Доценко Е.Л. Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита - файл n2.doc

приобрести
Доценко Е.Л. Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита
скачать (10769.8 kb.)
Доступные файлы (2):
n1.djvu10346kb.24.01.2007 17:30скачать
n2.doc3879kb.28.12.2008 17:43скачать

n2.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13

1

играть роль заключенных, а другим — охранников. Никто не говорил им, как надо себя вести, так что они играли эти роли согласно своим представлениям, полученным из филь­мов. Эксперимент был спланирован на две недели и органи­зован с предельным приближением к реальности.

Те, кто играл роль заключенных, быстро впали в состояние апатии и упадка духа. Белые студены, игравшие охранников, стали агрессивны и придирчивы. Хотя при этом и не при­менялись прямые физические наказания, они изобрели не­мало способов унижения заключенных (таких, как по многу раз заставляли их строиться и пересчитываться). Когда один заключенный возмутился и отказался подчиняться, то в ка­честве наказания был помещен в тесный клозет. Заключен­ным была дана возможность освободить его за символическую жертву (отдать одеяло), но они отказались, и вообще ничего не захотели для своего собрата сделать, так как сочли его «нарушителем спокойствия». Эксперимент пришлось прекра­тить через шесть дней, поскольку игравшие охрану стали столь строги и в то же время столь психологически безжа­лостны, что продолжать эксперимент стало непозволительно. Авторы полагают, что охранники вели себя описанным об­разом не в силу личностных особенностей, а в согласии с ситуацией и своей ролью в ней. Многие из испытуемых в жизни были весьма мягкими людьми и оказались шокиро­ваны тем, как себя повели: даже не могли себе представить, что были способны на такое поведение.

Разумеется, были испытуемые, которые отказывались про­должать свое участие в эксперименте. Они нашли в себе силы справиться с ролевым принуждением. Но таких было немного. Большинство же продолжали покорно отыгрывать бессозна­тельный сценарий, навязанный им кинематографическими и детективными сюжетами.

В предыдущей главе было приведено немало примеров эксплуатации конвенциональной силы (норм, правил, риту­алов и т. п.), поэтому нам достаточно подвести краткий итог. Итак, конвенционально ориентированное манипулятивное воздействие предполагает:

■ основной действующий агент — социальные схематнз-мы: сценарии, правила, нормы;

6 — S9S

161

5.3.3. Живые орудия

Основная идея эксплуатации психических механизмов дан­ного вида состоит в опоре на такие автоматизмы, как инерция, сила привычек, особенности распределения внимания между элементами структуры деятельности, навыки выполнения какой-то работы и т. п. Показательный пример использова­ния подобных передаточных механизмов находим в басне И. А. Крылова «Ворона и Лиса». Задача Лисы не из легких: сделать так, чтобы Ворона сама захотела... нет, не сыр отдать, а рот раскрыть. В этом-то и обнаруживается гениальность замысла плутовки — вывести операцию открывания рта из состава одного действия (отдачи сыра) и поместить ее в рамки совсем иного действия, в данном случае — демонстрации Во­роной своих певческих достоинств.

Схожий обманный прием часто используется с младенца­ми: когда у ребенка в руках каким-либо образом оказывается опасный для здоровья предмет, пытаться отобрать — лишь подвергать его еще большей опасности. Один из действенных способов — показать ему нечто более привлекательное. Тогда ребенок, потянувшись за новой вещью, сам разжимает ру­чонку. Операция разжимания руки оказывается включенной в состав действия по взятию этой вещи.

Прием «удавка для кредитора» построен на похожей за­висимости. Чем больше кредитор вложил в некоторый проект, тем труднее ему расстаться с надеждой на получение прибыли. Кредитор ведет себя подобно тому же младенцу: чем меньше шансов удержать предмет, тем больше он за него хватается — и выдает новые кредиты на безнадежное дело. Речь не только о финансовых вкладах. Начав некую работу и на полпути

Ш

I

обнаружив, что завершение гораздо дальше, чем предпола­галось, большинство людей скорее продолжат вкладывать усилия, чем предпочтут пренебречь вложенными усилиями. Стремление доводить начатое до конца — свойство, на которое может опираться манипуляция.

Особый случай в обсуждаемом ряду — эксплуатация ха­рактера человека. Если под характером понимать тенденцию к использованию типичных (или привычных) для данного человека способов или средств достижения целей в стандарт­ных ситуациях, то очевиден соблазн для манипулятора вос­пользоваться этим постоянством. Ни один человек не способен прожить без инерционного механизма, благодаря которому экономятся психические силы: раз уж что-то удачно было сделано одним способом, естественно и впредь делать так же, до тех пор, пока нет оснований что-либо менять. А поскольку у каждого человека есть то, что называют характером, то каждый обречен на известную предсказуемость для других. Партнерами это поощряется: как по соображениям собствен­ной безопасности, так и по причине удобства управления предсказуемым человеком. В повседневном языке ходят фразы «воспользоваться его добротой» (безотказностью, раз­дражительностью), «поймать на жадности», «на обиженных воду возят» и прочие, что как раз и означает эксплуатацию соответствующих черт характера адресата воздействия.

Итак, операционально ориентированное манипулятивное воздействие содержит:

5.3.4. Управляемое умозаключение

В данном случае речь пойдет об умозаключении как ве­дущем автоматизме, который обеспечивает необходимый ма­нипулятору результат. В простейшем случае роль запускаю­щего стимула выполняет намек. «Узаконенные» формы экс­плуатации умозаключения мы уже обсуждали (вслед за дру­гими авторами) в примерах типа «Вы выходите?» (Пропус-

6* 163

тите, пожалуйста), «Не могли бы вы подать соль?» (Подайте, пожалуйста), вскрывающие конвенциональный характер веж­ливых просьб [Конрад 1985; Yokoyama 1988]. Спрашивающий проявляет вежливость тем, что повелительное наклонение заменяет интеррогативным, смягчая элемент принудитель­ности и побудительности по отношению к адресату. Вежли­вость последнего состоит в том, что он понимает намек, оказывая любезность своему партнеру. В манипулятивном воздействии, используя тот же механизм (психический авто­матизм), актор скрывает факт, что он рассчитывает на «до­гадку» адресата. Например, когда сын сообщает отцу, что видел в радиомагазине приставку к FM-приемнику, он рас­читывает, что отец «догадается» ее купить. Расчет основан на том, что при покупке музыкального центра в подарок сыну таких приставок в продаже не было, следовательно (логический переход выполняет функцию автоматизма), ее надо приобрести сейчас.

В более сложных случаях выстраиваются несколько по­сылок, на основании которых, как ожидается, адресат сделает вполне определенный вывод.

В рассказе X. Л. Борхеса «Смерть и буссоль» ловушка для полицейского детектива была расставлена с помощью следу­ющих запускающих мысль расследования посылок. Первая: убийство раввина, произошедшее в северной части города в ночь на третье декабря в номере отел»; на пишущей машинке найден листок с фразой «Произнесена первая буква Имени». Детектив забирает все книги из номера, чтобы отыскать «чисто раввинское объяснение» убийства. Вторая: еще одно убийство в ночь на третье января возле красильни, на стене над желтыми и красными ромбами мелом было написано «Произнесена вторая буква Имени». Третья: инсценировка убийства (с исчезновением жертвы), которое было совершено вечером третьего февраля во время карнавала арлекинами, один из них написал на столбе: «Произнесена последняя буква Имени». Четвертая: комиссар полиции получил кон­верт, в котором на подробном плане города были обозначе­ны места убийств, составлявшие правильный треугольник. В письме предсказывалось, что третьего марта четвертое убийство не совершится, ибо треугольник завершен.

Комиссар передал письмо детективу, который внимательно изучил присланное. А вот та догадка, на которую рассчитывал

164

будущий убийца детектива: «Три указанные точки действи­тельно находились на равных расстояниях. Симметрия во времени (3 декабря, 3 января, 3 февраля), симметрия в пространстве... Вдруг он почувствовал, что сейчас разгадает тайну. Это интуитивное озарение дополнили компас и буссоль. Он усмехнулся, произнес слово «Тетраграмматон» (недавно усвоенное) и позвонил комиссару». Его догадка состояла в том, что ключевой фигурой является не треугольник, а пра­вильный ромб. Во-первых, ромб встречался в сюжетах убийств — на стене красильни, в одежде арлекин. Во-вторых, поскольку «у евреев день начинается с заката солнца и длится до заката солнца следующего дня», то все убийства совер­шались четвертого числа, что также соответствует идее ромба. В-третьих, все вращается вокруг тайного имени бога, состо­ящего из четырех букв (Тетраграмматон). Место и время следующего убийства теперь легко вычисляется. «Тайна была для него ясна, как кристалл, он даже покраснел, что ухлопал на нее сто дней». И он поехал — навстречу четвертому убий­ству, жертвой которого стал сам. Охотник так сказал ему: «Я предчувствовал, что вы добавите недостающую точку. Точку, которая завершит правильный ромб, точку, которая установит место, где вас будет ждать верная смерть».

Итак, в ориентированном на умозаключение манипуля-тивном воздействии обнаруживаем:

5.3.5. Эксплуатация личности адресата

Невозможно обойти вниманием то, какую роль в успехе манипулятивного воздействия играют собственно личностные структуры адресата — те, что определяют его как субъекта принятия решения. Технологически манипуляция возникает из признания актором того, что адресат — тоже личность.

165

Это вынужденное признание, поскольку к манипуляции при­бегают тогда, когда прямое принуждение или обман невоз­можны или нежелательны. Идеалом манипулятивного воз­действия поэтому оказывается превращение самой личности в средство влияния на человека. В этом смысле эксплуатация личностных структур является апофеозом манипулятивного воздействия — управлять тем, что само управляет1 Привле­чение данного механизма — одна из существенных характе­ристик манилулятивного воздействия, в этом его сила и мощь.

Глубинная сущность манипулятивного намерения заклю­чается в стремлении переложить ответственность за совер­шаемые действия на адресата, в то время как выигрыш достается манипулятору [Фромм 1989; Шостром 1992; Lentz 1989; Sheldon 1982]. Манипуляция считается успешной в той мере, в которой манипулятору удается переложить ответст­венность за нужное ему событие на адресата. Однако ответ-, ственность неразрывна со свободой, так как свобода есть свобода выбирать характер ответственности [Франкл 1990]. Манипулятор старается максимизировать свободу на своем полюсе, а бремя ответственности — на полюсе адресата. На­рушение баланса между свободой и ответственностью состав­ляет основу для получения одностороннего выигрыша.

Однако ответственность не может быть просто передана — она должна быть принята в результате свободного выбора. Но как раз свободы манипулятор предоставлять и не хочет. Вместо этого он так организует воздействие, чтобы у адресата создалась иллюзия собственной свободы в принятии решения. Вследствие этого предметом особой заботы манипулятора ста­новится начальный этап принятия решения, связанный с сомнениями адресата, который заключается во взвешивании альтернатив на внутренних «весах». Подобно тому как сред­ствами массовой информации создается миф об индивидуа­лизме и личном выборе [Шиллер 1980, с. 25], манипулятор стремится у конкретного человека создать иллюзию свободы в принятии решения. (Иллюзорный характер свободы под­мечен в пословице «Охота пуще неволи»).

Ощущение (иллюзия) свободы выбора возникает в резуль­тате сочетания трех необходимых для этого элементов: на­личия борьбы мотивов, момента выбора («сомненья прочь»)

166

и отсутствия (осознания) стороннего вмешательства. Первый элемент в подавляющем количестве случаев создается мани­пулятором, поскольку актуализируемый им мотив по опре­делению оказывается противоречащим интересам или наме­рениям адресата: «В случае манипуляции человек стремится делать две вещи одновременно, и не дает полной поддержки ни одной из них или отрицает обе альтернативные интенции» [Lentz 1989, с. 31]. Сомнение — есть субъективное ощущение, возникающее как отзвуки протекающей борьбы между кон­курирующими мотивами, когда человек выясняет, что важнее для него, или что менее ценно. Выбор совершается в резуль­тате стандартного умозаключения или ситуативного распре­деления веса мотивов, на которые также можно повлиять извне. Для этого манипулятор привлекает уже описанные выше средства управления побудительной силой мотивов. Третий элемент, как было показано, также является пред­метом специальных усилий манипулятора. Следовательно, последний в своем распоряжении, как правило, имеет доста­точно средств, позволяющих создавать у адресата иллюзию свободы выбора. В результате адресат, поддавшись на обман, чувствуя себя автором принятого решения, добровольно берет на себя ответственность за «свой» поступок.

Таким образом, эксплуатация личности выражается в ими­тации процесса самостоятельного выбора между альтернатив­ными мотивами, в создании иллюзии совершения поступка [Столин 1983]. В результате происходит перемещение ответ­ственности за постановку цели с манипулятора на адресата. Принятая адресатом ответственность позволяет присвоить и навязанную извне цель. В результате цель оказывается «под­ключенной» к личностным, то есть мотивационным, струк­турам, начинающими «работать» на эту цель. Человек ока­зывается в положении побуждающего самого себя на дости­жение цели, указанной манипулятором.

Итак, для ориентированного на личностные структуры манипулятивного воздействия характерны:



• автоматизмы — принятие ответственности за выстрадан­ный в сомнениях выбор.

5.3.6. Духовное помыканне

Механизмами» передающими манипулятивное воздействие к исполнительным структурам, могут стать также высшие уровни психики: жизненные смыслы, ценности. В восприятии манипулятора, правда, это всего лишь «одни из» в длинном ряду возможных: «Взывайте к более благородным моти­вам»,— рекомендует Д. Карнеги. Опора на ценности отлича­ется от опоры на конвенциональные требования в первую очередь тем, что ценности человека — это не усвоенные тре­бования, а выстраданные на собственном опыте смысловые установки. Опора на то, что вдохновляет и одухотворяет, отличается от опоры на то, что влечет или толкает (когда побуждение больше похоже на принуждение). Правда, может быть больше по последствиям, чем по собственно механизмам.

Пример 21. Директор экспериментальной школы рекоменду­ет В., своему заместителю по науке, поехать в командировку к одному иэ известных педагогов. В предыдущую командировку В. ездила за свой счет, поскольку в управлении образования в тот момент не было денег. На закупку книг для школы ей обещали переслать деньги телеграфом, но так и не переслали, но она привезла их, закупив на собственные деньги. С того времени прошло уже два месяца, а командировочные и чеки за книги все еще не опла­чены. Теперь ей обещают возместить сразу все затраты по возвра­щении. Для В. очевидно, что деньги и на сей раз будут сильно задержаны, и что снова она вынуждена будет оправдываться перед мужем. Но она в очередной раз соглашается ехать, ориентируясь на интересы школы, проводящей научный эксперимент.

Данный случай по внешнему рисунку напоминает простой обман. Однако это не так, поскольку В. не обманывается на счет обещаний администрации. Ожидаемое от В. поведение состоит в том, чтобы она приняла навязываемые администра­цией-манипулятором «правила игры». И она их принимает, возвышаясь над сомнениями и обидами, черпая силу в том, ради чего вообще встала на нелегкий путь педагогических поисков.


168
1

Как видим, иногда жертва манипуляции может оказаться в довольно защищенной позиции, поскольку находит себе духовную опору в том же, что используется манипулятором как слабость. Так и подмывает предположить, что эксплуа­тация духовности менее деструктивна для жертвы, поскольку раз есть та духовность, на которую может опереться мани­пулятор, то опереться на нее может и жертва. (В завершение данной главы читатель найдет развернутый пример манипу­ляции с В. А. Моцартом в роли жертвы.) Однако, по-види­мому, не все случаи манипуляции, использующие духовность как рычаг управления человеком, заканчиваются так, как в приведенном примере.

Итак, для ориентированного на духовную эксплуатацию манипулятивное воздействие характерны:

5.3.7. Приведение в состояние повышенной покорности

До сих пор мы оставляли без внимания такой важный — и для манипулятора тоже — рычаг управления поведением человека, как психические состояния. Важность его трудно переоценить, поскольку конкретная мозаика распределения эмоциональных, силовых или функциональных элементов со­здает психический фон, способный трансформировать любую размещаемую на нем фигуру. По этой причине аналогично тому, как манипулятор стремится структурировать внешнюю ситуацию взаимодействия, ему приходится беспокоиться и о внутриличностном контексте. Первый шаг в этом направле- v нии делается уже с помощью присоединения. Важность такого шага отметил Д. Карнеги, уделив ему начало своего бестсел­лера «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на

людей». Начинает он с обстоятельного объяснения на первый взгляд тривиальной идеи, что с помощью критики мы ничего не добьемся, а лишь настроим партнера на сопротивление. Столь настойчивое подчеркивание автором требования отка­заться от критики и настроить себя на интерес к партнеру вызвано стремлением привести последнего в наиболее благо­приятное для восприятия чужих идей состояние. Совсем не случайно, что это состояние организуется с помощью таких приемов, как проявление интереса, улыбка, внимательное выслушивание, беседы на интересующие собеседника темы, подчеркивание его значительности и т. п. Занимаясь собой, человек быстрее поддается на влияние извне.

Можно вспомнить и другие состояния, в которых человек становится более податливым к воздействию:

■ приглушенность желаний, равнодушие к происходя­щему;

• повышенная безответственность в условиях коллектив­ного взаимодействия («чем многолюднее, тем безответ­ственнее») и пр.

5.3.8. Комбинирование

Если снова обратиться к определениям манипуляции, свод­ка которых приведена в табл. 2 (глава 2), то становится более чем очевидно, насколько различные объекты избирались ав­торами в качестве феноменологической базы собственных ис­следований. В приведенных определениях находим такие кри­терии, как «форма духовного воздействия» [Бессонов 1971], «господство над духовным состоянием» [Волкогонов 1983], «скрытое влияние на совершение выбора» [Proto 1989], «по­буждение поведения» [Rudinow 1978], «программирование^ мыслей, намерений, чувств, отношений, установок, поведе­ния» [Шиллер 1980] и т. п. Такой разброс неизбежен при описании многоуровневого явления. Попытка справиться с данным затруднением привела к созданию того перечня

170

механизмов манипулирования, который только что был об­сужден.

Выделенные механизмы, однако, только в нашем анализе существуют в виде изолированных препаратов, позволяющих рассматривать их вне связи с психическим контекстом. В дей­ствительности большинство механизмов взаимодействуют между собой, в одних случаях усиливая эффективность ма­нипуляции, в других — ослабляя. Иногда их переплетение столь велико, что вызывает затруднения при попытках раз­личить механизмы между собой. Например, метафоры дей­ствуют, актуализируя как минимум два механизма: образ и умозаключение (догадка, категоризация). Дополнения могут оказаться практически любыми: ориентировка на правила или логику действий, появление состояния, скажем, расте­рянности и т. п. Вероятно поэтому использование метафор как формул, наиболее эффективно адресующихся к перина­тальным матрицам и архетипам, является одним из самых мощных средств психологического воздействия.

Представляется практически самоочевидным, что один и тот же эффект воздействия может быть обеспечен разными механизмами. 'Например, если в конкретном случае некий человек стремится (с подачи иного лица) довести начатую работу до завершения, то делать он это может как в силу привычки, так и в угоду требованию окружающих (скажем, в виде ожидания «Начал — доводи до конца»). Механизм оказывается разный, а внешний эффект воздействия — оди­наков.

Таким образом, мы обсудили некоторые из психических автоматизмов, обеспечивающих манипулятивный эффект. Возможно, они действительно являются более характерными для манипуляции, а может быть, просто сильнее других обращают на себя внимание, но так или иначе именно они оказались в нашем списке. За рамками рассмотрения, веро­ятно, осталось немало иных механизмов. Но даже те, что показаны, дают достаточно ясное представление о том, каким образом может происходить преобразование энергии манипу-лятивного воздействия в энергию желания адресата и его готовности действовать. То, что манипулятор может не только воспользоваться «готовыми к употреблению» автоматизмами,

171

но заняться «изготовлением» необходимых ему недостающих, уже обсуждалось выше. Более детальное описание их работы позволяет читателю самостоятельно представить, какими спо­собами автоматизмы могут быть созданы и укреплены во внутреннем мире адресата.

5.4. Обобщение модели психологической манипуляции

Мотивационное воздействие в общем виде разворачивается по формуле «если... то...» [Вилюнас 1990, 65, с. 253—254], в которой как после «если», так и после «то» может стоять любая многочленная конструкция с множеством вариантов подстановки: субъект (я, они» это, обстоятельства, условия) + предикат (присутствует, делает, выглядит и т. п.) + допол­нения (так-то, это, по-другому и т. д.). Наличие в психике механизма мотивационного переключения, функционирую­щего по принципу оператора условного перехода, позволяет человеку или животному гибко настраиваться на множество переменных, задающих внутренние и внешние условия су­ществования. Ввиду эксплуатации именно этого психологи­ческого механизма всякое психологическое воздействие не­избежно должно являться об-условливанием "(к сожалению, этот термин уже закреплен за частным видом психологичес­кого воздействия).

Особенность косвенного побуждения, которое представляет одну из важнейших сторон манипуляции, состоит в том, что искусное комбинирование различных «если» должно приво­дить к искомому «то» в поведении адресата, что происходит посредством переключения импульса воздействия по сокра­щенным схемам деятельности — будь то внешние действия или внутренние процессы принятия решения. При этом важно суметь вовремя отойти в сторону. В идеале должна выпол­няться рекомендация К. Кастанеды: «Если организуешь дав­ление, сам находись вне этого круга» («Путешествие в Икст-лан»).

Идея подбора средств воздействия, различных «если» вскрывает точку соприкосновения понятия манипуляции в неметафорическом смысле (как произвольное перемещение и

172

искусное преобразование неодушевленных объектов) с мани­пуляцией как метафорой (использование людей в функции объектов, с которыми позволительно обращаться как с ве­щами).

Возможно поэтому нередко любые техники косвенного (психотерапевтического, воспитательного, управленческого) воздействия относят к мани пул яти вным. Конечно, всякая манипуляция основана на косвенном воздействии, но качество быть манипуляцией задается не технологией, а намерением актора: добиться одностороннего выигрыша, навязать адре­сату собственную цель и пр.

Если теперь кратко подвести итог пройденному на данный момент в нашем исследовании пути, то можно указать сле­дующие средства (набор «ключиков»), с помощью которых производится разворачивание манипулятивного воздействия:

  1. Определение вектора воздействия, исходя из подзадач.
    Например, отвлечение внимания адресата от некоторой об­ласти, ограничение внимания на требуемом содержании, сни­жение критичности адресата, повышение собственного ранга
    в его глазах, внедрение в сознание адресата требуемого же­лания, намерения, устремления, изоляция от влияния со
    стороны других людей, контроль других возможных помех
    и т. п.

  2. Подбор вида силы (оружия воздействия) для оказания
    давления. Например, перехват инициативы, введение своей
    темы, сокращение времени для принятия решения, приведе­ние в состояние (или выбор момента), когда критичность
    адресата снижена, рекламирование себя или намек на широ­кие связи и возможности, демонстрация (или имитация) соб­ственной квалификации, апелляция к присутствующим, со­здание мифического большинства [Николаева, 1988] и т. п.

  3. Поиск мотива, через который можно проникнуть в пси­хическую сферу, «влезть в душу». Совсем не обязательно это
    будет стремление к успеху, деньгам, славе или сексуальному
    удовлетворению. «Струнами души» может оказаться любой
    значимый мотив: переживания из-за невысокого роста (пол­ноты, болезней, размера обуви), гордость, что он интеллигент
    в четвертом поколении (старший сын, донской казак), хобби,
    любопытство, нетерпимость к какому-то типу людей и т. д.

173

4. Постепенное наращивание давления по различным ли­ниям (если требуется):

Подобным же образом перечислим механизмы, реализую­щие психологическое (манипулятивное) воздействие:

  1. Присоединение к внутреннему миру адресата — захват,
    плотное соприкосновение, «сцепление». Включается в работу
    в тех случах, когда структура ситуации, проблемы или про­цессуального паттерна (рисунка взаимодействия между эле­ментами структуры) оказывается сходной по своим характе­ристикам с соответствующей частью внутреннего мира. Это
    сходство в случае манипуляции нередко возникает в резуль­тате моделирования (имитации, создания подобия) манипу­лятором такой структуры (ситуации, проблемы или процес­суального паттерна), которая актуализирует атакуемую часть
    мира адресата — мишень воздействия. Этот процесс переме­щения активности извне вовнутрь (внутриличностная интер­венция), ее воспроизведение на основе структурно-динами­ческого сходства внешней и внутренней деятельности Д. Гор­дон назвал трансдеривационным поиском [«Терапевтические
    метафоры»]. Короче говоря, «подобное реагирует на подоб­ное».

  2. Психические автоматизмы в том значении, как это было
    описано выше, то есть сокращенные схемы внутриличност-
    ного взаимодействия, обеспечивают каналы быстрого, а глав­ное — фиксированного, точно известного, перемещения ак­тивности — энергии воздействия манипулятора — к необхо­димым областям внутреннего мира адресата.

  3. Подключение «питания», обеспечение энергией этих
    процессов. Происходит путем заимствования побудительной
    силы у мотивов, к которым в данный момент имеется доступ.

  4. Присвоение — загадка отождествления *Я» адресата со
    своей активностью. Субъектность, личностное начало в чело­веке, по каким-то еще мало понятным законам (то ли иллю-

174

зии, то ли сущности) присваивает психические процессы и содержания, придает им статус «моего»- Это личностное на­чало или «Я», будучи обманутым, принимает чужое желание за свое.» Возможно, такое присвоение происходит столь легко потому, что изначально «своего» у человека всегда гораздо меньше, чем заимствованного. В таких условиях распознать привнесенное от чужеродного порой весьма трудно.

Именно поэтому конечная направленность манипулятив-ного воздействия диктуется сремлением манипулятора пере­ложить ответственность за содеянное по его же собственному наущению на свою жертву. По-видимому, именно это обсто­ятельство определяет негативное отношение к манипуляции, безошибочно угадывающее в ней наличие разрушительного начала.

5.5. Деструктквность манипулятивного воздействия

Несомненно справедливым следует признать «обвинение» манипуляции в том, что в ее основании нередко лежит апел­ляция к низменным или примитивным влечениям человека. Личностная структура адресата, если он достаточно часто подвергается такого рода воздействию, уплощается и упро­щается. В результате человек искусственно задерживается в своем личностном и духовном развитии. Вместе с тем де-структивность этой стороны манипуляции весьма относитель­на, поскольку собственно разрушения (а именно в этом смысле понимается деструкция) здесь нет, К тому же не каждый человек позволит манипулятору играть на своих примитив­ных потребностях. Даже оказавшись жертвой, человек обхо­дится минимальными изменениями, поскольку эффект упло­щения личностной структуры наступает лишь в результате весьма большого количества однонаправленных воздействий. Если же учесть, что низменные или примитивные влечения актуализируются не только манипуляторами, то становится ясно, что обвинение в примитивизации адресата — не самое корректное из возможных. Тем более, что множество иных (в том числе наиболее тонких и изящных) манипуляций строятся совсем на иных основаниях. Менее деструктивными они от этого не становятся.

175

Столь же справедливо и неспецифично по отношению к манипуляции и другое «обвинение» — в роботизации чело­века, превращении его в послушное средство. Действительно, регулярное использование одних и тех же механизмов ведет к стереотип из ации поведенческого репертуара адресата. Об­разно говоря, это означает «наездить колею», «нарезать бо­роздки», то есть внести во внутренний мир человека трудно изгладимые изменения. В результате создается как минимум психологическая установка, а при подходящих обстоятельст­вах (раннее детство, пролонгированность или тотальность воз­действия, глубокое эмоциональное запечатление) формирует­ся черта характера. Однако такую же динамику изменений предусматривает подавляющее большинство воспитательных систем, берущихся «сформировать», «привить», «воспитать»» «обучить» и т. п. Среди них педагогические, политические, религиозные и прочие системы. Использованные ими приемы не исчерпываются манипулятивными, но все они в той или иной мере создают или используют психические автоматизмы. Эксплуатация психических автоматизмов — настолько орди­нарное и неизбежное явление нашей жизни, что такое обви­нение вернее будет предъявить самой нашей жизни.

Собственным же «родимым грехом» манипуляции надо признать ее разрушительное влияние на личность (в узком смысле понятия) человека. Как уже указывалось, начальный этап манипулятивного влияния, как правило, порождает (или обостряет) конкуренцию мотивов адресата, инициируя его внутренние колебания. То же происходит и в воспитательном воздействии, которое, однако, предполагает поддержку вос-питуемого в его личностном росте, чтобы возникшее проти­воречие было им использовано как дополнительный ресурс развития. Наоборот, потерпевший от манипуляции оказыва­ется в положении, когда поступок уже совершен, но выбор им оценивается как неверный. Если (пусть и с опозданием) манипулятор был обличен, то, несмотря на досадное чувство проигрыша, хотя бы часть ответственности (вины) человек может переложить на манипулятора. Хуже, если вся ответ­ственность остается на потерпевшем. Тогда возникшее состо­яние переживается как урок собственной ошибки, что создает угрозу внутреннего разлада, нарушения личностной целост­ности.

176

Попутно заметим, что известный эксперимент, в котором обнаружен феномен горькой конфеты, был выстроен по ма-нипулятивной схеме: ребенок помещался в положение келе-ровской обезьяны (актуализация простого мотива), с ним заключался «договор» (актуализация конкурирующего моти­ва), затем провоцировалось его нарушение (облегчением воз­можности получения желанной конфеты) и в завершение — лицемерная похвала (форсированное обострение противоре­чия). В нем, как в капле воды, отражен объектный подход к человеку, характерный для науки, считающей вполне до­пустимым рассечение живой ткани в исследовательских целях.

Картина разрушений от манипуляции содержит также и ущерб, наносимый самому манипулятору. Все указанные виды разрушения с не меньшим «успехом» действуют и на инициатора манипуляции. Апеллируя к низменным мотивам, манипулятор невольно повышает их значимость в собствен­ных глазах (например, как нечто очень полезное или эффек­тивное). Деформация или задержка личностного роста для манипулятора возможно чревата даже большими издержка­ми, чем для аресата, поскольку в данном случае он не жертва манипуляции, а «сам того хочет». Манипулятор, особенно успешный, в угоду манипуляции сужает свой арсенал средств достижения целей, поэтому ему со временем все труднее вырзаться из «своей колеи».

Что касается разрушения личности, то манипулятору и здесь достается. Сама технология манипулятивного воздей­ствия требует от манипулятора известной внутренней раз­двоенности. Как правило, таковая уже имеется, поскольку именно желание справиться со своими же затруднениями, защититься от своего же «разбитого нарциссизма» ведет че­ловека к использованию для этой цели других людей [Hofer 1989]. Однако расщепление других не проходит для него бесследно, поскольку достигается это посредством активной эксплуатации собственной противоречивости. Таким образом, используя другого, манипулятор наносит вред не только ему, но и самому себе.

Добавим к намеченному эскизу неизбежные для манипу­лятора трудности в межличностных отношениях, связанные с реакциями жертв, и мы получим нерадостную батальную

177

панораму, на которой атакующая сторона несет большие по­тери, чем обороняющаяся. Не будем, однако сгущать краски. Если манипуляция используется спорадически и не превра­щается в единственный способ жизни, деструктивный эффект заметно ниже. В основном потому, что в таком случае не происходит полного отождествления человека с манипуля-тивными действиями, благодаря чему сохраняется состояние диссоциированности. Последнее, правда, тоже может быть рассмотрено как мягкий вариант внутреннего расщепления.

Опыт «изготовления» трагического Моцарта

В повести Эдварда Радзинского «Несколько встреч с по­койным г-ном Моцартом» (дневник барона Готфрида ван Свитена) предлагается версия смерти В. А. Моцарта, отлич­ная от широко известной, в частности, по «Маленьким тра­гедиям» А- С. Пушкина. Не обсуждая вопрос достоверности приводимой автором версии, мы займемся анализом поведе­ния персонажей литературного произведения, в котором об­наруживаем несколько примеров манипуляции. В первую очередь внимание привлекает основная — генеральная — ма­нипуляция, составляющая ведущую интригу повести, но в ней содержатся еще и своего рода «вставные номера», тоже достойные обсуждения.

Барон Готфрид ван Свитен ставит себе в заслугу введение Моцарта «в мир великой и строгой немецкой музыки», от­крытие для широкой публики забытого гения И. С. Баха, популяризацию музыки Г. Ф. Генделя. Однако есть у него еще одно заветное желание:

«Мы видели великую музыку счастливого Моцарта. Впереди нас ждет величайшая музыка Моцарта трагического. О, как я жду ее!»

Но желать мало — такого Моцарта еще надо сделать. Для этого барон в лучших бихевиоральных — ему, разумеется, незнакомых — традициях занялся обусловливанием среды, в которой жил композитор, чтобы сделать жизнь Моцарта трагической. Легче всего этого было достичь в финансовом плане, имея в виду беспечность гения в трате денег — до

* «Огонек», 1992, апрель, № 14—15, с. 16—20.

178

банальности простой замысел, построенный на очевидной пси­хологической слабости жертвы (в том смысле слова, как мы это обсуждали выше). Тем более, что финансовые трудности уже начинались.

Мотивы барона также весьма ординарны. Во-первых, при­тязание на «заслуги перед потомством» именно в музыке, эа которым явно угадывается желание утвердить себя в чужих и собственных глазах еще в чем-то, кроме официального статуса. Во-вторых, приятное чувство благодетеля и покро­вителя искусств требует своей подкормки, а аппетит, как известно, приходит во время еды. Средством удовлетворения своих потребностей барон выбрал гения — только такая Жер­тва, по-видимому, могла удовлетворить его притязания на роль Творца — создателя трагического Моцарга. И в-третьих, запускающим побудителем выступила обида на то, что Моцарт где-то небрежно высказался о бароне, сказав, что он «такой же зануда, как все его накрахмаленные симфонии» (коих было не менее десятка!). Эти «накрахмаленные симфонии» затем вплоть до самой трагической развязки будут звучать как манифестирующий уязвленное самолюбие лейтмотив (здесь музыкальное и психологическое значения слова «мо­тив» полифонично совпадают). Обида тем более сильна, что нанесена в той самой области, в которой барон и сам чувст­вовал себя не вполне уверенно, хотя и выбрал ее в качестве области самоутверждения. (Выше мы уже обсуждали, что уязвить можно лишь то, что внутри само по себе уже не­стойко.) Кстати, о высказывании Моцарта барон узнал от Сальери, за что последнему тоже еще достанется...

Услышав, что композитор снова принялся писать веселую оперу, барон заволновался:

«Неужели — выкарабкается? И вновь — веселый и легкомыс­ленный Моцарт?» Но к радости барона это была «Свадьба Фигаро», сюжет которой считался слишком либеральным. «И вот тогда — в единый миг! — я понял всю мою будущую интригу,»

— записал барон в своем дневнике. Слушая последнюю репетицию:

«Да, это восхитительная опера-буфф. Но на мой вкус это — прежний Моцарт. А я мечтаю о другом... Который только нарож­дается и рождению'которого грозит помешать этот легкомысленный успех».

179

Барон поспособствовал тому, чтобы опера быстро исчезла со сцены, а общественное мнение было настроено против композитора... После того, как Моцарт в очередной раз по­жаловался на свое безденежье и на то, что у него мало приглашений на концерты, барон записал:

«Как я люблю его таким!.. Началось, началось его истинное одиночество... путь в бессмертие...»

Следующая опера в этом смысле барона порадовала:

«Но «Дон Жуан» не слишком веселит. Это лихорадочное напря­жение. Устрашающее неистовство музыки. И это явление Коман­дора... Дыхание предвечного... Рождается новый Моцарт... Я счас­тлив».

Как видим, раздувание себя до размеров Творца продол­жается: «прежний Моцарт» — «мечтаю о другом», «рожда­ется новый» — «я счастлив».

Вскоре ему предоставилась возможность нанести еще один удар по гению. Моцарт попросил барона о ходатайстве перед императором о принятии на должность Второго Капельмейс­тера. На этой должности композитор получал бы весьма приличное жалование, способное обеспечить ему финансовую стабильность. Но это означало бы крах плана барона.

«И хотя мне жаль Моцарта, но во имя музыки... Короче. Пере­давая прошение императору, я сопроводил его необходимым ком­ментарием».

Разумеется, барон осознает, что совершает подлость, лишая Моцарта возможности творить по желанию, а не только на заказ, иначе не вырвалось бы это «во имя музыки...»

Но однажды произошло событие, которое, будь он внима­тельнее, могло бы отрезвить барона, показать, что он движется вне фарватера, определенного Провидением:

«Он сидел по уши в долгах и хохотал. И тогда я окончательно понял: я идиот. Деньги, нищета... на самом деле не затрагивают его глубоко. Решить, что нищета сможет помочь ему родить поистине строгую музыку? Какая глупость. Все эти ужасные слова, которые он пишет мне и купцу Пухбергу... все это только снаружи. Внутри он по-прежнему остается веселым и легким Моцартом».

Но склониться в восхищении перед духовной силой гения барон был не способен. Он жаждал сотворить не то. Поэтому

180

1



барон ужесточил и расширил арсенал средств воздействия, интенсифицируя духовное программирование:

«И вот тогда, говоря языком моего отца — лейб-медика, мне и пришло в голову «сильнодействующее средство».

Вставной манипулятивный номер бароном был исполнен в доме его давнего знакомого:

«Граф — отличный флейтист. Он держит прекрасный оркестр. Но у него слабость: он мечтает прослыть композитором, хотя ленится сочинять. Он предпочитает таййо заказывать музыку хорошим ком­позиторам. Недавно умерла его жена... И вот когда я приехал засвидетельствовать соболезнование, граф обмолвился, что желает сочинить Реквием по случаю ее кончины.

Я: Это достойная мысль, граф. Я с нетерпением буду ждать вашего сочинения. В церковной музыке мало кто может с вами соперничать... Ну разве что... Моцарт.

По его глазам я понял: он »нял моему совету».

Анализ этого эпизода прост: присоединение к намерению графа, дополнительное мотивирование («с нетерпением буду ждать»), очевидное использование слабостей адресата, намек.

Читаем дальше:

«В это время в комнату вошел его служащий... Я знаю этого господина: это он обычно выполняет подобные деликатные поруче­ния. Он длинный как жердь й худой как смерть. В вечно серой одежде. Я легко представил, что случится, когда он явится к впе-чатлительнейшему Моцарту и закажет Реквием. Да. Я не ошибся!»

Барон, часто встречавшийся с Моцартом, вскоре получил подтверждение своим прогнозам:

«Он был невменяем. Он бормотал: «Я ясно вижу его в снах. Он торопит. Негодует. И знайте, барон: мне все больше кажется, что это не просто Реквием. Это Реквием для меня самого». Да, впервые я видел его до конца серьезным. Ибо он... он уже был охвачен грядущей смертью. А я... я — ощущением того великого, что он создаст. Создаст — благодаря мне!»

Однажды жена Моцарта Констанца пожаловалась барону:

«Он невменяем, господин ван Свитен. И поэтому я отобрала у него Реквием. Прошло уже две недели... но вчера он опять потре­бовал назад Реквием. Я пришла, спросить у вас совета, барон: как отвлечь его от этой ужасной мысли?»

И тогда бароном была сыграна еще одна манипулятивная сцена:

181

?Я был в ужасе: неужели эта глупая курица не даст завершить? Лишит меня величайшего наслаждения? И музыку — величайшего творезия? »

Я: Дорогая Констанца, конечно, вы можете не возвращать ему Реквием. Но тогда вам следует подумать: как вернуть взятые 100 дукатов?

Я хорошо ее знал. Она почти закричала: «О, нет! Нет1 В доме совершеннейшая пустота. Поверьте, ни флорина!»

Заметьте, никакого психологического давления, а лишь вопрос к размышлению...

И вот близится развязка:

«В тот день он вернулся к работе, и все последующие дни он работал, работал, работал над Реквиемом. Над нашим Реквиемом. Правда, через несколько дней такой работы он слег в постель. И больше уже не встает*.

Еще через несколько дней Моцарт умер.

«И я взял в руки партитуру... Свершилось! Свершилось! Какая красота... Божественная красота... Если в «Дон Жуане» он содрог­нулся от грядущей встречи с предвечным, здесь он сам к ней стремится... Дух вечности — это и есть Реквием. Я плакал. Какая трагедия, что он не закончен. На пюпитре я прочел его распоря­жения Зюсмайеру, как завершить Реквием после его смерти. А под этими распоряжениями я нашел три письма*.

Из этих писем барон узнал, что отнюдь не он создал трагического Моцарта — Моцарта, ощущающего близкое при­сутствие смерти. Задолго до начала тайной травли и искус­ственного нагнетания тревоги в одном из писем Моцарт писал о «совершенном смирении, с которым я предаюсь Воле Бо­жьей» в связи со смертью своей матери: «Она не потеряна для нас, мы свидимся еще с нею». В другом еще яснее: «Смерть — истинная и конечная цель нашей жизни. Я бла­годарю Господа за то, что даровал мне эту счастливую воз­можность познать смерть, как ключ к нашему блаженству. Я теперь никогда не ложусь спать, не подумав, что, может быть, и меня... как я ни молод... на другой день более не будет».

Манипулятивные ухищрения барона, оказывается, были ни к чему, поскольку лишь осложняли жизнь гения, мешали творчеству, а не способствовали постижению духовных вер­шин. Самое ужасное для барона, по-видимому, было осознание того, что он снова оказался на обочине событий. В духовном

182

состязании с Гением его потенциал оказался слишком мал, чтобы стать вровень с ним — злым гением. Даже в области психологических интриг его квалификация оказалась не выше сочинителя «накрахмаленных симфоний».

«Я упал на колени и молился, и просил: «Господи! Господи! Прости меня!»

Уже уходя из комнаты на исходе ночи, я... столкнул его маску, и она разбилась. --

Теперь остались только звуки».

Противоречивость невротических побуждений, как видим, властно заявила о себе. Сознательное раскаяние немедленно было сбалансировано непроизвольной местью гению: уже мертвый, он убивается еще раз — теперь в виде маски. Воз­можно, этот случай и позволил барону осознать себя как убийцу. Однако в разговоре с Сальери по пути домой с похорон он тут же находит способ переложить львиную долю ответственности на собеседника:

* Сальери: Как быстро закончилась жизнь, начавшаяся так блес­тяще.

Я: Ну что вы, Сальери. Все у него только начинается. Теперь и вы., и я... и император, и все мы только и будем слышать: МОЦАРТ! Теперь все мы лишь его современники. Люди обожают убить, потом славить. Но они не захотят признать... никогда не захотят, что они... что мы все — убили его. Нет-нет, обязательно отыщут одного виноватого... И я все думаю: кого они изберут этим преступником, этим бессмертно виновным? И я понял.

Сальери: Кого же?

Я: Вас. Он ведь вас не любил. Так не любил, что даже жене пожаловался, что вы его отравили.

Сальери: Какая глупость1

Я: Отчего же? Ведь вы травили его, Сальери. Вы не давали ему поступить на придворную службу. А где травили, там и отравили. Какая разница. Ведь вы поэтому пришли на отпевание. Замолить грех. Но поздно, милейший.

Мне нравилось пугать этого самовлюбленного и, в сущности, доброго глупца».

Этот эпизод — тоже великолепный образец, я бы сказал, убийственной манипуляции: степень ее деструктивное™ до­водится до высшего накала. Движимый стремлением на ком-нибудь отыграться за свое поражение от гения, барон находит соперника по силам, обрушивает на него всю свою манипу-лятивную мощь. Перечислим лишь те средства воздействия,

183

которые видны на поверхности. Даже этот сухой перечень впечатляет:

Дополнительные тонкости психологической обработки об­наруживаем на лингвистическом уровне: использование не­определенного множества «люди», кванторов всеобщности («все», «никогда»), мастерская игра со сменой 3-го и 1-го лица с переходом на второе лицо (мы — они — мы — вас), ритмические повторы («и вы... и я... и император, и все мы», не захотят — никогда не захотят, этим — этим, не любил — так не любил) и пр.

Вся эта сцена с ее ухищрениями манипулятору нужна в основном для обслуживания собственных проблем. Перенеся ответственность на другого, он облегчает накал своей внут­ренней борьбы. И избегает того, что достается в удел его жертве:

«Сальери воспринял слишком всерьез все, что я когда-то ему сказал. Сейчас, когда мое предсказание сбылось, когда слава Мо­царта растет с каждым днем, у Сальери бывают странные нервные припадки. Я даже слышал, что порой, пугая домашних, он вопит, что убил Моцарта.

Ну что ж — хоть один из нас — признался)»

184

Глава 6 ЗАЩИТА ОТ МАНИПУЛЯЦИИ

Разрушительному эффекту, который производит манипу­ляция на личностные структуры адресата, субъект противо­поставляет встречную активность, направленную на умень­шение наносимого ущерба.

О наличии защит, как и о самой манипуляции, можно судить:

а) с позиции жертвы — как о попытках что-то противо­поставить манипул ятивному влиянию;

б) с позиции манипулятора — как о сопротивлении или
противодействии адресата;

в) с позиции стороннего наблюдателя — как о средствах,
снижающих эффективность манипулятивного воздействия.

Приведем несколько примеров защиты от манипулятив­ного воздействия: неуспешной в первых двух примерах и успешной — в остальных.

Пример 22. За консультацией обратился кужчина с просьбой помочь выйти из затруднения. В первые 2—3 года жизни в браке он чувствовал что-то неестественное во взаимоотношениях с женой. Трудно было себе объяснить, почему возникают крупные ссоры: вроде бы и не пьет, но вдруг запивает на 2—4 дня, в общем-то спокоен по характеру, ко неожиданно устраивает домашние погро­мы. После этих ссор долго переживает, корит себя. Но жена обык­новенно с пониманием и участием относилась к нему после этого... К завершению третьего года совместной жизни его осенило: жене нужны его дебоши. Проследив за деталями, он обнаружил весь сценарий. Сначала совершенно беспочвенные обвинения в чем-либо со стороны жены, придирки по пустякам, затем нарастание его раздражения вплоть до взрыва, а затем спокойствие на месяц-два и даже больше, когда он вообще не пьет и жена ласковая. Потом жева снова начинала приходить в дурное расположение духа, и все начиналось сначала. Пробовал не поддаваться на упреки, но атмо­сфера накалялась до нестерпимой — проще было устроить дебош, и чем сильнее, тем дольше продолжался период затишья. И так еще 16 лет.

185

Пример 23. Покупатель просит подать овощи посвежее: «Воя там, в том ящике».— «Да? А другим что достанется?» — парирует продавец, кивнув на очередь. Удар был точен: очередь незримо напряглась, повисла тяжелая пауза, в течение которой строптивый покупатель ощутил всю тяжесть позиции отщепенца. Но нет, есть еще силы: «Я отстоял очередь и имею право выбрать!» Какое право? Нетерпеливая очередь начинает волноваться. Никто еще ничего не сказал, но таким дураком он себя почувствовал. Дернулся было, обращаясь к очереди: «Вам тоже подсунут силос за бешеные деньги». Но вышло совсем глупо: к кому обращался, на что возражал — на молчание, что-ли? А продавец невозмутимо исполняла роль статуи...

Пример 24. В книжном магазине взял с прилавка посмотреть словарь. Продавец: «Деловые люди к нему еще и вот эти две книги берут». Уже захотелось купить — так убедительно прозвучало (а может быть захотелось побыть деловым человеком). Но тут поду­малось: «Да что я, «деловой» разве? Обойдется».

Пример 25. Преподаватель П. встречается с коллегой К., заводит разговор, развивает его, а затем почти без перехода вдруг прощается и уходит по своим делам. Это случается регулярно, можно бы и привыкнуть уже. Но К. все равно каждый раз испытывает нелов­кость, которая теперь уже возникает сразу, как только он увидит коллегу П. Но однажды К. торопился и первым прервал разговор на полуслове, поразившись своей невоспитанности. На душе вдруг стало так легко и весело!

Можно ли в научных терминах понять, как совершается защита от манипуляции, что при этом происходит во внут­реннем мире адресата воздействия? Зависят ли эти процессы от особенностей манипуляции? Где в основном локализованы эти защиты: во внутреннем мире адресата или во внешних действиях? Поиск ответов на поставленные вопросы состав­ляет основную задачу настоящей главы. Но прежде нам при­дется немного задержаться, чтобы выяснить, как соотносятся обсуждаемые защитные действия с известными психологии психологическими защитами.

6.1. Понятие психологических защит

Термин «психологическая защита» давно вышел за пре­делы породившего его психоанализа, пересек границы других теоретических школ и нашел там прописку. При этом ис-

186

ходная ядерная идея (что-то защищается от чего-то) по­лучает каждый раз иное содержательное наполнение [см., например, Бассин 1969]. Иногда на свет производится нечто совсем отличное от психоаналитического: «Психологическая защита личности является феноменом неадекватного удовле­творения потребности индивида быть личностью, потребности в персонализации» [Стоиков 1986, с. 126].

Кроме того, понятие психологической защиты оказалось перенесенным еще и в другой онтологический контекст: из события внутрипсихического превратилось также в событие межличностное [Хараш 1987], и даже в межгрупповое [Мин-дел 1993].

Ни в случае теоретической экспансии, ни в случае рас­ширения онтологической отнесенности сколь-нибудь серьез­ной сверки с исходным понятием, как правило, не проводится. Попытка отрефлексировать условия, в которых возникло по­нятие психологических защит, привела В. И. Журбина (1991) к заключению, что мы имеем дело с фантомом, с эпифено­меном, являющимся порождением системы отношений между пациентом и врачом.

В силу указанных причин исходное понимание психоло­гических защит, данное в психоаналитических работах, на­стоятельно требует своего переосмысления.

6.1.1. Психологическая защита в разных теоретических контекстах

Честь открытия защитных действий, несомненно, принад­лежит 3. Фрейду, которому это понятие потребовалось для модельного описания динамики психических процессов в ходе психотерапевтической работы. (Муки рождения представле­ний о сопротивлении и вытеснении, как важных составляю­щих терапевтического процесса, почти зримо ощущаются в его пионерской работе «Толкование сновидений».) После­дователи 3. Фрейда разрабатывали понятие психологических защит — не меняя его по сути — в сторону детализации и дополнения перечня защитных механизомв новыми видами [A. Freud 1948]. При наличии некоторых расхождений част­ного характера общий облик модели психологических защит, основные черты которых воспроизводятся во многих руко­водствах и словарях, весьма устойчив.

187

Первой из них признается наличие тревоги как фактора, несущего угрозу и обусловливающего необходимость защиты. При этом иногда за кадром остается то обстоятельство, что сама тревога является лишь индикатором наличия конфликта между различными психическими инстанциями.

Второй важный признак, выделяемый авторами, указывает на структуры, находящиеся под протекцией. Как правило, это Это и его атрибуты: самооценка, Я-образ, Я-концепция и т. п.

Общей чертой в традиционном психоаналитическом пред­ставлении о психологической защите является их интралич-ностная локализация: это одна из сторон протекания внут­ренней борьбы, в которой Эго защищает себя от разрушения в вихре конфликтов между сознанием и бессознательным, между противоречащими устремлениями, между Оно и Супер-Эго и т. д.

Тенденция последних десятилетий состоит в том, что в са­мом психоанализе при рассмотрении психологической дина­мики предлагается сделать выход за пределы отдельной лич­ности. Показывается, что предпосылки к этому можно найти у основателя-метра. Так, если раньше перенос признавался свойством пациента, проявляющимся в его взаимоотношениях с терапевтом, то в последующем трансфер возводится в ранг одного из фундаментальных основ психики [Modell 1984]. То же происходит и с интрапсихическими процессами, которые все больше экстериоризуются в языке модельных представ­лений. Предельное выражение этой тенденции обнаружива­ется у Э. Берна (1992).

Данное обстоятельство не могло не коснуться и проблемы психологических защит, которые начинают все чаще адресо­ваться к межличностным "феноменам как своим аналогам. Например, делаются попытки описать генезис защит в тер­минах взаимоотношений младенца и матери [Guntrip 1977].

Феномены, к которым адресуется психоанализ, считаются локализованными на внутрипсихическом горизонте. Правда, можно переинтерпретировать психологические защиты как производные процесса взаимодействия между пациентом и терапевтом. Тогда их феноменология окажется более доступ­ной. Однако такое переосмысление в явном виде в психоа­нализе мне отыскать не удалось — даже там, где делаются

указанные усилия по выведению психологических защит из межличностных отношений, поскольку речь в основном идет об их онтогенезе. В текущем же режиме взаимодействия пациента и врача психологические защиты чаще всего мыс­лятся как уже интраличностные.

Тем не менее, клиническая практика постепенно выводит к пониманию интимной связи между защитами в традици­онном представлении и межличностными отношениями, ко­торые оказываются продолжением внутренней борьбы в ка­честве ее внешних отголосков, средств совладения или ини­циирующих факторов [Rakkolainen 1982].

Эксперименты по исследованию проблемы фрустрации по­требностей, проведенные сотрудниками К. Левина, также могут быть причислены к изучению психологических защит [Hilgard 1972]. В отличие от психоанализа, где как конфликт, так и защитные действия являются продуктом мысленной реконструкции, данные авторы экспериментально смодели­ровали аналог интраличностного конфликта — состояние фрустрации потребности — и зафиксировали внешнеповеден-ческие проявления этого состояния.

Ими оказались: а) нетерпеливость, напряжение — двига­тельное возбуждение, выражающееся в повышении напряже­ния мышц, беспокойстве пальцев, их сосании, кусании ног­тей, курении, жевании резины; б) деструктивность, выражаю­щаяся в агрессивных действиях; в) апатия, безучастное от­ношение к ситуации, равнодушие к событиям; г) фантазиро­вание о желаемом, или отвлекающие грезы; д) стереотипные формы поведения — более частый повтор одних и тех же игровых сюжетов, повседневных ритуалов; е) регрессия — возврат к формам поведения, характерным для более раннего возраста. Параллели с психоаналитическими защитами оче­видны. Действительно, психологические защиты почти зримо угадываются за поведенческими проявлениями, поскольку изменения последних воспринимаются как результат дейст­вия внутренних защит. Иногда и сами внешние действия могут иметь самостоятельное защитное значение.

Понятие психологических защит со временем приобрело столь широкую популярность, что стало употребляться в контекстах, мало связанных с психоанализом, или совсем далеких от него. Особенно широкое хождение этот термин

189

получил в рамках групповой психокоррекционнои и тренин-говой работы. При внешнем сходстве по языку и семантике используемое понятие психологических защит очень сильно отличается от психоаналитического. С одной стороны, не­строгое употребление исходных понятий позволило работать с защитами межличностного характера, а с другой, исход­ное — собственно психоаналитическое — представление о внутриличностной природе защит просто осталось как бы в тени.

В качестве примера можно привести результаты эмпири­ческого обобщения, проведенного А. У, Харашем, которым были выделены следующие виды, как он пишет, межлич­ностных защит: ролевая самоподача, псевдораскрытие, не­нормативная защита [Хараш 1987]. Основная их цель — за­щита собственной самооценки от изменений, которым ее под­вергают партнеры по общению — члены Т-группы. Интуи­тивно понятный термин «межличностная защита» получил наполнение четко эмпирически очерченным и весомым со­держанием. Как теоретическое понятие, однако, оно не было определено.

В протекании групповой динамики психологические за­щиты «усматриваются» без труда даже теоретически неиску­шенными участниками группы. Скорее можно сказать, что ухватываются эмоционально, эмпатически, почти непосред­ственно. Но могут быть и не замечены, если наблюдателю не указать на них и не снабдить дополнительно интерпрета­ционным комментарием.

Термин «психологическая защита» иногда употребляется при обсуждении проблем, возникающих в ходе ведения пере­говоров [Фишер, Юри 1991]. Очевидно, что в этом контексте ему придается иное значение. Имеется в виду недопущение нанесения ущерба со стороны партнеров по переговорам. За­щите подвергается способность не поддаваться на воздействия, которые могут изменить протекание переговоров или их исход в нежелательную сторону, то есть собственные интересы и намерения защищаются в режиме актуального межличност­ного взаимодействия.

\JЈaKHM образом, из приведенного обзора можно сделать вывод, что содержательная наполненность понятия «психо­логическая защита» варьирует от глубоких теоретических

190

спекуляций до эмпирических описаний, от вдумчивого про­никновения в психические процессы до нерефлексируем ого прикладного использования; применяется по отношению к феноменам, простирающимся от интраличностной динамики до межличностных и даже межгрупповых взаимоотношений. J

Очевидной становится необходимость найти общие черты или признаки, позволяющие дать такое определение, под которое подпадали бы феномены, изучаемые в различных теоретических контекстах. И даже те, которые по своей сути также могут быть отнесены к психологическим защитам, несмотря на то, что исследователи подобной терминологией и не пользовались.

6.1.2. Семантическое поле и определение понятия «психологическая защита»

Этимология слова защита предельно ясна: создать при­крытие (щит), препятствующее поражению или нанесению ущерба телу воина. В толковых словарях при объяснении значения слова защита наиболее часто встречаются понятия угроза и граница. Наличие угрозы указывает на то, что не­обходимость в защите возникает: 1) в условиях борьбы, кон­фликта или войны — то есть, в состоянии противоборства, или же 2) в условиях присутствия разрушительного вредо­носного фактора: стихии, неблагоприятных или вредных ус­ловий существования.

Наличие границы, которую требуется защищать, указы­вает на то, что в защите нуждается какая-то целостность: тело, государство, организация, строение и т. д. Защита какой-либо части получает смысл лишь как защита от на­рушения целостности. В острых ситуациях часть отдается в жертву ради сохранения целого.

Появление значений, стоящих за словами граница и угроза в семантическом поле защит, неслучайно, поскольку они являются ответом на вопросы что защищается и от чего. Последнее понимается в двух значениях: а) угрожающий фак­тор или агент, и б) характер ущерба, который может быть нанесен тому, что защищается. Вопрос о средствах защиты выступает уже как вторичный по отношению к самому по­нятию «защита», но имеет важное значение при описании различных видов защит.

191

Таким образом, для понятия «защита» можно предложить следующую схему описания:

а) предмет защиты (что защищается?) — таковым являет­ся любое целостное образование;

б) угроза (от чего?) — внешний по отношению к данной
целостности фактор или агент, посягающий на нее;

в) ущерб (во избежание чего?) — расчленение, разрушение,
подчинение, то есть такое влияние, которое приводит к ис­чезновению целостного образования как сущности или нару­шению ее цельности;

г) средства защиты (как?), зависящие как от специфики
и возможностей предмета защиты, так и характеристик уг­рожающего фактора.

Понятие «психологическая защита» как видовое может быть получено путем сужения родового «защита» по каждому из указанных параметров раздельно или любому их сочета­нию.

1. Предметом психологической защиты может стать любая
целостность: государство (если существует психологическая
война [Волкогонов 1983], то должна быть и психологическая
защита), организация, группа людей, семья, отдельный че­ловек, его тело, психика в целом или какая-либо психическая
структура. В психологической литературе почти исключи"
тельное внимание уделяется последним двум из указанных
предметов защиты. Чаще всего называются: самооценка, само­уважение [Hilgard 1972], чувство уверенности [Шпе 1971],
представление о себе [Шибутани 1969], Я-концепция, образ Я,
Эго (3. Фрейд и последователи), самость, индивидуальность.

Защите также могут подвергаться, с одной стороны, мо-тивационные образования: желания, предпочтения, вкусы; с другой стороны, когнитивные структуры: мировоззрение, мне­ния, знания [Festinger 1957; Шопенгауэр 1893; Поварнин 1992], и с третьей, поведенческие проявления: привычки, умения, стиль поведения или деятельности. За всем этим перечнем тем не менее угадывается единое Я, защищающее самое себя, собственные проявления и свои качества.

2. Угрожающим фактором, с которым имеет дело психо­логическая защита, чаще всего называют тревогу [Фрейд 3;
Фрейд A; Hine 1971; Modell 1984], которая может быть вы-

192

звана внутренним конфликтом [Фрейд 3; Фрейд А; Ногпеу 1966; Налчаджян 1988; Калмыкова 1988], фрустрацией какой-либо потребности [Hilgard 1972; Налчаджян 1988], не­определенностью ситуации [Хараш 1987]. Однако было бы ошибкой ограничиваться только этим перечнем. К угрожаю­щим факторам, несомненно, можно отнести несущие угрозу действия партнеров, животных, организаций, государств — то есть, действия, производимые любым субъектом психики, единичным или совокупным.

3. Характер ущерба сильно варьирует в зависимости от
предмета защиты: нарушение или неподтверждение (читай,
разрушение) самооценки, представления человека о себе, сни­жение самоуважения или чувства уверенности, потеря само­сти или индивидуальной уникальности, крушение планов,
намерений и т. п. В любом случае ущерб представляет собой
различной степени разрушение тех или иных психических
структур вплоть до полной потери субъектности.

В общем случае можно выделить следующие виды воз­можного ущерба: полное разрушение, подавление или под­чинение, расчленение, отчуждение части, качественные из­менения, ведущие к утрате самости, чрезмерно быстрые из­менения или задержки развития.

4. Средства психологической защиты — такая их сторона,
которая в наибольшей степени конституирует психологичес­кую защиту как вид. Представим случай, когда человек
подвергается нападению хулиганов в подворотне («дай заку­рить»). О психологической защите говорить нет возможности,
если в результате происходит заурядная драка. Другое дело,
если используются исключительно психологические средства:
от просьб о пощаде или встречных угроз до манипуляции и
единоборства характеров — тогда мы однозначно констатиру­ем наличие психологической защиты (в межличностном
столкновении, в котором психологическая борьба играет под­чиненную роль).

Суммируя и парафразируя изложенное, отметим следую­щее.

1,- Психологическая защита возможна лишь там, где есть взаимодействие субъектов. Последние могут быть государст­вами, организациями, группами [Минделл 1993], отдельными людьми, а также целостными функциональными фрагмента-

- - 898 193

ми психики. Последнее утверждение не покажется натяжкой, если в свете развивающегося подхода к внутрипсихическим процессам с точки зрения интраличностной коммуникации [Robert 1987] переосмыслить психоаналитические теоретичес­кие конструкции как описание процессов межсубъектного взаимодействия. Тем более, что и в рамках самого психо­анализа такое осмысление совсем не редкость [Берн; Modell 1984; Rakkolainen & Alanen 1982].

  1. Психологическая защита возникает в условиях меж­субъектной борьбы. Если рассматривать интраличностную
    коммуникацию как разновидность межсубъектного взаимо­действия, фрустрация также может быть рассмотрена в этом
    ряду, за исключением, вероятно, случаев, когда она вызвана
    объективными (без участия субъекта) обстоятельствами.

  2. Психологическая защита возникает в ответ на наруше­ние или угрозу нарушения границ (часто психологических)
    того или иного субъекта, могущего привести к нанесению
    ущерба его целостности или индивидуальной обособленности.

  3. Из всех обсуждавшихся параметров защиты — предмет,
    характер угрозы, ущерб и средства — последний лучше всего
    подходит в качестве основания для выделения психологичес­ких защит как особого вида защит.

В качестве рабочего инструмента мы будем пользоваться следующим определением:

Психологическая защита — это употребление субъектом психологических средств устранения или ослаб­ления ущерба, грозящего ему со стороны другого субъекта.

Данное определение способно охватить весь круг феноменов психологических защит. При этом оно достаточно ограничено и не охватывает других — не психологических — феноменов. В определении также представлены основания для выделения видов психологических защит: взаимодействующие субъекты и употребляемые средства защиты.

6.2. Виды психологических защит

Рассматриваемые в контексте настоящей работы виды пси­хологических защит могут быть выделены, во-первых, в за­висимости от того, какой субъект защищается: отдельный

194

человек или психическая структура. Соответственно, они могут быть названы межличностными и внутриличностными защитами. Во-вторых, психологические защиты могут раз­личаться по направленности и содержанию защитных дейст­вий — получаемая при этом типология обсуждается ниже. И в-третьих, психологические защиты можно различать по сте­пени их релевантности характеру угрозы. В этом случае они могут быть названы специфическими и неспецифическими защитами.

6.2.1. Межличностные защиты и защиты внутриличностные

Внутриличностные защиты возникают в условиях внутри-личностной борьбы, которую ведут относительно самостоя­тельные личностные подструктуры, такие» например, как отдельные желания, предпочтения, вкусы, мировоззрение, мнения, знания, привычки, умения, самооценка, самоуваже­ние, чувство уверенности, представление о себе. Я-концепция, образ Я и т. п. Каждая из подобных структур обладает своими специфическими устремлениями, которые по меньшей мере не совпадают, а в ряде случаев резко противоречат друг другу. Каждая из них вносит свой вклад в формирование внешнего поведения человека или определение особенностей его внутреннего мира. На этом поле происходит естественная конкуренция между ними. На развернутой стадии противо­стояния напряжение противоречия перерастает во внутри-личностную борьбу, наиболее остро протекающую при нев­розе. Именно в силу наличия этой борьбы и возникает не­обходимость в психологических защитах, которые уместно называть внутрипсихическими. Их появление призвано убе­речь одни внутрипсихические образования от ущерба со сто­роны иных личностных подструктур. Существование таких защит стабильно обнаруживается в психотерапевтической, коррекционной и консультационной практике. Феноменоло­гия же впервые и наиболее многосторенне была рассмотрена в психоаналитических работах.

Межличностные защиты также возникают в условиях борьбы, однако уже борьбы между людьми. Поскольку всту­пающие в общение люди являются носителями несовпадаю­щих желаний, между ними естественным образом возникают противоречия. Там, где это противоречие оказывается осо-

бенно острым, а усилия по его решению неэффективными, возникает конфликт. Но даже если борьба не манифестируется в конфликте, само ее наличие вызывает к жизни взаимное стремление защититься. От чего же необходимо защищаться? Как это ни странно, но в значительной степени от силы желаний и устремлений другого человека. В той мере, в которой повышается вероятность интенций партнера по об­щению реализоваться, растет напряжение встречного сопро­тивления. Расхожее представление о том, что добиться своих целей можно в основном за счет ущемления другого, настра­ивает людей на недоверчивое и настороженное отношение к устремлениям тех, с кем они общаются.

Межличностные защиты обнаруживаются там, где речь идет об индивидуальной целостности, соотносимой с инди­видной обособленностью. Предметом защиты выступают самость, индивидуальность человека, его личность (как пре­зентация индивидуальности в отношениях с миром, «личи­на»). В этом месте возникает соблазн отнести к межличност­ным защитам лишь те случаи, когда сталкиваются индиви­дуальные интересы людей, а все остальные феномены, свя­занные с ролевым противостоянием, отнести к межролевым защитам. Однако в реальной жизни так редко удается встре­тить случаи, когда человек был бы способен отличить свое Я от занимаемых им ролевых позиций, что данное различение может представлять в основном теоретический интерес. Поэ­тому далее к межличностным защитам будем причислять все защитные явления, которые можно наблюдать в отношениях отдельных людей, если они возникают в ответ на угрозу (пусть даже и мнимую) со стороны другого человека.

Естественное на первый взгляд разведение внутрипсихи-ческих и внешних защит становится менее очевидным, как только мы приступаем к непосредственной работе с защит­ными феноменами. Разумеется, телесная разделенность субъ­ектов образует для межличностных защит иные условия, чем те, в которых разворачиваются внутриличностные защиты. Но большое количество сходств свидетельствует об их сущ­ностной взаимозависимости и взаимообратимости. Наиболее общим для внутриличностных и межличностных защит яв­ляется то, что в конечном итоге защищается индивидуаль­ность, единое Я.

196

Сходство внешних и внутренних защит проявляется также в сходстве стратегий, которые при этом используются. Когда 3. Фрейду во время одной из лекций (*О психоанализе») потребовалось проиллюстрировать процесс вытеснения, то он сравнил его с ситуацией появления в зале нарушителя ти­шины, которого дюжие слушатели на радость лектору и для всеобщего спокойствия выставляют за дверь. Устранение по­мехи, однако, было относительным, поскольку шум за дверью, который создавал неугомонный нарушитель, все равно мешал спокойному течению лекции. Пример, приведенный первоот­крывателем психоанализа, не исчерпывается поверхностным сходством межличностных перипетий и внутриличностных коллизий, а улавливает наличие определенной закономернос­ти. (Более подробно о стратегиях защиты пойдет разговор в следующем разделе.)

Сходство на сущностном уровне объясняется тем, что внут­ренние и внешние психологические защиты крепко связаны между собой узами происхождения. Ответ на вопрос какие из них генетически первичны оказывается разным в зависи­мости от того, о каком генезе будет идти речь: фило-, онто-или актуалгенезе. В контексте идей, развиваемых в отечест­венной психологии (культурно-историческая парадигма, в рамках которой сформировалось мое профессиональное мыш­ление), филогенетически первичной является межличностная борьба, а значит и межличностные психологические защиты. В актуалгенезе (микрогенезе) соотношение оборачивается так, что внутриличностные защиты как инициируют, так и задают способы межличностной защиты (хотя функционально зави­симость является двухсторонней) [Rakkolainen 1982]. Онто­генетически, похоже, и те, и другие защиты возникают одно­временно и некоторое время не дифференцируются.

Онтогенез психологических защит. Онтогенез защитных механизмов описывался в основном в русле психоаналити­ческого подхода. Последние из известных работ этого рода [Guntrip 1977; Modell 1984] знаменательны тем, что, придер­живаясь правоверного психоанализа, они тем не менее оппо­нируют его ортодоксальной версии, помещавшей в фокус процесса теоретического моделирования лишь одного челове­ка — клиента. Альтернативный подход состоит в стремлении построить «диадную» психологию («two-person psychology»)

197

[Modell 1984], в которой видное место отводится взаимопе­реходу и интимной связи структуры межличностной комму­никации и структуры интраличностных процессов.

Для психологической науки не новость существование тес­ной связи между матерью и младенцем. В синкретическом виде мать для младенца выполняет сразу несколько ролей.

  1. Мать как универсум, из которого младенец еще не
    выделился, граница с которым создается не сразу. Поэтому
    в глубинной памяти младенца, с одной стороны, остается
    образец состояния собственной неотделенности, симбиотичес-
    кой связи со всем миром. А с другой — ощущение несуще­ствования (или неполного существования), возникающего из-
    за отсутствия личных границ.

  2. Мать как окно во внешний мир, через который младенец
    вступает в контакт с ним. Наличие контакта, соприкоснове­ния задает первые границы. Первоначально такой границей,
    щитом является сама мать. По-видимому, память об этом
    чувстве защищенности (нахождения за щитом, под прикры­тием) является первоначальным образцом состояния безопас­ности, идеальным его эталоном, в котором в слитом виде
    существуют две его основные составляющие: дистанцирован -
    ность — отделенность от неопределенного и пугающего мира,
    и наличие преграды, уменьшающей силу внешнего воз­действия.

  3. Мать как источник удовлетворения потребностей, что
    закладывает основы рентного отношения к другим людям
    как средству решения собственных проблем. Возможно имен­но здесь следует искать источник тенденции контролировать
    людей, управлять ими.

  4. Мать как источник опасности в силу того, что с ее
    стороны (из мира через нее) поступает информация об угрозе.
    Она также воспринимается всесильной и могущей отказать
    в близости. Реальность угрозы требует соответствующих
    средств совладания с опасностью. Чтобы дистанцироваться и
    защититься от нее, психика ребенка переструктурируется
    так, чтобы создать необходимые границы. При этом проис­ходит приближение к эталонному состоянию защищенности,
    что позитивно закрепляет такие новообразования. Одновре­менно приобретается опыт дистанцирования путем отдаления
    угрожающего фактора. Еще одно новоприобретение — разре­шение возникающих проблем путем внутренних перестроек.

198
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации