к которому успел так быстро приблизиться» [Монтень М., 1991, кн. 2. с. 434]. «Это нечто гораздо большее, чем бесстрашие перед лицом смерти, это неудержимое желание изведать ее и насладиться ею досыта» [там же, с. 431].

Преодолев крайне мучительные «муки Тантала» в начале голодания, голодая и дальше, люди ощущали покой, «сердечное умиротворение». «Пережившие такие замирания сердца, воз­никающие от слабости, говорят, что они не только не ощущали никакого страдания, но испытывали некоторое удовольствие, как если бы их охватывал сон и глубокий покой» [там же, с. 435].

Современная мода на худобу женщин с чрезмерным ограни­чением еды нередко ведет к полному нежеланию есть, к ано-рексии (лат. ап — отрицательная приставка, orexis — аппетит). Знаменательно, что были случаи, когда замечена опасность смерти от истощения, но жертв моды не удавалось спасти даже с использованием современных методов реанимации. Организм, слабеющий от недоедания, переступает порог необратимого умирания, при этом гибнущий ощущает влечение к смерти, но не оно делает неизбежной его кончину.Известны научные и мемуарные описания трагической смерти от голода в фашист­ских концлагерях и в осажденном Ленинграде, отсылаем к ним читателей.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   54


2.1.13. Трагедия невольной жертвы. Зооантропологическая интерпретация боевого (квазисуицидального) стрессового кризиса третьего ранга
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации