Доценко Е.Л. Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита - файл n2.doc

приобрести
Доценко Е.Л. Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита
скачать (10769.8 kb.)
Доступные файлы (2):
n1.djvu10346kb.24.01.2007 17:30скачать
n2.doc3879kb.28.12.2008 17:43скачать

n2.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

38

" «Может быть либо относительная рационализация смысла (обычный научный анализ), либо углубление его с помощью других смыслов (философско-художественная интерпрета­ция). Углубление путем расширения далекого контекста» [там же]. Поэтому альтернативным средством может высту­пить метафора (в широком понимании этого слова). Поскольку сущность герменевтического подхода заключается в отноше­нии к тексту как к иносказанию, весь текст изначально мыслится как метафора — непрямое (с использованием язы­ка) указание на предмет описания. Поведение, как уже было показано, также является иносказанием, в котором исполь­зуется невербальный язык. Понимание таких текстов, на каком бы языке они ни были сделаны, также по своей глубокой сущности оказывается метафоричным. Разумеется, это же относится и к языку, который принято называть научным — весь он метафоричен не только по сути, но и по происхождению средств выражения: «рассмотреть мысль» — явный абсурд с точки зрения восприятия, «сделать вывод» — совсем не означает, что автор собирается кого-то откуда-то выводить, «проследить эволюцию» — как сыщик за подозре­ваемой гражданкой... Многие привычные обороты речи, со­ставляющие научный стиль, восходят к поведенческим актам, процессам восприятия, физическим или психическим состо­яниям: «из сказанного прямо следует», «сильный аргумент», «практика управления испытывает большую потребность», «точка зрения», «возможно следовать в нескольких направ­лениях», «невозможно избежать столкновения», «за данной теорией стоит», «эта идея восходит к...» (действительно, че­ловек — мерило всех вещей). Так что же тогда большее ино­сказание — сам образ или форма его выражения, наполненная новым содержанием, за которым уже забыто (забито, стерто) первоначальное? Что верно: чем образнее, тем ближе к ис­токам, а значит, и точнее, или чем сильнее редуцируется образный ряд, тем научнее? Переформулируем иначе: как выбрать степень иносказания? С одной стороны, образы, не­четкие понятия, «образы мысли» (Библер), «теплые» идеи позволяют сохранить контекст поведения — и это соответст­вует заявленной позиции. А с другой, если мы готовы поль­зоваться нечеткими понятиями, необходимо решить, каким

39

образом обеспечить возможность диалога между естественно­научной и герменевтической логиками.

В данном исследовании будем придерживаться следующей тактики. Там, где это будет возможно — а в отношении клю­чевых понятий везде — аналитическое дескриптивное опре­деление будет дополняться соответствующей метафорой, а метафоры, в свою очередь,— «переводиться» на язык более строгих понятий. Это позволит, с одной стороны, поместить строгое определение в более широкий контекст, сохранить слабые связи, не вошедшие в определение, смягчить неиз­бежное в таких определениях редуцирование. А с другой стороны, в метафорическом образе выделить область наиболее плотных значений и преобразовать их в более строгое опре­деление. В результате мы получим целостную конструкцию, в которой строгое определение и метафора будут соотноситься как фигура и фон. Что есть фигура, а что фон — решать читателю или пользователю в зависимости от своих задач и предпочтений. Скорее всего, как и в зрительном восприятии удачно выполненных двойственных изображений, фигура и фон, не способные существовать обособленно, будут спонтанно сменять друг друга, конкурируя в соревновании за первенство.

Четвертый аспект связан с проблематизацией отношения к живому повседневному языку — насколько допустимо его использование в научном тексте. В силу сказанного выше становится понятной принципиальная возможность обраще­ния к обыденному языку как к феноменологической базе, рассматривая его как объект исследования, в котором заклю­чен богатый опыт человеческой деятельности и общения. В самом же изложении обыденные выражения будут использо­ваться в качестве средства передачи переносного смысла — метафоры или аллегории, которые более подходящим образом соответствуют цели емкого и ширококонтекстуального вы­сказывания.

* * *

В данной главе дано обоснование выбора методологической позиции, а именно, герменевтического подхода к исследова­нию проблемы манипуляции. Суть занятой мной позиции, коротко говоря, заключается в следующем. Моя задача со-

40

стоит в том, чтобы выстроить удобную для работы теорети­ческую конструкцию. Какой бы она ни была, любая кон­струкция такого рода имеет свою долю истины. Мне моя представляется верной. Читатель же волен отвергнуть, пере­делать или переосмыслить ее. Его картина будет отличаться от моей даже в том случае, если он полностью согласится со мной. Так пусть же это несовпадение ляжет в основу метода нашей совместной работы: я делаю заготовку, а читатель доводит ее до того вида, который его больше устраивает. Степень этой доводки будет варьировать в зависимости от того, во-первых, насколько читатель считает себя экспертом в данной области теоретической и практической психологии, во-вторых, какие задачи ему приходится решать, и, в-третьих, какими ресурсами он обладает (квалификация, оборудование, люди и пр.)

Глава 2 ЧТО ТАКОЕ МАНИПУЛЯЦИЯ

Предварительное представление о манипулятивных фено­менах можно составить по следующим примерам.

Пример 1. Внучка просит бабушку показать, как выкроить фар­тук кукле (задание на уроках труда). Бабушка объяснила, но через пять минут снова вопрос, эатем еще и еще. Наконец, наивный консультант не выдерживает, берет и заканчивает работу самосто­ятельно. Внучка внутренне торжествует.

Пример 2. Вы известны как хороший специалист в своей сфере деятельности. Кроме того, вы охотно рассказываете о собственном опыте работы, чем снискали благосклонное к себе отношение со стороны коллег. Однако нередко, расспрашивая вас о том, как можно решить ту или иную проблему, с вас удается выудить еще и сведения, которые считаются коммерческой тайной, и которые принято оплачивать.

Пример 3. Подчиненный приходит с вопросом, который сам не может решить ввиду отсутствия полномочий. Начальник, чтобы ае выдать своего нежелания решать его, начинает постепенно «распа­лять* подчиненного — журить за действительные и мнимые недо­четы. Тот наконец взрывается, переходит на повышенные тона, обижается. Развязка следует немедленно: «Научитесь сначала дер­жать себя в руках — тогда и приходите».

2.1. Феноменологическое описание

Сначала кратко познакомимся с феноменом психологичес­кой манипуляции и породившим ее культурным контекстом, служащим исследователям семантической опорой в понима­нии ее сущности.

42

2.1.1. Феноменологическая представленность или усмотрение?

Особенность манипуляции состоит в том, что манипулятор стремится скрыть свои намерения. Поэтому для всех, кроме самого манипулятора, манипуляция выступает скорее как результат реконструкции, истолкования тех или иных его действий, а не непосредственное усмотрение. В связи с этим возникает резонный вопрос: является ли манипуляция фено­меном, то есть явлением, постигаемым в чувственном опыте, объектом чувственного созерцания?

Можно выделить три источника информации о существо­вании манипуляции.

  1. Позиция манипулятора. Каждый человек многократно
    побывал в ней: то как ребенок, вьющий веревки из взрослых,
    то как родитель, загоняющий ребенка в позицию виноватого,
    то как поклонник, добивающийся внимания к себе со стороны
    объекта обожания, то как покупатель, ищущий благосклон­ности продавца, то как подчиненный, избегающий ответст­венности за упущения в работе.

  2. Позиция жертвы манипуляции. Достаточно поменять
    отмеченные выше ролевые пары — и мы готовы вспомнить
    ситуации, когда вскрывалась неискренность наших партне­ров, когда мы чувствовали досаду за то, что попались на
    чью-то удочку: проговорились, предложили, пообещали, со­гласились, сделали, а потом выяснилось, что жалобы были
    разыграны, обещания — двусмысленны, дружелюбие — по­верхностным, а квалификация — дутой. И оказывалось, что
    все действия наших партнеров были направлены лишь на
    достижение необходимой им цели, о которой они по каким-то
    своим соображениям нам не сообщили.

Как видим, опыт людей, побывавших в этих позициях, дает основания судить о манипуляции как о явлении, данном человеку непосредственно-субъективно. По меньшей мере на этом основании можно утверждать, что манипуляция явля­ется феноменом. Субъективный опыт такого рода имеется у каждого, каким бы словом его не обозначали.

3. Позиция внешнего наблюдателя. Человеку, не вовле­ченному в манипулятивное взаимодействие, приходится за­ниматься реконструкцией его деталей и характера: восста-

43

навливать недостающие звенья, домысливать за участников. На помощь приходит собственный опыт. С одной стороны, наблюдателю самому приходилось манипулировать, этот опыт позволяет действия других интерпретировать как манипуля-тивные. С другой стороны, опыт жертвы манипуляции делает нас более чувствительным к манипул я тивным попыткам. За­дача сильно упрощается, если нам известны намерения ини­циатора манипуляции со слов ли его самого или по инфор­мации, которую дают нам авторы художественных произве­дений (литература, кино).

Вместе с тем, отстранение от обеих позиций позволяет увидеть дополнительные детали. Наблюдателю, как правило, открываются более крупные единицы живого взаимодействия, такие как «продолжает увиливать», «бессильно трепыхается», «ушел в глухую защиту», «все время суетится» и т. п. Правда, платить за это приходится как потерей естественного эмоци­онального включения в ситуацию, так и снижением досто­верности суждений.

Плата оказывается настолько существенной (сколь и не­обходимой), что возникает теоретическая проблема, а прак­тическая задача состоит в том, чтобы научиться отличать манипуляцию от других видов психологического воздействия. Нужен инструмент, позволяющий достаточно точно это де­лать. Таким инструментом — своеобразным указующим перс­том — должно стать определение манипуляции как вида пси­хологического воздействия.

2.1.2. Происхождение термина «манипуляция»

Manipulus — латинский прародитель термина «манипуля­ция» — имеет два значения:

а) пригоршня, горсть (manusрука + pie — наполнять), б) маленькая группа, кучка, горсточка (manus + pi — слабая форма корня). Во втором значении это слово, в частности, обозначало небольшой отряд воинов (около 120 человек) в римском войске. В Оксфордском словаре английского языка манипуляция (manipulation) в самом общем значении опре­делена как обращение с объектами со специальным намере­нием, особенной целью, как ручное управление, как движе­ния, производимые руками, ручные действия. Например, в медицине — это освидетельствование» осмотр некой части

44

тела с помощью рук или лечебные процедуры. Специально отмечается наличие ловкости, сноровки при выполнении действий-манипуляций.

Вплотную к указанному значению (в результате расшире­ния сферы употребления) примыкает использование термина «манипуляция» в технике. В первую очередь это искусные действия с рычагами, производимые руками. Сами рычаги и рукоятки нередко называются манипуляторами. По мере усложнения механизмов манипуляторами стали называть имитаторы или искусственные заменители рук: специальные приспособления для сложного перемещения предметов с дис­танционным управлением. Например, для загрузки и выгруз­ки стержней с ядерным топливом.

В переносном значении Оксфордский словарь определяет
манипуляцию как «акт влияния на людей или управления
ими или вещами с ловкостью, особенно с пренебрежительным
подтекстом, как скрытое управление или обработка». Именно
в таком наполнении слово «манипуляция» заменило в поли­тическом словаре ранее бытовавший термин «макиавеллиа-
низм» .

Можно назвать по меньшей мере две причины такой за­мены. Во-первых, произошло смещение ведущего акцента с оценочного взгляда на технологический при подходе к дан­ному феномену. А во-вторых, расширился круг явлений, к которым стал относиться термин «манипуляция» — речь шла уже не столько о качествах отдельных политических лидеров, сколько о деятельности целых институтов и государственных образований. Он используется применительно к средствам массовой информации и политическим мероприятиям, на­правленным на программирование мнений или устремлений масс, психического состояния населения и т. п. Конечная

* Имя итальянского политика Никколо Макиавелли стало нарицательным для обозначения нравственной позиции «цель оправдывает любые средства». Знакомство с его трудами склоняет, однако, к мнению, что сам Н. Маки­авелли в этом отношении не отличался от своих современников. В наш век довольно трудно воспринимаются рекомендации относительно того, например, кто должен быть истреблен после захвата территории. Но для средневекового читателя это было в порядке вещей. Если мерить современ­ными мерками, то и авторов Ветхого Завета можно было бы обвинить в симпатиях к геноциду.

45

цель таких усилий — контроль над населением, его управ­ляемость и послушность.

В политологической литературе, начиная с 60-х годов, подробно обсуждались две большие проблемы. Первая посвя­щалась развенчанию манипулятивной сущности средств мас­совой информации (в социалистической литературе при этом добавлялось определение «буржуазных» или «империалисти­ческих»). Вторая касалась практики «промывания мозгов» (brain washing) в застенках спецслужб Китая и СССР, с которой столкнулись оказавшиеся в плену участники войн на Корейском полуострове и во Вьетнаме.

В психологической литературе термин «манипуляция» имеет три значения. Первое полностью заимствовано из тех­ники и используется преимущественно в инженерной психо­логии и психологии труда. Во втором значении, заимство­ванном из этологии, под манипуляцией понимается «активное перемещение животными компонентов среды в пространстве» (в противоположность локомоции — перемещению в прост­ранстве самих животных) [Краткий психологический словарь] «при преимущественном участии передних, реже — задних конечностей, а также других эффекторов» [Фабри 1976, с. 145]. В этих двух значениях термин «манипуляция» можно встретить в психологической литературе начиная с 20-х годов. А с 60-х годов он стал использоваться еще и в третьем значении, на этот раз заимствованном из политологических работ.

Постепенно — уже практически без доработки — слово «манипуляция» начало использоваться и в контексте меж­личностных отношений. Таким образом процесс расширения сферы его применения дошел до той области, которая нахо­дится в фокусе рассмотрения данной работы. А именно, как по объекту (межсубъектное взаимодействие), так и по пред­мету (механизмы влияния) феномен манипуляции оказался в кругу проблем, волнующих непосредственно психологию.

Итак, термин «манипуляция» в интересующем нас значе­нии был дважды перенесен из одного семантического кон­текста в другой. Термин же, употребленный в переносном значении, есть метафора. Поэтому прежде чем приступать к определению манипуляции как понятия, необходимо прояс­нить его фактическое содержание как метафоры.

46

2.1.3. Метафора манипуляции

Мы уже выяснили, что в исходном неметафорическом значении термин «манипуляция» обозначает сложные виды действий, выполняемых руками: управление рычагами, вы­полнение медицинских процедур, произвольное обращение с предметами и т. п., требующие мастерства и сноровки при исполнении.

Переходной ступенью к метафоре явилось использование термина «манипуляция» применительно к демонстрации фо­кусов и карточным играм, в которых ценится искусность не только в проведении ложных отвлекающих приемов, но и в сокрытии истинных действий или намерений, создании об­манчивого впечатления или иллюзии. Связь с исходным зна­чением особенно явственно выступает в названии «фокусник-манипулятор» — тот, который специализируется на фокусах, исключающих сложные механические или электронные при­способления, ассистентов-двойников и т. п. Все их фокусы — «ловкость рук и никакого мошенничества». Основные психо­логические эффекты создаются на основе управления внима­нием (отвлечение, перемещение, сосредоточение), широкого использования механизмов психологической установки, сте­реотипных представлений и иллюзий восприятия. Как будет показано позже, все эти элементы сохраняются и в межлич­ностной манипуляции.

Полное перенесение слова «метафора» в новый контекст — и\порождение интересующей нас метафоры — ведет к тому, что под объектами действий-манипуляций понимаются уже не предметы, а люди, при этом сами действия выполняются уже не руками, а с помощью иных средств.

w В результате манипуляция в переносном значении — это стремление «прибрать к рукам», «при-ручить» другого, «за­арканить», «поймать на крючок», то есть попытка превратить человека в послушное орудие, как бы в марионетку.

Однако метафора прибирания к рукам — хоть и стержне­вой признак, производный от manipula, но отнюдь не един­ственный, конституирующий психологическую манипуля­цию. В процессе своего становления, как мы видели, этот признак был дополнен другими качествами. Во-первых, для манипуляции характерны искусность, ловкость, мастерство

47

исполнения. Действительно, топорно состряпанное воздейст­вие не подпадает под то интуитивное ощущение манипуляции, которым мы привыкли руководствоваться. И во-вторых, ма­нипуляция предполагает создание иллюзии. Не имело бы смысла называть некое действие манипуляцией, если бы оно совершалось явно. Плох тот иллюзионист, который не может создать требуемую по замыслу фокуса иллюзию, все уловки которого на виду. Плох тот кукольник, который не способен заставить зрителей забыть, что действующие в пьесе лица — всего лишь куклы-марионетки. Поэтому манипуляция в ме­тафорическом значении предполагает также и создание ил­люзии независимости адресата воздействия от постороннего влияния, иллюзии самостоятельности принимаемых им ре­шений и выполняемых действий.

Таким образом, полная метафора психологической мани­пуляции содержит три важнейших признака:

2.2. Психологическое определение манипуляции

Пример 4. На расширенном заседании профкома идет распреде­ление квартир в новом доме. Работник М., не попавший в список получающих, заявляет, что в том списке есть люди, у которых условия проживания, состав семьи и другие характеристики таковы, что он имеет большее право на получение квартиры, чем они. Председатель профкома спрашивает: «Кого конкретно вы имеете в виду?»

Вопрос профсоюзного лидера можно расценить как простое стремление уточнить заявление М. Однако что-то вынуждает последнего стушеваться или вспыхнуть. Что мы здесь наблю­даем: рабочий вопрос или попытку скрытого воздействия? А если верно второе, то можно ли это назвать манипуляцией? В общем виде, можно ли всякое скрытое воздействие считать ман ипул я цие й ?

48

.

Очевидна необходимость определения манипуляции. Ниже представлена попытка дать собственно психологическое оп­ределение понятия «манипуляция». Разумеется, речь идет о рабочем определении, которое при необходимости можно будет уточнять. Для этого производится анализ существую­щих в научной литературе представлений о манипуляции, обосновывается содержание и количество признаков, которые должны входить в искомое определение.

2.2.1. Исходные рубежи

Первый шаг, который естественно было сделать для ре­шения поставленной задачи, — обратиться к авторам, рабо­тавшим над проблемой манипуляции. В них мы находим обсуждение проблем использования манипуляции [Бессонов 1971, Волкогонов 1983; Шиллер 1980; Key 1989; O'Connor at all 1990; Paine 1989; Rozenberg- 1987; Vilar 1972], эффектов манипулирования поведением [Beniger 1987; Brock 1966; Pan-dey], искусства манипуляции [Riker 1986], защиты от нее [Lentz 1989; Proto 1989] и т. п. Однако большинство источ­ников определения манипуляции не содержат. Из всех работ, с которыми удалось ознакомиться , лишь одна [Rudinow 1978] целиком посвящена непосредственно проблеме определения набора критериев, адекватно очерчивающих крут межлич­ностных феноменов, относимых к манипулятивным. В ос­тальных (за исключением [Goodin 1980]) обоснование состава критериев практически отсутствует.

Обращение к словарям также оказалось малопродуктив­ным, так как ни в одном из шести доступных англоязычных словарей по психологии не оказалось статьи «Манипуляция» (или «Макиавеллианизм»). Лишь в одном словаре по социо­логии манипуляция определена как «вид применения власти, при котором обладающий ею влияет на поведение других,

* Полнота литературного поиска обеспечена работой со стандартными биб­лиографическими источниками: Books in Print (1975—1991), Cuitimulative Book Indexes (1980—1991 г.), «Psychological abstracts» (1927—1994), ASSIA (международный электронный обзор статей но социальным наукам, вышед­ших на английском языке за период с 1986 по январь 1994), каталог диссертаций (на русском языке) за последние 10 лет и пр.

49

не раскрывая характер поведения, которое он от них ожидает» [A Modern Dictionary... 1969].

По отношению же к той реальности, которая обнаружи­вается в межличностных отношениях, похоже, каждому ис­следователю или пользователю приходится определяться сам остоятел ьно.

2.2.2. Выделение признаков

Критерии, которые планировалось положить в основу ис­комого определения, извлекались лишь из тех текстов, в которых авторы или давали собственные определения мани­пуляции, или достаточно полно обсуждали манипуляцию как понятие. В первом случае определение разбивалось на состав­ляющие его признаки и в таком виде заносилось в табл. 2. В остальных случаях выделенные признаки сразу переноси­лись в таблицу 2. (Для пояснения предлагаю читателю срав­нить с содержанием таблицы исходное определение Р. Гудина: манипуляция есть «власть, примененная скрыто и вразрез с предполагаемой волей другого* [Goodin 1980, с. 8]. Основания для членения единой формулировки на изолированные кри­терии взяты из объяснения автором своих взглядов.)

После этого была подсчитана частота использования вы­деленных признаков. Результаты представлены в табл. 3, из которой видно, что большинство признаков являются крите­риями «разового употребления» — еще одно свидетельство непроработанности понятия манипуляции.

Вслед за этим встает задача поиска средства, позволяющего осуществить отбор критериев, необходимых и достаточных для конструирования определения манипуляции.

Большинство авторов в решении данной задачи исходят, по-видимому, из своего интуитивного представления о сути манипуляции. Удачный прием — анализ манипулятивных си­туаций — применил Дж. Рудинов [Rudinow 1978], что позво­лило ему существенно продвинуться в понимании специфики манипулятивного воздействия. Однако отбор ситуаций для анализа все еще остается делом субъективным, а оценка ситуации как манипулятивной сильно зависит от ее интер­претации и полноты описания.

50

Таблица 2

Представления различных авторов

о понятии манипуляции (с разбивкой определений на критерии)

№ ппАвторыОпределения1.Бессонов Б .Н.Форма духовного воздействия * скрытого * господства, осуществляемая насильственным петем2.Волкогонов Д. А.Господство * над духовным состоянием, * управление * изменением внутреннего мира3.Гудош Р. (Goodin R. Е.)Скрытое * применение власти (силы) * вразрез с предполагаемой волей другого4.Йокояма 0. Т. (Yokoyama 0. Т.)Обманное * косвенное воздействие * в интересах манипулятора5.Прото Л. (Proto L.)Скрытое * влияние * на совершение выбора6.Рикер У. fRUcer W. Н.)Такое структурирование мира, * которое позволяет выигрывать7.Рудинов Дис. (Rudinow J.)Побуждение поведения * посредством обмана * или игрой на предполагаемых слабостях другого8.Сагатовский В. Н.Отношение к другому как к средству, объекту, орудию9.Шиллер Г.Скрытое * принуждение, * программирование мыслей, намерений, чувств, отношений, установок, поведения10.Шостром Э.Управление и * контроль, * эксплуатация другого, * использование в качестве объектов, вещей11.Робинсон П. У. (Robinson P. W.)Мастерское * управление или * использованиеМне представляется естественным в данном случае исполь­зовать метафору манипуляции как эталонное средство выде­ления минимально необходимого набора существенных признаков. Предположительно именно метафора является ис­точником того интуитивного понимания, которое исследова-

51

тели пытаются каждый раз эксплицировать, определяя ма­нипуляцию. (Или отбирая ситуации, содержащие манипуля­цию, как это сделал Дж. Рудинов.)

Таблица 3

Признаки, используемые для определения манипуляции

(цифры а последнем столбце указывают порядковые номера

авторов согласно табл. 2, использовавших указанный признак)

№ пиКритерииАвторы1.Скрыто, неявно, обман1,3.4.5,7,92.Эксплуатация, господство1,2.103.Управление, контроль2,104.Принуждение, применение силы3,95.Структурирование мирав6.В интересах манипулятора47.Вразрез с волей другого38.Ради выигрышав9.Использование другого в качестве вещей, объектов10,1110.Отношение к другому как к средству, объекту, орудию811.Побуждение712.Игра на слабостях713.Ненасильственный путь114.Косвенное воздействие, влияние4.515.Духовное воздействие116.Программирование мыслей, намерений и т. п.6,917.Направленность на духовное состояние, внутрен­ний мир218.Мастерство и сноровка112.2.3. Формирование критериев

1. Признаки 14 и 15 задают родовую принадлежность оп­ределяемого понятия — это вид духовного, психологического воздействия на человека, группу или общество. Сюда же

52

примыкают 16-й и 17-й критерии, указывающие на психи­ческие структуры — мишени воздействия.

  1. Важное измерение, имеющее моральную природу, вво­дят признаки 9 и 10. Для манипулятивной позиции харак­терно отношение к другому как к средству достижения ма­нипулятором своих целей, редуцирование в другом качеств
    субъекта принятия решений. С высоты собственного «Я»
    манипулятора другой превращается в «оно», низводится «до
    уровня вещей, подвластных контролю и управлению» [Шо-
    строи 1992, с. 5], когда «один субъект рассматривает другого
    как средство или помеху по отношению к проекту своей
    деятельности, как объект особого рода («говорящее орудие»)»
    [Сагатовский 1980, с. 84—85].

  2. Ряд признаков (2,3,5,6,7,8) касаются функции манипу­ляции. Большинство терминов, однако, нельзя признать удач­ными. «Управление» и «контроль» слишком широки и уни­версальны, требуют дополнительных ограничений. «Эксплу­атация» и «господство» несут на себе заметную политическую
    окраску, что не позволяет пользоваться ими по отношению
    к психотерапевтическим ситуациям или процессу воспитания.
    К тому же в них заложена сильная отрицательная оценка,
    которой хотелось бы избежать. Критерии 2, 3 и 5 указывают
    на стремление манипулятора активно влиять на события,
    структурируя мир согласно своим интересам.

Более отчетливо проблема баланса интересов и намерений сторон взаимодействия обозначена в признаках 6, 7 и 8. Признак «в интересах манипулятора», как отмечалось [Goodin 1980, Rudinow 1978], неточен, поскольку манипуляция может производиться и в интересах манипулируем ого (по крайней мере отчасти). Например, для того, чтобы кто-либо другой бросил курить, пить и т. п., порой употребляют самые изо­бретательные приемы, в том числе маниггулятивные. «Что делает эти действия манипулятивными, это не то, что они противоречат его интересам (несомненно, это не так), а то, что они противоречат его воле. Или, точнее, его предпола­гаемой воле» {Goodin 1980, с. 17]. Вместе с тем Э. Шостром [Шостром 1992] указывает, что манипуляция может исполь­зоваться для защитного контроля ситуации, желаний и дей­ствий партнера по общению. Имеется в виду упреждающее воздействие для снижения собственной тревоги, для снятия неопределенности и т. п. Следовательно, адресат подвергается

53

манипуляции до того, как определится в своем желании, и независимо от того, будет ли он сопротивляться. Термин «воля» не позволяет учесть данный класс феноменов. Уточ­нение «предполагаемая» лишь отчасти снимает указанные трудности.

Другим важным критерием может быть признак «с целью выигрыша». Семантический состав русского «выигрыш» и английского «win» включает три значения: преодоление чего-либо или кого-либо, достижение некоторого превосходства над соперником или противником и получение выгоды или пользы для себя. Очевидно, что критерий «с целью выигры­ша» охватывает все поле значений признаков, объединенных в данную группу. Необходимо лишь уточнить: выигрыша одностороннего, поскольку из четырех возможных сочета­ний — «я выиграл — он проиграл», «я выиграл — он выиг­рал» и т. д. — лишь первая пара соответствует манипуляции .

4. Признаки 1, 14 и 17 фиксируют одну из наиболее заметных особенностей манипуляции — скрытость воздейст­вия. Вместе с тем Р. Гудин настаивает,на факультативном характере этого признака: «Поскольку манипуляция должна вводить в заблуждение, должно быть и утаивание некоторой информации», а значит, «анализ манипуляции как сокрытия или искажения информации оказывается слишком узким» [Goodin 1980, с. 25] *. Вывод верен лишь для одной группы способов манипуляции. Другие способы, наоборот, предпола­гают создание новой информации, обозначение новых границ в ней, введение новых переменных для обсуждения (см., например, [Riker 1986]).

Данная трудность возникает из-за отсутствия различения между (а) сокрытием и искажением информации, составляю­щей содержание воздействия, (б) сокрытием самого факта воздействия и (в) сокрытием или искажением информации о намерениях манипулятора. Если учесть данное различение, то возражение относительно (а) не означает отвержения ос­тальных двух. Наоборот, если в определении манипуляции

* Эта мысль была высказана Фрэнком Пьюсликом в частной беседе. **Тем более, что, наоборот, предельное (само)раскрыгие тоже может ока­заться манипулятивным приемом, (см. O'Connor)

54

положить обязательными (6) и (в), то критерий «скрытое воздействие» получит однозначное наполнение.

Попытка манипуляции лишь тогда имеет шансы на успех, если факт воздействия на адресата им не осознается и ко­нечная цель манипулятора ему неизвестна. В противном слу­чае или попытка окажется безуспешной, или это будет уже не манипуляция. Покажем это на примере, взятом из статьи Дж- Рудинова.

Пример 5. Джонс жалуется, что является объектом регулярных манипулятивных попыток со стороны своей жены. Вот типичный пример. Он собирался идти на еженедельную игру в покер. Именно в этот момент жена предстала в полупрозрачной сорочке в соблаз­нительной позе, поигрывая пуговицами. Джонс запротестовал: он не хочет быть соблазненным именно сейчас — тогда он пропустит игру. Джонс считает, что его жену в действительности интересует вовсе не секс. Хотя он последние две недели был особенно занят и приходил домой поздно, частота сексуальных сближений была выше, чем обычно. Он обвинил ее в попытке манипулировать им с тем, чтобы оставить дома. Жена согласилась с ним, добавив, что знает не хуже Джонса, как часто у них был секс в последнее время, и что они оба одинаково хорошо знают, для чего это делают.

Дж. Рудинов на основе анализа данного случая делает вывод, что манипуляция может совершаться не только по­средством введения в заблуждение, но также и (открытой) игрой на слабостях другого. Но является ли описанная си­туация примером манипуляции? Если обратиться к метафоре манипуляции, то выяснится, что данный случай не соответ­ствует ей, поскольку ни у кого нет иллюзий относительно того, кто и чего желает. Да, это игра на слабости Джонса, однако не манипуляция им (но могла бы быть таковой, если бы Джонс не разгадал ее). В терминах В. Н. Сагатовского, это «рефлексивная игра», то есть стремление переиграть дру­гого, воспользовавшись каким-либо преимуществом.

5. Следующая группа признаков (4,12,13) соотносится с еще одной важной переменной воздействия — силой (или на­оборот — слабостью). Применительно к межличностному вза­имодействию сила может быть определена как характер со­отношения партнеров по общению, выражающийся в наличии какого-либо преимущества одного по отношению к другому, важного для достижения цели воздействия [Ершов 1972],

55

использование которого позволяет преодолеть сопротивление партнера. Это может быть физическая сила, финансовый достаток, служебное положение, профессиональная квалифи­кация, способности, аргументация, навыки общения и т. п. Очевидно, что сила является необходимым элементом прак­тически любого вида воздействия. А раз так, то, оставаясь важнейшей переменной при анализе механизмов и способов воздействия, понятие силы не может служить признаком, дифференцирующим различные виды воздействия.

6. Осталось обсудить 11-й критерий — именно тот, кото­рый был предложен Дж. Рудиновым в статье, специально посвященной определению манипуляции. Создается стойкое впечатление, что автору удалось благодаря сосредоточению на проблеме и введению нового приема — анализа конкрет­ных ситуаций — обнаружить одно из важных измерений ма­нипуляции.

Пример 6. Сын Брауна напевал какую-то назойливую мелодию. Отец знает, что сын всегда стремится делать все наперекор ему, отвергая всякие попытки совместной деятельности. Поэтому в ответ он весело подхватил мелодию с надеждой, что тот прекратит свое надоедливое пение.

Автор показывает, что признаком манипуляции здесь яв­ляется не рефлексивный расчет — можно вообразить ситуа­цию, где многоступенчатое предвосхищение все же не образует манипуляции. Решающим моментом выступает стремление Брауна побудить сына к совершению определенного действия.

Но не всякое побуждение конституирует манипуляцию, а лишь такое, когда мы не просто присоединяемся к чьему-либо личному желанию, а навязываем ему новые цели, которые предположительно им не преследовались. Например, кто-то спрашивает у нас дорогу на Минск, а мы его направляем ложно на Пинск — это лишь обман. Если он может заподо­зрить обман, мы показываем ему верную дорогу в расчете, что он отвергнет нашу подсказку как обманную — этот реф­лексивный ход тоже не манипуляция, так как первоначальное намерение другого остается без изменений. В развитие при­мера Дж. Рудинова, можно сказать, что манипуляция будет иметь место в том случае, если тот, другой, собирался идти в Минск, а мы сделали так, чтобы он захотел пойти в Пинск.

56

Или он вообще никуда не собирался, но решил сделать что-то благодаря нашему влиянию.

Если снова воспользоваться метафорой манипуляции для, верификации обсуждаемого критерия, то мы обнаружим хо­рошее подтверждение. Требование, чтобы у адресата воздей­ствия сохранялось ощущение самостоятельности принятого решения, прекрасно удовлетворяется в случае, если он сам захочет сделать то, что нужно манипулятору . Поэтому при­знак «мотивирование» или «побуждение» представляется удачным средством ограничения круга феноменов, относимых к манипуляции.

Следует отметить, что предложенный критерий лишь на первый взгляд бросает вызов привычным представлениям, согласно которым к манипуляции относятся действия по формированию стереотипов [Шиллер 1980; Goodin 1980], по созданию определенного впечатления или отношения [Beniger 1987; Brock 1966; Rosenberg 1987] к тому или иному лицу. Думается, что дело здесь скорее в нерефлексируемом игно­рировании конечной мотивационной направленности когни­тивных воздействий. Ведь важно, скажем, не само впечатле­ние о ком-то, а его мотивационное завершение, которое, собственно, и придает всему комплексу приемов общий смысл манипул я тивного воздействия. Важны не сами стереотипы общественного сознания, а их способность стать средствами побуждения, сдерживания или направления энергии масс. Конечная задача на мотивирование служит системообразую­щим признаком, объединяющим сколь угодно разнообразный набор действий, самих по себе не манипулятивных, в единое целое под названием «манипуляция». Это обстоятельство, по-видимому, и способствует тому, что такие действия отно­сятся к манипулятивным.

Что касается еще одного критерия — указания на мастер­ство и сноровку, необходимых для успеха манипуляции, то остается лишь констатировать, что применительно к опреде­лению он был отмечен авторами всего единожды. Это удивляет в свете того, что в семантическом поле манипуляции признак

* Интересно, что по отношению к младенцам термин «манипуляция» не употребляется, так как они еще неспособны воспринимать себя объектом чьего-либо влияния [Rudinow 1978], кроме ^того, неспособны к самостоя­тельному принятию решений.

57

искусности занимает весьма заметное место. Возможно, объ­ясняется это тем, что искусность подразумевается, когда го­ворят о скрытости, игре на слабостях, косвенном влиянии.

2.2.4. Определение манипуляции

Итак, мы получили пять групп признаков, в каждой из которых выделен обобщенный критерий, претендующий на то, чтобы войти в определение манипуляции: 1) родовой при­знак — психологическое воздействие, 2) отношение манипу­лятора к другому как средству достижения собственных целей, S) стремление получить односторонний выигрыш, 4) скрытый характер воздействия (как факта воздействия, так и его направленность), 5) использование (психологичес­кой) силы, игра на слабостях. Кроме того, еще два критерия оказались несколько обособленными: 6) побуждение, мотива-ционное привнесение и 7) мастерство и сноровка в осущест­влении манипулятивных действий.

Как уже указывалось, понятие силы не может служить дифференцирующим признаком, поэтому в определение вклю­чаться не будет. Ради сокращения определения манипуляции предлагается избежать упоминания моральной позиции ма­нипулятора — отношение к другому как средству достижения собственных целей. Из оставшихся признаков необходимо сконструировать искомое определение манипуляции .

Одно из обязательных элементов определения — указание на родовую принадлежность понятия. Поэтому в нашем случае необходимо указать, что манипуляция является видом пси­хологического воздействия. (Более подробно о психологичес­ком воздействии речь пойдет чуть ниже.)

Основной сущностный признак манипуляции ранее обо­значался как стремление манипулятора к получению одно­стороннего выигрыша. Этот критерий оказался неудобным в работе, поскольку регулярно вставала проблема относитель­ности определения характера выигрыша: во-первых, то, что

* За время, прошедшее с момента первой публикадии [Доценко Е. Л. 1993], в адрес предложенного раннее определения были сделаны некоторые заме­чания. Благодарю коллег (С. Л. Братчеяко, А. И. Вовка, С. А. Гильмааоаа, А. Н, Алексеева, В, В. Гришина, а также [Балл и Бургина 1994]) за вни­мание и конструктивную критику, которая помогла мне пересмотреть не­которые элементы определения манипуляции.

58

принимается за выигрыш сегодня, завтра может обернуться проигрышем, а во-вторых, оценка характера выигрыша силь­но зависит от используемой системы оценивания. Поэтому перемещая критерий односторонности выигрыша в разряд причин манипуляции (одной из важных), нам требуется пере­определить ее сущностный признак. Таковым может стать целеполагание за адресата.

Как уже отмечалось, Дж. Рудинов оказался единственным среди обсуждаемых авторов, который обратил внимание на центральную роль в манипуляции мотивационного влияния на адресата. Необходимо подчеркнуть, что под мотивирова­нием он понимает привнесение дополнительного побуждения в контекст желаний адресата, навязывание мотивационной «нагрузки», в конечном итоге (видо)изменяющее его перво­начальные намерения. Другими словами, манипуляция воз­никает тогда, когда манипулятор придумывает за адресата цели, которым тот должен следовать, и внедряет их в его психику. Может быть вместо «цель» здесь лучше говорить о намерении, о проекте активности и пр. — в любом случае важно подчеркнуть то, что замысел возникает у манипуля­тора, а затем с помощью разного рода ухищрений этот план так передается адресату, что тот принимает его как свой. Близкие идеи содержатся в той части определения Г. Шил­лера, где говорится о программировании намерений, отноше­ний, установок (см. табл. 2). Поэтому в предлагаемое ниже определение в качестве сущностного признака необходимо ввести момент привнесения манипулятором намерений, ко-.торые адресат считает своими.

* / Поскольку обязательным условием действенности манипу­ляции является сокрытие как факта воздействия, так и на­мерений манипулятора, необходимо отметить эту ее особен­ность. По возможности следует указать и искусность, и мас­терство, обеспечивающие эффективность манипуляции. И на­конец, следует обозначить основной эффект внесения изме­нений в мотивационные структуры адресата — побуждение его к совершению определенных манипулятором действий.

Итак, предлагается следующее определение.

Манипуляция — это вид психологического воздейст­вия, искусное исполнение которого ведет к скрытому воз­буждению у другого человека намерений, не совпадающих с его актуально существующими желаниями.

59

Разумеется, конкретные слова оказываются не вполне точ­ными. Поэтому можно предложить и иные формулировки — в том числе упрощенные — определения межличностной ма­нипуляции:

Манипуляция — это вид психологического воздействия, при котором мастерство манипулятора используется для скрытого внедрения в психику адресата целей, желаний, намерений, отношений или установок, не совпадающих с теми, которые имеются у адресата в данный момент. г" Манипуляция — это психологическое воздействие, наце-I ленное на изменение направления активности другого чело-J века, выполненное настолько искусно, что остается незаме-[ ченным им.

Манипуляция — это психологическое воздействие, на­правленное на неявное побуждение другого к совершению определенных манипулятором действий.

Манипуляция — это искусное побуждение другого к до­стижению (преследованию) косвенно вложенной манипулято­ром цели.

В практических целях иногда удобнее пользоваться непо­средственно метафорой: манипуляция — это действия, на­правленные на «прибирание к рукам» другого человека, по-мыкание им, производимые настолько искусно, что у того создается впечатление, будто он самостоятельно управляет своим поведением.

Читатель волен сам выбрать импонирующее ему опреде­ление или сконструировать собственное на основе отобранных для этого критериев.

2.3. Психологическое воздействие

J~~ В определении использовано понятие психологического воздействия, которое до сих пор, однако, само еще не было определено. Одно из замечаний, которые приходилось слы­шать в адрес определения манипуляции, состоит в том, что манипуляцию нельзя считать воздействием, поскольку она не может быть односторонней: манипуляция разворачивается как процесс взаимодействия, в ходе которого происходит учет особенностей адресата. Об учете особенностей адресата в мо­нографии будет еще немало сказано, но объяснить, почему

| же все-таки я использую термин «воздействие», необходимо.

60

Неразработанность как самого понятия психологического воздействия, так и теоретического аппарата его описания отмечалась неоднократно [Ковалев 1989; Смирнова 1994; Балл и Бургин 1994]. Тем не менее в предлагаемых определениях имеющиеся расхождения не выглядят критическими. Так, Г. А. Ковалев под воздействием в самом общем смысле по­нимает «процесс... который реализуется в ходе взаимодей­ствия двух или более равноупорядоченных систем и резуль­татом которого является изменение в структуре (пространст­венно-временных характеристиках), состоянии хотя бы одной из этих систем» [Ковалев 1989, с. 4—5]. В целом с ним согласуется определение, которое предлагает Г. А. Балл: «Воз­действие предмета В на предмет А — это событие, состоящее в том, что предмет В (возможно, совместно с предметами С, D, и др.) вызывает или предотвращает некоторое изменение предмета А. Психологическим естественно считать такое воз­действие индивидуального или группового субъекта В, кото­рое вызывает или предотвращает изменение психологических характеристик и проявлений индивида-реципиента А, в том числе относящихся к его деятельности (и поведению в целом), к его сознанию (и бессознательной сфере психики), к его личности» [Балл и Бургин 1994, с. 57]. Проще это выражено Т. С. Кабаченко, которая под психологическим воздействием понимает «изменения психологических характеристик лич­ности, групповых норм, общественного мнения или настро­ения за счет использования психологических, социально-пси­хологических закономерностей» [Кабаченко 1986, с. 13]. В общем эти определения близки тем, которые предлагались раннее [Куликов 1982; 1983]. -;

Для наших целей необходимо' отметить следующие основ­ные признаки психологического воздействия:

  1. это одна из двух сторон единого процесса взаимодейст­вия;

  2. при рассмотрении воздействия в расчет принимается
    лишь одностороннее влияние, включенное в состав целостного
    взаимодействия;

  3. результатом воздействия выступают некоторые измене­ния в психических характеристиках или состоянии адресата
    воздействия -

61

I

Чтобы внести ясность относительно понятий «воздействие» и «взаимодействие», воспользуемся разведением интенцио-нального и операционального аспектов воздействия. Тогда вскроется, что одностороннее влияние на операциональном уровне вообще трудно помыслить. В то же время в интенци-ональном аспекте, очевидно, существует как согласование намерений, так и их несогласованное между собой осущест­вление — стремление провести одностороннее влияние, имен­но воздействие. А поскольку использование понятия «воздей­ствие» по отношению к операционально-техническому уровню не имеет смысла, то оно касается исключительно только уровня намерений. Поясним данную мысль.

В обыденном употреблении слова «воздействие» заложен не технологический, а целевой смысл: человек решает, что делать с данной вещью — переместить, изменить, разрушить и пр. Когда мы воздействуем на какой-либо объект, как-то и в голову не приходит сказать, что мы с ним взаимодейст­вуем. Когда же все-таки говорим, то имеем в виду физический смысл взаимного влияния (воздействия) двух тел друг на друга. В данном случае о взаимодействии речь идет как о технологической, операциональной стороне, о которой лишь и можно рассуждать в рамках физического уровня. Оба смыс­ла — технологический (в данном случае физический) и це­левой (интенциональный) — легко совместить между собой, так чтобы они дополняли друг друга: человек решает, что с данной вещью делать, а вот как это нечто сделать,— нахо­дится (узнается) в процессе взаимодействия с нею.

То же и с психологическим воздействием. Один человек решает, что с другим человеком (как с объектом) он намерен сделать, а вот как это нечто сделать,— находится (узнается) в процессе их взаимодействия (на операциональном уровне) с адресатом. В случае с манипуляцией речь идет, несомненно, лишь об односторонней интенции, о присвоении манипуля­тором права решать за адресата, что ему должно делать, о стремлении повлиять на его цели. С операциональной же точки зрения манипуляция, несомненно, является взаимо­действием. Но таковым является — на операциональном уров­не — всякое воздействие. Свою специфику различные виды (психологических) воздействий получают только в интенци-ональном аспекте. Поэтому только он и принимается в расчет, когда манипуляция называется воздействием.

62

Глава 3 ПРЕДПОСЫЛКИ МАНИПУЛЯЦИИ

Манипуляция, как и многие другие события в подлунном мире, не появляется сама по себе — всегда существуют некие силы и условия, способствующие или прямо вызывающие ее к жизни. И, разумеется, всегда находятся люди, благодаря активности которых эти силы и условия действуют. В данной главе мы займемся выяснением, откуда берутся манипуля­торы? Почему среди прочих средств достижения собственных целей люди выбирают именно манипулятивные? Какие фак­торы и обстоятельства способствуют этому?

В эскизном обзоре Э. Шостром со ссылкой на других ав­торов предложил следующий перечень причин манипуляции: конфликт человека с самим собой (Ф. Перлз), недоверие по от­ношению к другим людям, неспособность к любви (Э. Фромм), ощущение абсолютной беспомощности (экзистенциализм), бо­язнь тесных межличностных контактов (Дж. Хейли, Э. Берн, В. Глассер) и некритичное стремление получать одобрение всех и каждого (А. Эллис). Получивший систематическое об­разование психолог посчитал бы себя обязанным дополнить данную коллекцию, отдав дань почтения и другим известным коллегам. Тогда бы он расширил список причин, по которым люди становятся манипуляторами. В него бы, несомненно, вошло стремление к символическому (сублимация) овладению партнерами по общению как объектами сексуального вожде­ления (3. Фрейд) — с соответствующим разделением на ак­тивных и пассивных манипуляторов; а также и естественная по форме реализация компенсаторного стремления к власти (А. Адлер) [см., например, Bursten 1980]. Манипуляцию так­же можно было бы рассматривать как репродукцию способов воздействия, которые как рыночные, так и тоталитарные общества применяют по отношению к своим гражданам: ма-нипулятивное воспроизводство само себя поддерживает пото-

63

му, что такое поведение получает систематическое позитивное подкрепление в виде социального успеха (Б. Ф. Скиннер) или в силу пассивного заполнения индивидуального смыслового вакуума культивируемыми в таких обществах псевдоценнос­тями (В. Франкл).

Очевидно, что причин манипуляции можно назвать мно­жество; ясно и то, что они не могут быть рассмотрены в одном ряду. Они имеют различное происхождение и обладают раз­ным онтологическим статусом. Их разведение может быть сделано на основе некой привнесенной схемы. Я воспользуюсь почти очевидным различением следующих онтологических срезов (уровней): культура (общечеловеческий контекст), общество (совокупность социальных контекстов), общение (межличностный контекст), личность (мотивационный внут-рипсихический контекст) и технология (контекст деятель­ности, ее операционального состава). При всей степени очевидности такого членения попытки отыскать единое ос­нование для их выделения, тем более критерии их однознач­ного разведения, оказываются малопродуктивными. Особен­но трудно удается развести уровни межличностных отноше­ний и внутриличностной коммуникации. Такое логическое затруднение, однако, можно попытаться превратить в про­дуктивную идею, обладающую новыми объяснительными воз­можностями. Это идея о глубоком сущностном подобии, свойственном мелеличностным отношениям и внутриличност­ной коммуникации. Поэтому их неразведенность в настоящем исследовании намеренно усиливается, подчеркивается и имен­но в таком виде эксплуатируется как объяснительный прин­цип. Подобно тому, как оппозиция антропо- и социоцент-ризма не может быть разрешена, а выполняет функцию си­ловой линии, поляризующей мнения в научном диалоге [Семенов 1994], оппозиция внешнего (межличностного) и внутреннего не может рассматриваться как непреодолимая пропасть.

Кроме того, для каждого уровня будет приводится его проекция на индивидуума. Во всех обозначенных горизонтах мы будем указывать укорененные в них элементы, способст­вующие вызыванию в человеке манипулятивного духа и под­держивающие его существование.

64

3.1. Культурные предпосылки манипуляции

Хитрости, уловки, интриги — весьма почитаемые и до­стойные богов поступки, о чем свидетельствуют предания, дошедшие к нам в форме мифов. По-видимому, не случайно, что с самого начала способность к хитрости и уловкам была сопряжена с умом и владением совершенными навыками. Так, Прометей, убеждавший титанов применять в борьбе с Зевсом не только грубую силу, но также ум и хитрость, был весьма искусен в ремеслах, которым, нарушая запрет хозяина Олимпа, обучал людей. Гнев Зевса в связи с Прометеевой помощью людям был вызван тем, что они стали жить столь же хорошо, как и боги.

Библейский сюжет о первородном грехе также вырастает из сочетания хитрости и претензии уравняться с богами: «Змей был хитрее всех... и сказал жене: ...откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.* [Быт. 3, 1 — 5]. Далее по тексту Библии мы обнаруживаем осуждение и наказание Адама и особенно Евы, но никак не Змия-иску­сителя, подстроившего всю эту историю.

Сказки всех народов также в качестве основных элементов интриги часто используют ложь, хитрости, ловушки: Колобок был обманным путем съеден, Лиса трижды выманивала из избы Петушка, пока не унесла с собой. Ладно это Лиса,— воплощение хитрости. Сюжет известной сказки об Иване-ца­ревиче и Волке выстроен на воровстве и подлоге. Сначала Иван дважды (!) не внял инструкциям Волка, соблазнившись на богатство. Если это манипуляция с его стороны, то она удалась: в третий раз Волк самостоятельно пошел добывать очередную драгоценность — на этот раз царевну. Затем Волк поочередно превращается то в царевну, то в коня, чтобы в результате сбежать от тех, кому они в счет возмещения ущерба должны были принадлежать. Таким образом, Иван-царевич оказался еще и коварным нарушителем договорен­ностей. Подобных сказок немало. Разумеется, есть много совсем иных, таких как просветленная «Финист — ясный сокол» или нежная «Крошечка-Хаврошечка». Как те, так и другие составляют питательную среду, из которой слушатели и читатели выбирают каждый по себе...

з -*лт 65

По крайней мере очевидно, что мифологический и сказоч­ный культурный фон не только характеризуется благосклон­ным отношением к уловкам и хитростям, но даже возводит их в ранг поощряемых действий. Иногда тому есть веская причина: манипуляция все же предпочтительнее, чем физи­ческая расправа или прямое принуждение. Но главной цен­ностью — именно ценностью — оказывается выигрыш, побе­да, ради которых все эти хитрости изобретаются. (В предыду­щей главе уже отмечалось, что стремление к выигрышу со­ставляет одну из важнейших особенностей манипуляции.) Но не только мифы и сказки образуют поток, из которого люди черпают манипулятивное вдохновение. Никто из нас не ос­тался в стороне и отдал дань чтению приключенческой ли­тературы, которая с младых лет приучает к романтике борь­бы, прививает ценность победы в ней. Впечатлительному подростковому сердцу по душе как авантюризм, так и страст­ная устремленность к цели, ради достижения которой порой допустимыми кажутся любые средства. Тем более, что среди используемых героями средств уловки и хитрости, сноровка в их изобретении и исполнении занимают почетное место. Приведу только один пример.

Как не восхититься находчивостью Тома Сойера, блестя­щая манипуляция которого над своими приятелями позво­лила ему, не прикладывая рук, побелить весь забор, да еще приобрести множество ценных для него безделиц. Том с помощью имитации (как фокусник или актер) удовольствия и вдохновенности в работе, которая самому ему представля­ется рутинной, достиг сразу двух целей. С одной стороны, обеспечил себе удобную позицию, защищающую его от на­смешек приятелей, тем, что представил крашение забора не как работу, а как творческое увлекательное занятие: «Разве мальчикам каждый день достается белить заборы?». А с другой стороны, возбудил зависть и интерес к работе у друзей, чем добился основной манипулятивной цели — приятелям захотелось делать то, что Тома тяготило. Тонкость, на которой он сыграл, заключается в разном отношении к работе и к игре: «Работа есть то, что мы обязаны делать, — говорит в авторском анализе данного эпизода Марк Твен, — а Игра есть то, что мы не обязаны делать». И как только Бен — .первая жертва Тома — захотел поработать, Том, чтобы за-

66

крепить и развить успех, начал притворно отказывать в прось­бе, разжигая его желание. М. Твен объясняет действие дан­ного приема следующим законом, управляющим поступками людей: «Чтобы взрослый или мальчик страстно захотел об­ладать какой-нибудь вещью, пусть эта вещь достанется ему возможно труднее».

Таким образом, автор не только рассказывает, как можно манипулировать, но еще и обобщает использованные приемы, вероятно, с тем, чтобы их можно было переносить на другие ситуации. Я далек от того, чтобы приписывать писателю стремление обучить своих юных читателей манипуляции, мне лишь хотелось показать, какое культурное содержание он транслирует, воспроизводя — и этим закрепляя — вошедшие в плоть и кровь людей способы взаимодействия.

Далее в ряду учителей манипуляции мы обнаруживаем видных исторических деятелей, культурных героев, действи­тельно (а не в вымысле) существовавших и вершивших свои дела, решавших судьбы мира. Крылатая фраза «победителей не судят» — предельное выражение логики снятия ответст­венности, ссылки на то, что цель оправдывает средства.

В результате едва ли не вся жизнь человека оказывается распределенной между пиками увлечения то сказками, то легендами, то приключенческой литературой, то историчес­кими романами, то детективами. Взаимодействие между чти­вом и читателем подобно паромной переправе: сюжет увлекает читателя, читатель сам увлекается за ним, а оставляя на время текст, уносит элементы его содержания с собой. В про­цессе внутренних колебаний между несовпадающими ценнос­тями человек может оказаться в сложной ситуации принятия решения. Такое, однако, происходит не часто, и в повседнев­ной суете, полной мелких дел, совсем нетрудно позволить себе кого-нибудь обыграть («подумаешь, чуть-чуть схитрил»).

Итак, мы обнаруживаем два важных «культурных приоб­ретения» — БОРЬБА как ценность и ХИТРОСТЬ как образец одного из возможных средств ее ведения. Вместо хитрости можно поставить манипуляцию — суть от этого не изменится. Неявный лозунг «Хитрить можно, хитрить нужно, хитрить — значит выиграть1» людьми не только принимается, но и ак­тивно используется, доводится до автоматизма, до душевной привычки, проникает в самые глубокие смысловые основания

67

личности, откуда затем с большим трудом может быть вымыт иными ценностями. Сподвигнуться на такой труд под силу далеко не каждому.

Такова первая червоточина, разрушительная роль которой тем более сильна, что закладывается в том слое бытия, ко­торый ответственен за формирование сущностных качеств человека: любви, сострадания, чувства сакральной общности всех людей, предчувствия космического предназначения че­ловечества, безусловного принятия каждого другого как рав­ноценного себе сотоварища, сотворца.

3.2. Манипулятивиая природа социума

На обще культурном уровне мы имели дело с обобщенным человеком как носителем своей родовой сущности, какое бы качество последней он ни транслировал. Иное содержание мы обнаруживаем, перемещая внимание на социальный го­ризонт человеческого бытия. «Один — за всех, все — за одно­го» — это новая логика принятия ответственности: уже не перед всем Человечеством или Господом, а только перед теми «всеми», которые принадлежат к «Мы». Этими «мы» могут быть классы и расы, территориальные и национальные объ­единения, профессиональные и производственные общности, обозримые группы и группировки: команды, бригады, эки­пажи, родственники, семьи, компании друзей и т. п.

Разделение на «мы» и «другие» означает, что наряду с общечеловеческими ценностями люди ориентируются еще и на коллективные (государственные, классовые, клановые) ценности-интересы. Поскольку социальные группы — по оп­ределению — образуются на основе общности интересов, эти последние у каждой группы обязательно имеют отличия от интересов тех «других», которые не принадлежат к данному «мы». Консолидация сообщества происходит по закону «чтоб объединиться, надо размежеваться». Помножим его на цен­ность борьбы — получим основу для враждебности.

«Иные», «не такие», «не мы», «другие» теперь начинают соотноситься со своими групповыми интересами — оценива­ются! Другие рассматриваются сквозь призму своих интере­сов, как средство или помеха к их удовлетворению. Можно,

68

разумеется, сравнивать и с общечеловеческими ценностями, но и эти уже оказываются оцененными с точки зрения соб­ственных интересов группы. Дело доходит до их полной девальвации, когда общечеловеческая мораль преподносится как вымысел идеологов враждебного класса, а свои «ценнос­ти» провозглашаются как истинные. Каждый вид группы провозглашает свои ценности и свои требования... Какие из ценностей предпочесть в том или ином случае, каждому человеку приходится решать самостоятельно. Примечательно, однако, что разные ценности получают различную поддержку извне. Ориентировку на социальные или клановые интересы поддерживает само сообщество — устанавливает для своих членов нормы, правила и законы, регулирующие принятие решений, вводит санкции за их нарушение. Общечеловеческие ценности, поскольку они транслируются теми же сообщест­вами, часто искажаются в угоду интересам последних. В ре­транслированном виде из них нередко исчезают сакральность, космизм и духовность как таковые. В тех же случаях, когда они упоминаются, они оказываются уже «на вооружении» — это уже не ценности, а средства в политической или идео­логической борьбе кланов.

Идентифицируясь с той или иной группой, человек ока­зывается подвержен, выражаясь словами К. Г. Юнга, [1994-6] «психической инфляции» — он «раздувается» до размера этой группы, становясь своеобразным проводником ее нор­мирующего воздействия. Став адептом «своего» сообщества, приняв его доктрину, человек извлекает немало преимуществ и для себя.

Во-первых, он обнаруживает, что гораздо удобнее жить без груза ответственности, который теперь почти целиком лежит на сообществе, чьим представителем он является. Дело заходит настолько далеко, что ради интересов сообщества разрешается (кем? Этим же самым сообществом!) даже фи­зически уничтожать других людей — одна из законных (сан­кционированных сообществом) прерогатив служащих сило­вых министерств. За эти преимущества, однако, человеку приходится платить утратой свободы и индивидуальности.

Во-вторых, член сообщества получает подкрепление для своей самооценки: в своих глазах он есть то, что он пред­ставляет — государство, партию, отрасль, учреждение, фир-

69

му, социальный институт и т. п. В своих глазах мало — необходимо еще, чтобы другие видели то же самое. Отсюда стремление функционера доказывать свою значимость дру­гим. Однако то, что еще требует доказательства, само по себе не есть ценность. Отсюда — тайное самоуничижение, посколь­ку, идентифицировавшись с группой, он перестал быть собой. Таким образом, цена высокой статусной о-ценки — утрата собственной ценности (каламбур и тавтологнчность здесь от­ражают происходящую при этом сущностную деформацию человеческой природы).

В-третьих, пользуясь авторитетом сообщества, функционер увеличивает свои возможности (см. п. 4.4.1.) воздействия на других для достижения собственных целей, удовлетворения невротических потребностей и т. п. (Кстати, совсем не лишнее приобретение для живущего в обществе, где умение вести борьбу возведено в ранг достоинств.) Хороший пример такого использования силовой борьбы — бюрократическая волокита. Функционер имеет власть над любым просителем — эта власть предоставлена ему по должности. Чтобы выравнять силы, проситель заручается бумагой («Без бумажки ты — букашка...»), которая символизирует наличие поддержки со стороны государства (или другого сообщества, признанного государством). С человеком — нет, а с документом, прило­жением к которому этот человек оказался, бюрократ счи­таться будет, поскольку раз «бумага выдана», значит там тоже есть сила (они имеют право).

Но как только функционер покидает свое рабочее место, он лишается этой силы. Острое ощущение своей беспомощ­ности (некому помочь) и одиночества (ресурсный потенциал которого ему неизвестен) — неизбежная плата за доступ к коммунальной силе (личностные «коммунальные платежи»).

И в-четвертых, быть правым (делать благо) в социально установленных рамках действительно проще: достаточно при­соединиться к чьей-либо позиции, разделить чье-либо мнение, принять коллективное решение. Чувство локтя, плеча, под­держка коллег и товарищей, общие лозунги, единая идеоло­гия становятся великолепными внешними опорами для какой-либо части души такого человека — для каждой части своя опора. Платить же за это приходится утратой первозданной целостности.

70

Таким образом, люди довольно быстро осваивают правила игры: переложи ответственность, заручись поддержкой и до­бивайся своего. Этот процесс происходит тем легче, чем с большим количеством различных «мы» способен идентифи­цироваться человек. Субъективно он силен, счастлив, доволен жизнью до тех пор, пока его «Я» не переместится в новую субличность (полуличность, четвертьличность и т. п.), субъ­ективно займет иную позицию, солидаризуется с иным мне­нием, будет готов к иному решению... Речь не о вопиющей беспринципности, а об ординарном механизме включения в социум. Чтобы убедиться в том, насколько такие процессы активны, достаточно посидеть в дружеской компании пол­вечера и послушать, как в ходе разговоров меняются мнения и позиции одних и тех же участников вечеринки. (Экспери­ментальная фиксация подобных перескоков между несовпа­дающими внутренними позициями у клиентов в процессе психотерапевтической работы произведена Т. П. Юрченко (1993).)

Вместе с тем, человечеству для развития нужны цельные, обладающие индивидуальностью и ответственностью натуры. Поэтому общество — по мере своего расслоения на различные «мы» — выработало также и способы противостояния де­структивным тенденциям безответственности, нормирования и насилия. Были найдены пути культивирования (выращи­вания, создания, вознесения) и, для баланса, эксплуатации таких людей. Как убедительно показал К. Г. Юнг (1994-6, с. 207), такими способами выступают таинства и знаки от­личия. С помощью таинств посвящения (освящения, сакра­лизации) — помещения человека в особенную позицию по отношению к другим людям — создается ограждение инди­видуальности от посягательств коллектива. Этого избранного (и неприкасаемого) нагружают ответственностью за всех, на­деляя также властью над ними — позволяют (и ожидают, требуют) ставить цели и предоставляют себя в качестве средств, орудий осуществления замысла лидера. А чтобы любой встречный мог вовремя понять, кто перед ним, лидера наделяют особыми знаками отличия — сигналами непохожес­ти на остальных, рядовых членов сообщества. Такова природа священного — это тайна индивидуальности, тайна принятия решения. Как показал Г. Бейтсон, разрушь эту тайну — ру-

71

шатся устои общества. Поэтому-то несанкционированное раз­глашение знаний наказывается: Прометей был прикован к скале, Адам был изгнан из Рая [Беитсон и Беитсон 1994, 90].

Справившись таким способом с проблемой издержек со­циального расслоения, общество одновременно создает необ­ходимые и достаточные предпосылки для полноценной ма­нипуляции. С одной стороны, сам лидер — жертва манипу­ляции со стороны толпы, которая, возбуждая желание вла­ствовать, взваливает на него ответственность — доверяет! А с другой, лидер платит той же монетой, распоряжаясь по собственному усмотрению подопечными, не посвящая их (не доверяя тайн) в полноту своих замыслов. Так складывается взаимная заинтересованность в сохранении тайны воздейст­вия: «Обе стороны находятся под влиянием исходно ошибоч­ных представлений и пытаются решить внутреннюю психи­ческую проблему посредством манипуляций во внешнем мире» [Гроф 1993, с. 443]. Каждая сторона считает себя в выигрыше, тогда как обе они страдают от дисбаланса в рас­пределении ответственности, от неоправданного ограничения свободы, от уничижения и нивелировки. «Это ситуация, в которой невозможно выиграть, можно только проиграть; не­важно, кто побеждает или на чьей стороне будет моральный суд истории — реальное решение проблемы не дано ни одной из сторон» [там же].

Описанная иллюзия — не единственная в ряду человечес­ких заблуждений. Разделение людей на несовпадающие об­щности породило трудности взаимопонимания. При воспри­ятии других люди начали опираться на собственные крите­рии, игнорируя факт расхождения в самих основах видения мира между членами своей и другой групп. Яркие примеры: культурные барьеры между цивилизациями, иллюзорное вос­приятие представителей первобытных культур, тенденциозное оценивание этнических меньшинств или оппозиционных объ­единений и т. п. Другими словами, создав границы, челове­чество создало основу для ошибок восприятия и понимания на стыках между общностями. Будучи интериоризированной, эта проблема в новом свете предстала как проблема личнос­ти — «личины», как проблема истинности и ложности как восприятия, так и самоподачи.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации