Китаев-Смык Л.А. Психология стресса. Психологическая антропология стресса - файл n1.doc

приобрести
Китаев-Смык Л.А. Психология стресса. Психологическая антропология стресса
скачать (7577 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc7577kb.07.07.2012 03:36скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   54
Легко ли работать в невесомости? Да, легко — так от­вечали все, кто с нами летал. Мы, экспериментаторы, и сами замечали, что в невесомости все делается быстрее, легче, чем в обычных условиях. Но вот провели эксперименты с точной авто­матической регистрацией результатов работы прибором, которому несвойственны ощущения. Оказалось, что все наоборот: время выполнения заданий удлиняется и ошибок больше.

Отсюда два вывода: работа ухудшается, а люди этого не заме­чают, они переоценивают быстроту и качество своей работы.

Сознание связано с деятельностью коры больших полушарий головного мозга, а в невесомости в работе коры происходят из­менения. Это подтверждается опытами на животных. При иссле­довании биотоков, возникающих в различных участках головного мозга кошек и кроликов, было обнаружено, что электрическая активность коры меняется при кратковременной невесомости, и больше именно в тех ее частях, которые связаны с вестибулярным аппаратом (Научная публикация электрофизиологических иссле­дований в авиационных полетах с созданием недолгой невесомо­сти была позднее [Клочков A.M., Китаев-Смык Л.А., 1967]).

Движения в описанных выше экспериментах замедлялись также из-за уменьшения тонуса мышц рук человека. Уменьше­ние тонуса и силы мышц в невесомости было зарегистрировано электрическими самописцами.

А как это влияет на «дозировку» усилия? Чтобы ответить на этот вопрос, был проведен следующий эксперимент. Испы­туемые довольно долго тренировались на земле тянуть за рычаг-динамометр («выжимать») с одинаковой каждый раз силой. Это же задание им надо было выполнить в невесомости. После полета спрашиваем:

Смотрим записи самописцев — у всех, кроме летчиков, выжато меньше заданного. Это означает, что из-за ослабле­ния мышц, вызванного невесомостью, сбилось правильное ощущение затрачиваемых усилий. Летчики же выжимали столько, сколько и на земле, некоторые даже больше. Почему? Да потому, видимо, что во время многочисленных полетов у них выработалась способность противодействовать всему, что может помешать управлению самолетом» [Китаев-Смык Л.А., 1964, с. 16-21].

Б. Физическая работоспособность при длительном стрессе. Как сказывается на физической работоспособности стрессовое снижение эмоционально-двигательной активности при долгом стрессе? Ответ на этот вопрос мы иллюстрируем резуль­татами, полученными в длительном эксперименте с непрерывным пятнадцатисуточным вращением испытуемого Ко-ва на стенде «Орбита». Результаты этого эксперимента с регистрацией многих показателей стресса будут использованы и в последующих главах, чтобы разные субсиндромы стресса были сопоставимы.

Время выполнения испытуемым Ко-вым физической работы со стандартным объемом движений резко увеличивалось в первые двое суток вращения (как и у многих других испытуемых в аналогичных условиях), именно в это время у него максимально проявились апатия и чувство мышечной слабости. Последняя была вполне ре­альной, о чем свидетельствовали показатели динамометрии. В ходе развития стресса (по мере адаптации) картина изменилась.

На третьи-четвертые сутки вращения время выполнения стандартных рабочих операций не отличалось от исходного уров­ня. При этом увеличилось максимальное усилие, на которое был способен испытуемый. И вместе с тем казалось бы парадоксально, у него сохранялось чувство мышечной слабости. Вероятно, воз­растание мышечной силы испытуемого — это, во-первых, эффект мобилизации «глубоких» адаптационных резервов, т. е. перестройки адаптационных систем. В пользу такого предположения говорит не­которое сходство кривых изменения (нарастания) мышечной силы и содержания катехоламинов в крови у испытуемого Ко-ва (рис. 3, 19). Во-вторых, увеличение мышечной силы могло быть реакцией на чувство слабости при выполнении физических усилий, т. е. резуль­татом психологической установки на преодоление первоначально реальной, а затем мнимой мышечной слабости.

Феномен мнимой слабости — неосознаваемый регулятор поведенческой активности при стрессе. При отсутствии осознан­ной человеком необходимости активных действий ощущение сла­бости побуждает его к пассивности. Напротив, при эффективной мотивации к деятельности чувство слабости может побуждать к дополнительным волевым усилиям (не только для выполнения заданного действия, но и для преодоления чувства слабости), ко­торые и способствовали у испытуемого Ко-ва росту его мышечных усилий выше исходного уровня.

Достигнутая к пятым суткам адаптированность организма к продолжающему действовать стресс-фактору неустойчива и может быть разрушена даже небольшой дополнительной стрессо­генной нагрузкой. Так, двухчасовая остановка на четвертые сутки вращения (по техническим причинам), явившись дополнительным стрессором, ухудшила самочувствие Ко-ва, увеличила показатели дистресса. (Во время остановки испытуемый сидел неподвижно с закрытыми глазами, чтобы уменьшить стрессогенный эффект реадаптации к условиям без вращения.)

Координация движений при длительном стрессе во время вра­щения имела ряд специфических особенностей. На рис. 3 видно, что уменьшение скорости ходьбы по 10-метровому бруску шириной 4 см (расположенному в коридоре квартиры-центрифуги по ее радиусу) в первый день вращения сопровождалось увеличением амплитуды и числа раскачиваний при ходьбе. Это было следствием дискоординации движений. Напротив, вторичное увеличение числа качаний при выполнении этого теста на 7-10-е сутки вращения свидетельствовало об активном балансировании испытуемого с целью сохранить равновесие при намеренном увеличении скоро­сти ходьбы. Быстрым выполнением этого теста испытуемый хотел продемонстрировать возрастающий уровень своей адаптирован-ности к стрессогенным условиям. Многократные инверсии в ходе эксперимента соотношения числа колебаний вправо и влево при выполнении Ко-вым теста с ходьбой говорят о сложной транс­формации доминантности в билатеральной системе организации движений. Как они были обнаружены?

Сразу после первого эксперимента с многосуточным вра­щением в квартире-центрифуге с моим участием в качестве подопытного-испытуемого (вращение в течение трех суток со ско­ростью 24 град/с) я почувствовал странное нарушение устойчи­вости при ходьбе. Чтобы понять, что произошло, я, прогуливаясь рядом со зданием, в котором размещалась центрифуга, пошел по железнодорожному рельсу (железнодорожный служебный путь подходил к зданию с центрифугой). Пытаясь идти по рельсу, я по­чувствовал, что утратил способность балансировать при ходьбе. Каждое качание в сторону становилось безостановочным и вело к тому, что я оступался, сойдя с рельса. На четвертые сутки, после окончания трехсуточного вращения эти нарушения дисбаланса при ходьбе исчезли [Китаев-Смык Л.А., Бирюков В.А., Галле P.P., Гаврилова Л.Н., Устюшин Б.В., Харитонов МЛ., Корсаков В.А. и др., 1968].

Для изучения этого феномена М.Л. Харитоновым было сконструировано оригинальное устройство, регистрирующее скорость, частоту и амплитуду качаний при «ходьбе по рельсу». Это устройство использовалось в последующих экспериментах с многосуточным вращением. Типичные изменения в билатеральной системе организации движений при ходьбе, возникавшие из-за дез­адаптации (а затем реадаптации) координированности движений в измененном гравиинерционном пространстве, возникали и у Ко-ва (рис. 3). Сходные явления были обнаружены и у космонавтов после возвращения из многосуточных орбитальных полетов.

2.1.11. О ранжировании интенсивности боевого стресса

Во время активных боевых действий опасно и нетерпимо у сол­дат и офицеров нарастание вторичной стрессовой эмоционально-поведенческой пассивности. При этом возможен быстрый переход стрессового кризиса второго ранга в стрессовый кризис третьего ранга с активизацией «болезневидных» вегетативных стрессовых реакций. Такая стрессовая активизация вегетатики ведет к реальным заболеваниям внутренних органов. (Это уже «болезни стресса», т. е. стрессовый кризис третьего ранга. О его вегетативных компонентах подробнее в третьей главе.) Из­вестно, что во время кровопролитнейших боев в начале 1995 г. увеличивалось число солдат и офицеров, поступавших с фронта в госпитали с небоевыми заболеваниями: с воспалением легких, гастритом, осложненным гриппом, тяжелым фурункулезом и нервно-психическими расстройствами. Многие из них после излечения вернулись в строй и были «вынуждены», участвуя в затяжных боях, вновь оказаться в состоянии стрессового кризиса третьего ранга, т. е. пораженными «болезнями стресса».

Заметим, что в «нормальных» войнах (т. е. без такого бессмыс­ленного и неоправданного кровопролития, как это было в Чечне с января по апрель 1994 г.) в наступающих войсках уменьшается количество заболеваний внутренних органов.

Однако при уменьшении количества легко излечимых внутрен­них болезней стресса во время боев в ходе Великой Отечественной войны отмечено возникновение стрессовых болезней внутренних органов, неизлечимых в боевых условиях. Например, у молодого, раньше не болевшего солдата после боевой психологической травмы (БПТ) во время отступления возникла язва желудка «ве­личиной с ладонь», обнаруженная при посмертном вскрытии (в мирной жизни язвы желудка бывают диаметром несколько мил­лиметров); у ранее здоровых солдат при БПТ внезапно возникали гипертонические кризы с повышением артериального давления до 280/150 мм рт ст, практически не излечимые в боевой обстановке того времени [Опыт советской медицины..., 1949].

Такое течение «болезней стресса» — это уже вегетативные про­явления смертоносного (квазисуицидального) стрессового кризиса четвертого ранга, развившегося, минуя стрессовый кризис второго ранга, когда защитно-стрессовое пассивное поведение сопрово­ждается всего лишь ощущением болезненной слабости и, минуя стрессовый кризис третьего ранга, когда болезненные процессы еще не становятся смертельно опасными (см. подробнее гл. 3).

2.1.12. Эмоционально-поведенческое (квазисуицидальное) реагирование при стрессовом кризисе третьего ранга (боевой стресс у солдат во время кровопролитнейших боев в Чечне в январе-апреле 1994 г.)

Во время продолжительного участия в боях, уже на пятом месяце, стрессовая активность одних солдат и пассивность других (т. е. стрессовый кризис первого ранга см. 2.1.7) становились ме­нее заметными потому, что более явными стали различия солдат по их способности выживать, не быть убитым, и по успешности их боевых действий [Китаев-Смык Л.А., 1995 а; 1995 б; 1996; 2001]. Многие солдаты стали обстрелянными, освоившими науку воевать. Офицеры называли их «состарившимися». Сол­даты звали себя «старичками». Стрессовую трансформацию их поведения и личности можно считать конструктивной (в боях «созидающей» их жизнь). Изменения поведения и личностных особенностей, которые приобрели в ходе жестоких боев другие, сделали их менее приспособленными к боевой обстановке, чем они были, прибыв на фронт. Такие неблагоприятные изменения можно назвать деструктивными (разрушительными).

А. Стрессово-конструктивные личностные особенно­сти, сформировавшиеся в боях. «Старички» психологиче­ски ориентированы на жизнь. Они более опрятны, чем другие, следили за оружием, охотно овладевали новыми (для них) его видами.

В бою устремлены на победу и выживание. К пленным и местным жителям-чеченцам — лояльны. Их страх, как правило, адекватен опасности. Смерть — страшна, но она не ввергает в уныние. Убивать стало привычным.

Недавнее, довоенное прошлое для «старичков» оставалось близким, хотя они себя чувствовали очень изменившимися.

— До фронта я был несмышленыш (салажонок, мальчиш­ка), — говорят они про то, что было всего лишь полгода назад.

Думая о прошлом, сожалели о юношеском порочном своем легкомыслии. Думая о будущем, «старички» видели себя се­мейными, с детьми, ублажающими будущую жену и родителей. У меня создавалось впечатление, что их устремленность (это у восемнадцати-двадцатилетних!) к Жизни, возникшая при виде смерти и смертельной угрозы, продуцировала в их представлени­ях благополучное, даже красивое продолжение их собственной жизни — в жизни рожденных ими детей, во всеобщем и мирном благополучии.


Место дислокации их войсковой части для «старичков» стало привычным, не вызывало у них особых эмоций. Как и все иные психологические типы солдат, «старички» тяжело переживали свою изолированность от мира. Везде, где тогда побывал в Чечне автор этой книги, солдаты были лишены радио, газет и писем, не знали, что происходит дома, в мире, известно ли там хоть что-то об этой войне, об их Войне. Часто они не знали, где и какие у них свои военные «соседи». А про чеченцев-врагов солдаты узнавали лишь по опыту боевых столкновений с чеченскими боевиками да по занесенным невесть откуда небылицам и слухам о них.

По сообщениям офицеров, «старички» — более дисциплиниро­ванны (но своей, личной дисциплиной, с которой офицер должен считаться), более надежны в боях, командовали и подчас помы­кали солдатами других психологических типов (это фронтовая «дедовщина»!).

Решая задачу повышения боеспособности, надо учитывать два вида психологической организации конструктивного поведения:

— второй — в остро критической ситуации. Здесь остается одно побуждение, подавившее все соперничающие с ним мотивы. «Побудительный» мотив может быть конструктивным. Но может, напротив, «организовать» деструктивное поведение.

Психологически деструктивных типов солдат нами было обнаружено несколько: «депрессивные», «гебоидные», «бруталь­ные» и «шизоидные».

Б. Солдаты со стрессовыми реакциями депрессивного типа. Главная их особенность— доминанта страха. Но страх перестал быть боязнью, испугом, ужасом. Он стал мучением, тоской, стыдом из-за страха. Болью души и болезненной тяже­стью в теле. Мучением, затмевающим все: и прошлое, и будущее, и сам страх, породивший мучение в настоящее время. Перед реальностью боя страх на короткое время может напомнить о себе, приоткрыться обжигающей болью. Страх постоянно гнетет, разъедает их души. Он и днем, и во сне, в сновидениях ужаса своей смерти, своих преступлений. Сон разорван 3-4 раза за ночь кошмарами. Они будят и не выходят из памяти и днем, путаясь с военной реальностью.

У этих солдат лица «убитых горем» из-за снижения тонуса лицевых мышц. Этому особенно подвержены нижние окологлазья. Из-за мышечной атонии возникает внешнее проявление «опеча-ленности». Снижение мышечного тонуса тела — это поникшие плечи, ссутулившиеся спины, нетвердый шаг.

Днем психика, давно перенапряженная, работает из послед­них сил. Солдатам кажется, силы души и тела вот-вот иссякнут. И что тогда? Это тоже рождает скрытый страх. Он сплетается, скручивается из неустраняемых жутких воспоминаний грохо­чущих минут боя, окровавленных тел — еще недавно хороших знакомых, молодых ребят, друзей. Ужас накатывает волнами. Когда его нет, мучает страх, что он неизбежно накатит — страх перед страхом. Хочется бежать от него. Это стыдно, позорно, преступно. Сам себе, как позорный преступник, такой человек ненавистен, постыден. Мучителен сам для себя. Водка, нарко­тики — временное избавление, растят ужас души, молодой, еще слабо оперившейся.

Важными становятся отрешенность, отчужденность от прошлого и от будущего, потеря моральной опоры на них. Про­шлое — нереально. Его не могло быть, если таким кошмаром течет настоящее. Прошлое как сон, и кажется невозможным вернуться в него. Оно ускользает и делает еще оскорбительнее, пошлее муки войны.

Мои расспросы о будущем ставили такого человека в тупик. Он молчит, напрягается. И не может представить, надеяться, что кошмар, сейчас иссушающий его, пройдет, что он выживет, не умрет, не превратится в груду мяса, костей, упакованную в про­рванный «камуфляж», еще недавно бывший воинской одеждой. Не может представить, что он, греховный преступник своего страха, преступник-убийца других людей, преступник-предатель своих уби­тых друзей-солдат, сможет перестать быть таким, «отмыться».

Таких солдат другие солдаты и офицеры, и сами они себя на­зывают «сломавшимися». Этому мальчику-солдатику, если его спрашивать, начинает казаться диким абсурдом, что будет (и сей­час где-то есть) нормальная мирная жизнь его города, села. «Не будет... — тусклым голосом, с казалось выплаканными глазами бубнили мне в ответ такие ребята. — Я могу только убивать... если меня не убьют».

Кажется им — весь мир сосредоточился здесь, на этой каме­нистой, источенной оспинами воронок от бомб и снарядов земле с перелесками («зеленкой»), таящими смерть от чеченских грана­тометов (оружия советского производства). Вселенная сузилась, пропиталась страхом для этих ребят на этой земле... с ненавист­ными им чернявыми рожами «черных»-чеченцев.

— Каждый, может быть, стрелял в меня!

Каждый чеченец: мужчина, ребенок, женщина напоминают о пережитых ужасах смерти: «...моей смерти; они таят, копят в себе мою смерть» — примерно так звучит в подсознании многих «сломавшихся» солдат. Из-за этого побудительным становится компенсаторно-агрессивный мотив: «Смерть же им всем, нена­вистным "черным"».

В своих приступах жестокости, как правило, к слабейшим, к местным жителям, к пленным боевикам, «сломавшиеся» ищут самоудовлетворения, самореализации и не находят этого. Их друзья — солдаты, те, что живы, им надоели. Они живой укор, свидетели слабости «сломавшегося». Это название все произносят буднично, без жалости и упрека. Иногда «сломавшемуся» хочется бежать от всех своих. Отсидится один в пустом окопе минут 15, начинает казаться ему: «Не мертв ли я?» Чтобы почувствовать, что жив, возвращается к своим (еще о феномене «бегство в пустой окоп» см. в 5.3.1.Г). При общении с солдатом чувствуется его апатичность, безынициативность и даже недомыслие.

— Таким он стал за последние два месяца, — поясняет мне наедине офицер.

Очевидно, у солдат «депрессивного» типа военный стресс проявляется в виде, подробно описанной Эрнстом Кречмером психотравматической, истероидной псевдодеменции — ре­активного сужения сознания, недоосознавания всего того, что так травмирует душу. Недомыслие, недобытие спасает психику от того, чтобы быть разрушенной ужасом смерти, противоесте­ственностью ее картин. Психика солдата подменяет опасную деструкцию личности от страха псевдорегрессом, окоторый в спокойной жизни исчезает.

Перемежая монологи разных российских солдат в состоянии военного стресса со своим пониманием их переживаний, я пытал­ся воссоздать картину трансформации их психики.

Интересен феномен «бегства в пустой окоп» «сломавших­ся» солдат. Здесь проявляются сложные циклические процессы душевной трагедии солдата. Попробуем упростить, схематизиро­вать и понять их, привлекая этологические и предложенные мной зооантропологические подходы.

Стыд перед своей позорностью гнетет солдата. Псевдоде-менция, возникшая у него в ходе войны (т. е. защитительное от стресса войны поглупление), не спасает его от страха за сотоварищей-солдат, которые могут погибнуть (и гибли?!) из­за его нерасторопности, боевого несовершенства. Проявляется своего рода биологический «общественный ужас смерти», т. е. жуткая боязнь гибели своей стаи, без которой ты, стадная особь, не выживешь. Возникает смутный страх-стыд перед собою, став­ший якобы опасным для своей стаи и будто бы изгоняющей тебя от нее. «Сломавшийся» уходит в пустой окоп, в пустое поле, в ночь. Это не дезертирство! Это неосознаваемая попытка спасения «стаи» от себя.

Но в одиночестве пустого окопа острее становится страх особи, не способной прожить без стаи и обреченной одиночеством на смерть с ее ужасом гибнущего одиноко. «Сломавшийся» бежит обратно к своим товарищам, в родную толпу-суету, где чувствует себя частью «стаи», обретает надежду на жизнь среди «своих». Возвратиться его подгоняет и страх прослыть дезертиром, т. е. новый позор, больший, чем тот, от которого он бежал недавно. Столкновение потребностей в уединении и в социализации объ­ясняют сложнейшими процессами, происходящими при стрессе в нейрональных системах головного мозга [Esser А.Н., 1973] (см. об этом в 5.3.1 .Г).

Это сложный, цикличный психодинамический процесс. Но в действительности он еще сложнее, чем в вышеприведенном эссе. Всех солдат не только гнетет психологический стресс скученно­сти, резко усиленный почти полной изоляцией от всего внешнего мира, ребят, еще недавно купавшихся в информационном изоби­лии городских толп, телерадиопрограмм, семейного общения.

Вернемся к вышеначатому. Биологический рефлекс побуждает некоторых неспокойных «особей» выйти из стаи, скучившейся в безнадежно-бесперспективной изоляции. «Беглецы», уходят от стрессово-гнетущей обстановки, действительности, увлекая с собой некоторых сородичей, товарищей, чтобы образовать свой прайд, стайку, клан. Уйти и, уже минуя стрессоры, по-своему размножать свой вид и род. Но, уйдя в «пустой окоп», солдат оказывается в ситуации, про которую классик сказал: «...нико­го со мной нет, я один и разбитое зеркало» [Есенин С, 1962. с. 209-214]. В нем одинокий беглец видит себя — не способного увлечь хоть кого-то, не способного выжить в одиночку. Накапли­вающийся страх одиночества гонит ушедшего назад, к людям, к соратникам. Феномен «бегства в пустой окоп» может иметь иное происхождение. Известно, что многим людям свойственно на­капливать агрессивность. Чтобы она не «полилась через край» в виде злобных поступков, люди, не думая о том, выплескивают ее мелкими порциями друг на друга, не разрушая взаимоотношений, а лишь «подперчивая» их. Но если обстоятельства монотонно-однообразны, группа не велика, и все время все на виду Друг у друга, то и у людей, казалось бы, способных, к наивысшему са­мообладанию, возникают припадки «взаимного бешенства». Это состояние известно как «полярная болезнь», «экспедиционное бешенство» в изолированных группах, эксцессы «дедовщины» при изоляции в казарме или в маленьком гарнизоне. Бешенство может вспыхивать и в слишком тесном семейном кругу.

В подобных ситуациях, писал Конрад Лоренц «...накопление агрессии тем более опасно, чем лучше знают друг друга члены данной группы, чем больше они друг друга понимают и любят... Человек на мельчайшие жесты своего лучшего друга — стоит тому кашлянуть или высморкаться — отвечает реакцией, которая была бы адекватна, если ему дал пощечину пьяный хулиган» Лоренц К., 1994].

Изучая «экспедиционное бешенство» во время многомесяч­ных рейсов на рыбопромысловой базе «Восток», я обнаружил, что взаимная неприязнь почти у всех рыбаков-моряков уле­тучивалась через две недели после прекращения длительной изоляции. Прошлые скандалы и драки, которые были у экипажа рыбопромысловой базы, много месяцев не заходившей в порт, вспоминались на суше со смехом как курьезные ситуации. Мо­жет быть, это было «вытеснение» остатков ушедшей агрессии?

В такой ситуации сидение в пустом окопе может быть времен­ным отдыхом от надоевших друзей. А «сброс», «вытеснение» своей агрессивности, конечно возможны, при стрельбе по противнику. Это случается даже во время ненужной стрельбы с «выходом» агрессии грохотом и огнем выстрелов. Такое, как боевое поведение, вполне конструктивно при «окопном стрессе». Все это опытные офицеры знают и умеют организовать жизнь солдат в любых условиях.

В. Солдаты со стрессовыми реакциями гебоидного типа. Они постоянно были склонны шутить, как правило, ие к месту и невпопад. «Дурацкие шутки» их чаще беззлобны, нередко эротичны (матерная речь). Гебоидных называют в военной среде «дураш­ливыми». («Гебо» — греческая богиня юности. Она подносила нектар и амброзию на пирах богов, шутливая, дурашливо-хмельная; «оидеус» — похожий, лат.) При моем опросе они в ответ пытались шутить о чем-то своем, не вникая в смысл моих вопросов, не отвечая подробно на них. Возможно, в этом скрывалась глубокомысленная иносказательность, непонятная мне. Настойчивые попытки рас­спрашивать гебоидных могли вводить их ненадолго в угрюмость, задумчивость. Прикрываясь ерничанием, они уходили от непри­ятной, напрягавшей их тематики (от вопросов об их прошлом и будущем, о доме, о смерти, врагах и друзьях). В их разговоре легко возникала бурная шутливость на сексуальные темы, психологически защищавшая многих здесь, на войне. Возможно, это элементы «синдрома Ганзера» (погружение в детство). Но это еще не болезнь. Гебоидные солдаты были в ее преддверии, в реактивном состоянии, защитительно реагируя на непереносимую обстановку войны.

Эти гебоидные реакции целесообразно рассмотреть с по­зиции зооантропологии. Инфантильное (одитячивающееся) поведение в животном мире — демонстрация своей подчинен­ности и просьба пощады у более сильного соперника. У него в ответ рефлекторно может пробудиться покровительственное поведение (отношение) к поверженной и одитячивающейся особи из своей же стаи.

К гебоидному поведению солдат примешивалась как бы ра­достная шутливость(квазирадость). Вероятно, это рудиментарная имитация (остаточное представление) радости и победы, уместной при реальном триумфе, а не у них. У них, гебоидных, эта имита­ция как бы призывает врага к торжеству легкой победы, лишь бы бескровной над одитячившимся сородичем. Его квазирадость призывает победителя признать жертву своим вассалом, пленным помощником, а не мстить, не убивать ее.

В экстремальной ситуации уместные шутки, юмор могут эффективно снимать стрессовое эмоциональное напряжение. Однако гебоидный тип — очень опасный для солдат феномен. «Ду­рашливые», кажется, не хотят (на самом деле — не могут) вести бой скрытно от огня противника. Их убивают чаще других. Неадек­ватно выполняя приказы, они могут подвести товарищей.

Псевдодебильность, псевдорегресс личности у солдат с гебоидными проявлениями военного стресса были больше за­метны, чем у солдат с другими деструктивными его проявле­ниями. «Отказ» от разума, но без потери активности поведения (снижение активности было у «депрессивных»), сохранение поведенческой активности, но с подменой ее на самозабвенно глупую подвижность подогнем противника — все это обрекало такого человека на быструю гибель в виде бесполезной жертвы. Офицеры сообщали мне, что при первой возможности таких солдат отправляют в тыл.

Можно предположить, что гебоидное поведение определен­ного типа солдат в изнуряющей боевой обстановке — это некий аналог гебофренного психопаталогического состояния. Это не так. В отличие от него «дурашливое» поведение солдата было функциональным состоянием, проходящим после исчезновения экстремально-критической обстановки непрерывных боев с большим числом потерь, картин смертельной опасности, трав­мирующих психику солдат.

Г. Солдаты со стрессовыми реакциями брутального типа. За время боев они стали отличаться застойной, брутальной (англ., фр. brutal — грубый) злобностью. Совершали неадек­ватные обстановке гиперагрессивные действия по отношению к другим солдатам, к старшим по званию и к местным безоруж­ным жителям-чеченцам, и к пленным боевикам. Такие солдаты опасны и для окружающих, и для себя, особенно когда в руках у них оружие. В солдатской среде за ними укрепились жаргонные клички «остервеневшие», «озверевшие». В обстановке боя чрезмерная злобность лишает их возможности трезво осмыслить ситуацию, вовремя укрыться от огня противника. «Остервенев­шие» — легкая жертва для пули противника. Офицеры сообщали мне, что многих «остервеневших» (солдат со стрессовыми реак­циями брутального типа) уже нет в живых.

Как объяснить застойную агрессию «остервеневших»? Во время боевой обстановки вспышки злобы, агрессивности при экс­тренной мобилизации военных навыков (как первая, обязательная фаза комплекса стрессовой активности — см. 2.1.3) ускоряют, усиливают реакции на опасность. Это служит повышению эф­фективности боевых действий.

При успешном завершении экстремальной ситуации «на сце­ну» выходит вторая фаза этого стрессового комплекса: триумф, радость с проявлениями экстаза. Она в ликовании, т. е. либо с игнорированием («вытеснением» из сознания) неприятных вос­поминаний о поверженных противниках, либо при их прощении (в историческом смысле — это включение их в число своих под­данных), либо в злобной радости, но уже не в виде боевой злобы, а как садизм, жестокость дальнейшего их подавления и мщения за прошлый страх, скрывавшийся под злобой боя.

На каждой из этих фаз комплекса стрессовой активности «боевые эмоции» могут болезненно застопориваться. У сол­дат со стрессовыми реакциями брутального типа эти эмоции застопорены на этапе агрессивной злобности, неадекватно подавляющей другие, более уместные эмоции, когда боя уже нет. При этом в психике таких солдат, видимо, застойно про­должается сражение, но реального противника подменяет укоренившийся ужас смерти: образы смертельных мучений друзей, несущих смерть врагов и страха за свое бренное тело, готовое испытать боль смертельного ранения. Эта внутренняя, душевная борьба, постоянная «раздражительная злобность» истощают психику солдат, ведут к психопаталогии. Такие солдаты нуждаются в лечении.

Д. Шизоидные реакции при боевом стрессе. Можно выделить еще шизоидные, т. е. галлюциноидные и бредоподоб-ные проявления военного стресса. Они возникают в условиях боевой неопределенности, если опасность велика, но не ясно, откуда, когда и какими силами будет нанесен удар врагом. Эти симптомы боевого стресса более вероятны, если солдаты изнурены войной. Иными словами, при дефиците конкретной информации об опасности создается монотония сильного бое­вого эмоционально-интеллектуального напряжения. Еще хуже монотония кровопролитных боев и обилие смерти при полной неопределенности того, когда же это все кончится. При этом у отдельных солдат возникают явления, похожие на галлюцинации или сны наяву. Чаще такое случается ночью. Солдату мерещится или даже видится подкрадывающийся или открыто идущий про­тивник. Среди ночных шумов кажутся отчетливо различимыми бряцание оружия, звуки моторов, чеченская речь и отдельные слова. Солдату, у кого это случилось, товарищи говорили:

— У тебя «глюки» начались.

Над солдатами шизоидного типа смеялись и называли их «глюками». Они в обиде скрывали свои, как некоторым из них казалось «сверхспособности», или «наваждения», И обращались к автору этих строк как к врачу за советом.

Офицеры сообщали, что у солдат на войне «глюки» бывают, но редко. Сколько подверженных им людей, и какие они в психо­логическом смысле — определить трудно.

— Начал солдат задумываться, смотрит куда-то, не докри­чишься до него — жди «глюков», — рассказывал мне командир взвода.

Такое проявление военного стресса в большей степени, чем другие, ждет своего исследователя. Оно напоминает зачатки, неразвернувшейся стадии реактивных психозов галлюцинаторно-бредового типа. Это могут быть временные, излечимые проявле­ния травматического стресса. Психиатры с ними, как правило, не встречаются, т. к. к ним больные приходят с войны с раз­вернувшимся реактивным состоянием. Причинами фронтовой стрессовой шизоидности могли стать и экстремально-жуткая монотония кровопролитных боев, но в месте с этим и врожденная предрасположенность изнуренной боями души (психики) солдат (и офицеров, хуже, если и генералов). С исчезновением давления военного стресса «глюки» исчезали. Их можно рассматривать как элемент реактивного состояния, может быть, как ложные галлю­цинации. Возникновения ничем не оправданной непроходящей злобы или нетерпимо болезненной обиды могли быть квазибре­довыми состояниями. Но в некоторых случаях они могли стать проявлением большого психоза, пробужденного войной.

Итак, имевшиеся к началу пребывания в зоне боевых действий у солдат срочной службы доминирующие (преобладающие) и манифестированные (заметные) различия «фронтового стресса» можно было расставить по шкале «активность — пассивность» их боевого и просто человеческого поведения, К четвертому месяцу участия солдат в кровопролитнейших боях (в январе-апреле 1995 г.) эти их различия исчезли. Большинство солдат, оставших­ся в строю, выживших, характеризовались успешностью в боях и «нормальным поведением» в условиях фронтового быта. Их поведение можно назвать конструктивным. Они адаптировались, претерпев военный стресс. Но немало было и тех, кто, напротив, стали хуже приспособленными к фронтовой обстановке, менее успешными в боях, чем были, когда только прибыли на фронт. Их поведение стало деструктивным. Вряд ли у них произошла дезадаптация (разрушение привычности) к боевой обстановке — ведь у них адаптированности и не было.

Выше рассмотрены результаты боевого психологического травмирования солдат-призывников во время чрезвычайного (по количеству боевых потерь) периода «чеченской войны» — в первые четыре месяца 1995 г. После «нормализации» боевых дей­ствий отношение военнослужащих к фронтовым стресс-факторам изменилось. Это иллюстрируют результаты психологического изучения военнослужащих-контрактников [Резник A.M., Саво­стьянов В.В., 2005]. Наиболее труднопереносимыми стрессорами боевой обстановки 35,3 % из числа обследованных называли не опасности для жизни, а ошибки командования. Среди долго воевавших такое мнение было у 46,6 %. У повторно воевавших по контракту ветеранов главным стресс-фактором в боевой об­становке было недоверие командирам у 76,6 % обследованных. Причиной столь частого недоверия были не только реальные недо­статки командования, но и перенос вины «вовне», на другого, т. е. экстериоризация чувства личной тревожности и страха, а также «фронтовая усталость» невротического происхождения.

На втором месте среди наиболее значимых стресс-факторов в боевой обстановке (опять же цитируемыми авторами) был вы­явлен не страх смерти, не опасения собственной гибели, а пло­хие гигиенические условия: невозможность помыться, сменить обмундирование, плохо оборудованные отхожие места и др. Их отметили 35,3% военнослужащих. Среди наиболее значимых боевых стресс-факторов были гибель или ранение товарищей (у 32,8 % из числа обследованных). Особенно значимым стрес­сором это было для имевших боевой опыт (у 44,8 %), еще чаще потеря боевых друзей становилась психологической травмой для ветеранов (у 51,3 %). Собственные ранения, напротив, редко назывались в числе труднопереносимых стресс-факторов. Вытес­нение негативного отношения к своему ранению было следствием эйфории — «ранен — не убит!», продолжающейся лишь до осо­знания того, как ранение изменит жизнь солдата после выписки из госпиталя. Угрозу собственной жизни называли значимым стресс-фактором 44,3 % из числа обследованных. Опасение (страх) смерти было названо 2,6 % ветеранов. Надо полагать, признаваться в том, что бояться смерти — недостойно и вообще, говорить о ней — плохая примета. И все же нельзя отрицать, что в боевой обстановке у солдат-ветеранов представление о своей гибели может быть приуменьшено.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   54


Легко ли работать в невесомости?
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации