Доценко Е.Л. Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита - файл n2.doc

приобрести
Доценко Е.Л. Психология манипуляции: феномены, механизмы и защита
скачать (10769.8 kb.)
Доступные файлы (2):
n1.djvu10346kb.24.01.2007 17:30скачать
n2.doc3879kb.28.12.2008 17:43скачать

n2.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

22
лениям в качестве вечного искусителя и побудителя к фи­лософским исканиям. Поэтому одно из возможных решений проблемы выбора парадигмы исследования состоит в том, чтобы сознательно выводить ее из текущих мировоззренчес­ких позиций, соглашаясь с тем, что другие ученые вольны выстраивать иную исследовательскую платформу.

Однако, как только разные специалисты попытаются об­меняться результатами своих исследований, может возник­нуть — и постоянно возникает — трудность в понимании друг друга. Пока речь идет о результатах описания, то с таким положением еще можно мириться. Однако то, что для ис­следователя является лишь методологической трудностью, для психолога-практика становится проблемой выбора способа своей профессиональной реализации. Тогда трудность вырас­тает до уровня «что делать?» и «как нам дальше быть?», поскольку, несмотря на разницу в мировоззрении, действовать и тем, и другим специалистам приходится в одном и том же Мире. Несовпадающие мировоззренческие системы вновь на­чинают сталкиваться, но уже на уровне практики. Как след­ствие споры о методе гуманитарных наук порой достигают накала борьбы за выживание.

Г. Олпорт, А. Маслоу и К- Роджерс считали, что экспери­ментальный и опытный способы познания не составляют оппозиции, они дополняют друг друга. Конкретное решение состояло в том, что «исходным пунктом психологического исследования должно быть возвращение «назад, к самим предметам». Изучение природы человека необходимо начи­нать с познания феноменологического и только затем надеть на себя ярмо объективных, экспериментальных и лаборатор­ных методов» [Крипнер и де Карвало 1993, с. 119—120]. Экспериментальный метод оказывается стоящим в заверше­нии процесса приобретения знания. Предшествуют ему по­гружение в изучаемые феномены, «впитывание непосредст­венного опыта» до достижения момента, когда «какие-то вещи просто приходят в голову». После этого требуется еще длительная работа по доводке идей до уровня, когда они могут быть проверены экспериментальным или квазиэкспе­риментальным путем.

Ключевая идея В. С. Библера заключается в том, что мы живем в период смены логики, которой руководствуется че-

23

ловечество в своем стремлении понять мироустройство. А именно, от одной логики (рациональной на данном этапе) мы переходим к диалогике — диалогу разных логик. Логика гря­дущего XXI века — диалогика — способна совместить в себе различные логики: как те, что существовали в прежние ис­торические эпохи, так и новые, еще только проявляющиеся. Близкие или полностью совпадающие высказывания обнару­живаются у многих авторов: *Нет необходимости доказывать, что один способ объяснения лучше, чем другой. Каждый подход имеет своих защитников и у каждого есть свои и преимущества, и слабые стороны по сравнению с другими» [Poole & McPhee 1985, с. 107].

Эта идея о принципиальной совместимости разных логик представляется весьма привлекательной по нравственно-эко­логическим соображениям. К тому же она имеет уже и свои операциональные конкретизации: во-первых, начинать необ­ходимо со знакомства с феноменологией, на первом шаге пытаясь проникнуться богатством ее связей, а во-вторых, это должен быть диалог несовпадающих логик. Не борьба, не высокомерное (или тревожное) игнорирование, а всестороннее обсуждение общих проблем на различных языках. Исследо­вателю для этого надо будет освоить несколько языков, а практику — переосмыслить эклектичность как многоресурс-ность.

1.1.3. Почему герменевтика?

Пришло время определиться в собственной логике иссле­дования, уже опираясь на выделенные парадигмальные ко­ординаты.

Исходные положения, касающиеся мировоззренческой по­зиции, в рамках поставленной задачи заявляются лишь эс­кизно (и только в той части, которая касается предмета разговора). Я делаю это ради внесения ясности относительно своей позиции, но не в качестве обсуждаемых положений.

Психика человека и мир онтологически слиты воедино: они изначально (если это начало было) упакованы друг в друга. Противостояние материализма и идеализма — это спор способов описания этой слитности. Похоже, оно является следствием некорректно сформулированной проблемы.

24

Та часть мира, с которой имеет дело человек, в значи­тельной степени является продуктом (в том числе и актуаль­но) деятельности самого человека. Производится он в процессе описания мира — его семантического (знакового, языкового, символического) удвоения. А поскольку всякое описание всег­да избирательно, то предмет описания избирательно разво­рачивается (распаковывается) в этом удвоении. Сотворив оче­редную порцию себя и мира, человек действует в соответствии со своим новым пониманием и оказывается одной из ведущих преобразующих сил мироздания.

Всякое описание, сколь бы парадоксальным оно ни пока­залось, всегда имеет свои основания, свои онтологические корни — ив этом смысле всякое описание, любой способ видения по-своему верен. Их непонимание кроется в отсут­ствии доступа к контексту, в котором они означиваются.

Отношение к феноменам. Феномены, с которыми имеет дело психология — это события (со-бытие — состоявшееся, истинное бытие), которые имеют двойственное обоснование: со стороны причин и со стороны результата. Поэтому пони­мание их строится и в каузальных, и в телеологических понятиях. У 3. Фрейда эта двойственность феноменов схва­тывается дихотомией либидо и символа [Рикёр 1995-6, с. 405—408]. П. Рикёр приводит и другие пары понятий: побуждение и нацеленность, желание быть и знак, желание и усилие существовать и др.

Цели научного исследования — понять то, каким образом в реальной человеческой деятельности увязываются причины с намерениями, истолковать смысл этой связи по отношению к конкретным людям и/или всему человечеству. В данной перспективе стремление человека понять себя совпадает с проектированием себя, развитием.

Характер знаний, которые ожидается получать — част­ные закономерности, ограниченные контекстами, в которых они имеют смысл, вплоть до уникальных единичных харак­теристик отдельно взятого лица.

Способ установления истинности знании — экспертные суждения, личное участие, непосредственное переживание со­ответствующего опыта и пр.

Описанные в первом разделе способы научного мышления как по названиям, так и по наполнению у различных авторов

25

не совпадают. Однако если соотнести заявленные только что позиции с содержанием упомянутых парадигм, то по сумме положений они примерно могли бы соответствовать гер­меневтической (А. Бохнер), диалектической (М. С. Пул и Р. Д. МакФи) или субъект-субъектной (Г. А. Ковалев) пара­дигмам. Вместе с тем наиболее адекватным парадигмальным ориентиром в рамках данной работы был избран герменев­тический способ мышления и метод исследования. Объясню почему.

Мне приходится отходить от естественнонаучной логики исследования — изучаемая реальность не принимает ее. Пред­мет данного исследования — заведомо субъект, носитель пси­хики, живое существо. В нем можно выделить отдельные фрагменты и сделать из них неживой препарат для лабора­торных работ — поучительно, наглядно, но... с потерей ка­чества. Естественнонаучная логика исходит из первоначаль­ного разведения субъекта и объекта, а затем стремится эту пропасть преодолеть. В этой логике человека приходится сначала мысленно превращать в объект, а затем пытаться искать в нем субъектность.

В качестве альтернативы поэтому избирается обратный ход мысли: изначально полагать бытийственную упакован-ность мира и человека друг в друге. Познавательная актив­ность последнего заключается в стремлении распаковать се­бя — превратить потенцию в актуальность (актуализировать себя). Средством распаковки — семантического удвоения — человеком как себя самого, так и мира выступает язык. Способы распаковки — понимание, выделение существенного (того, что скрыто, но составляет сущность мира и самого человека), перекомпоновка полученного материала — вместе составляют один метод: истолкование. В таком понимании истолкование оказывается средством развития человеком себя и мира. Наиболее полная разработанность истолкования как метода обнаруживается в герменевтике. Таким образом, с помощью герменевтики есть надежда найти выход из ука­занных методологических затруднений. А главное, прекра­тить борьбу с субъективностью исследователя в стремлении превратить его в измерительный прибор, и наоборот, желание наиболее полным образом применить ее уникальные возмож­ности.

26

Герменевтический подход для меня — это еще и метод совместного (со своими коллегами, выступающими в функции компетентных экспертов) исследования данной проблемной области. В работе такого типа, как представляется, позволи­тельно заняться свободным моделированием в расчете на конструктивную дискуссию, которая сама по себе уже есть способ исследования. Специфика изучаемой реальности со­стоит в том, что она в своем полном объеме представлена в том же субъективном пространстве, что и квалификация экспертов — все мы погружены в психическую и социальную стихии, укоренены в них своими глубокими душевными плас­тами. Чтобы отстраниться от этой реальности и занять по­зицию «объективного» исследователя, свою субъективность пришлось бы умертвить. Прямая экспериментальная провер­ка — в естественнонаучном, аппаратном ее понимании — ма-нипулятивного воздействия (как и вообще психологического воздействия) вряд ли возможна, поскольку трудно себе пред­ставить, какой объективный инструмент может зафиксиро­вать то, что в принципе может быть зафиксировано лишь инструментом психическим. А уж если избежать субъектив­ности мы не можем, то корректно будет осмыслить саму субъективность как специфический инструмент исследования. Поэтому центральным методом признается вынесение экс­пертных заключений: субъективная реальность может быть исследуема в таком отстранении (по отношению к одному исследователю) как передача выносимых суждений на рас­смотрение другим исследователям-экспертам.

Методологическая позиция А. Джиорджи, разделяемая многими гуманистическими психологами, исходит из таких базовых характеристик человека:

  1. все люди входят в общество;

  2. все люди являются участниками языковой коммуника­ции;

  3. все люди выражают непосредственный опыт в системе
    значений;

  4. все люди способны преобразовывать воспринятые струк­туры непосредственного опыта;

  5. все люди объединяются в содружества, например в груп­пы или сообщества.

27

Психологическое исследование может включать в себя «фе­номенологическое исследование, герменевтическое истолко­вание значений, изучение жизненного пути и отдельных ис­торических случаев, а также многие другие исследования с использованием качественных данных и/или реконцептуали-аированных квазиэкспериментальных процедур» [дит. по Крипнер и де Карвало 1993, с. 124]. Как видим, в этом ряду герменевтика стоит практически в самом начале научного поиска. Поэтому на начальном этапе разработки данной про­блемной области мне такой подход и представляется наиболее корректным.

Привлекательной стороной герменевтики является ее эко-логичность. Заключается она, во-первых, в бережном отно­шении ко всем составляющим предмета изучения: ничто не может быть признано излишним, все признается необходи­мым и полезным, стоит лишь указать, для каких условий оно верно. Во-вторых, в понимании естественности такого положения, когда существует не единообразие, а многообра­зие — идей, мнений, образов, событий... В-третьих, в терпи­мости к поляризации противоположностей, противоречиям точек зрения, в стремлении к организации продуктивного диалога между ними.

Мне остается в кратком виде обозначить некоторые поло­жения герменевтики, которые будут выполнять роль исход­ных позиций и одновременно ориентиров данного исследова­ния. Для герменевтического подхода характерны:

  1. Осознанная установка на истолкование, разъяснение, а
    не на беспристрастное описание. Понять — означает привнес­ти свое понимание (заключенное в способах и средствах мыш­ления) в предмет изучения, а не стерильно зафиксировать
    нечто в этом предмете. «Я называю герменевтикой всякую
    дисциплину, которая берет начало в интерпретации, а слову
    интерпретация я придаю его подлинный смысл: выявление
    скрытого смысла в смысле очевидном» [Рикёр 1995-6, с. 408].

  2. Стремление понять смысл человеческих действий, то
    есть совокупность его связей с миром.

  3. Фокусировка на языке как носителе сведений о чело­веке. «Интерпретативный подход обращается к конкретным
    изменениям значений, к кругу значений, в котором мы себя
    обнаруживаем и который не способны вполне преодолеть»
    [Bochner 1985, с. 43].

  1. Смысл схватывается через многосторонний анализ
    средств выражения: речь, беседа, символические действия,
    социальные артефакты. «Семантическим ядром всякой гер­меневтики [является]... определенная конструкция смысла,
    которую молено было бы назвать дву-смысленной или много-
    смысленной» [Рикёр 1995-6, с. 17]. Поэтому существующие
    противоречия воспринимаются как источники смысла.

  2. Допускается отсутствие явных различий между фактами
    и оценкой, истиной и верой. Речь не о смешении Плеромы
    и Креатуры (Бейтсон), то есть описываемого предмета и его
    описания, а о последовательности в осознании того, что в
    рамках языка мы всегда работаем только с разными видами
    описаний (толкований), а не с самой реальностью. К последней
    мы имеем доступ тоже только через язык.

  3. Значение любого события или явления зависит от кон­текста — от всей совокупности его актуальных и потенци­альных связей: «Каждое частное явление погружено в стихию
    первоначал бытия» [Бахтин 1979, с. 361].

  4. Невозможность сформулировать точное теоретическое
    описание. «Взамен дается «теплая идея». Ее «выживание»
    не зависит от будущих исходов, но скорее от того, насколько
    хорошо эта концептуальная рамка применяется к интерпре­тации новых случаев» [Bochner 1985, с. 45].

1.2. Герменевтика действия

Довольно привычно говорить о герменевтике как науке (или искусстве) толкования текстов (Шлейермахер, Дильтей, Гадамер, Рикёр), но по отношению к активности человека прямой перенос метода истолкования требует дополнитель­ного обоснования. Для начала необходимо показать, что саму человеческую деятельность можно рассматривать как текст. Когда же это будет сделано, то нам необходимо еще обсудить проблему достоверности знаний, получаемых в герменевти­ческом исследовании. Речь идет о том, насколько точно текст отсылает нас к тому предметному содержанию, на который стремился указать автор. Эта точность зависит от трех мо­ментов: во-первых, от того, насколько хорошо автору удалось подобрать необходимые средства выражения, во-вторых, от разрешающей способности языка и, в-третьих, от способности читателя реконструировать замысел автора. В случае с таким

29

видом текста, которым является поведение человека, прихо­дится иметь дело с поэтапным толкованием: поведение фик­сируется (подвергаясь первой редукции) и/или описывается (толкуется, а значит и упрощается), затем оценивается экс­пертами (еще раз интерпретируется), и в завершение автор исследования делает некоторые заключения (снова толкует). В общем, это соответствует привычному ходу научного или прикладного исследования (в практической работе эта схема нередко изменяется). В герменевтическом исследовании этот момент постоянной трансформации содержания в результате проводимых процедур относится на счет субъективности за­нятых в исследовании людей и стремится учесть эти иска­жения, понять их как источник важных сведений о самом поведении человека. Делается это не путем снижения степени субъективизма людей, а через признание его полноправным фактором исследования. В результате складывается некото­рый перечень требований, которые могут быть предъявлены к тексту (стимульному материалу), толкователю (испытуемо­му или эксперту), а также к языку, на котором должны быть изложены результаты интерпретации такого текста как по­ведение. В этом порядке они и будут обсуждены ниже.

1.2.1. Действие как текст

То, что каждый акт общения можно рассматривать как сообщение, звучит тривиально в свете коммуникативных тео­рий общения. Все, что касается речи (речевого высказывания как текста, включенного в контекст целостного сообщения), практически сразу может быть подвергнуто традиционным приемам интерпретации текста- Иначе обстоит дело с невер­бальным сообщением — нужно еще доказать, что к нему можно применять те же исследовательские инструменты.

Обоснование адекватности герменевтического подхода к ис­следованию событий, действий сделано П. Рикёром (1995-а). Он отмечает следующие свойства действий, роднящие их с текстом.

1. Действие может быть прочитано. Во-первых, само дей­ствие формируется с помощью знаков, правил, норм:, значе­ний, совокупность которых «не коренится изначально в го­ловах», но включена в действие. Во-вторых, действия имеют строение, сопоставимое со строением текста. «Невозможно

30

понять смысл какого-либо обряда, не определив его место в ритуале как таковом, а место ритуала — в контексте культа и место этого последнего — в совокупности соглашений, ве­рований и институтов, которые создают специфический облик той или иной культуры; ... таким образом, можно интерпре­тировать какой-либо жест, например поднятую руку, то как голосование, то как молитву, то как желание остановить такси... в этом смысле сама интерпретация конституирует действие» [Рикёр 1995-а, с. 11—12]. В-третьих, «действие всегда открыто по отношению к предписаниям, которые могут быть и техническими, и стратегическими, и эстетическими, и, наконец, моральными» [Рикёр 1995-а, с. 12]. Это означает, что действия, подобно знакам, могут наполняться различным содержанием, приобретая каждый раз иное значение, пони­мание (восстановление) которого требует специальной работы, в существенных чертах совпадающей с процессом чтения текста.

  1. В действии есть свое содержание — то, что может быть
    понято. Это содержание, равно как и временная развертка
    действия, обладает самостоятельной внутренней логикой. «Го­ворить о действии... значит сопоставлять такие термины, как
    цель (проект), агент, мотив, обстоятельства, препятствия,
    пройденный путь, соперничество, помощь, благоприятный
    повод, удобный случай, вмешательство или проявление ини­циативы, желательные или нежелательные результаты»
    [Рикёр 1995-а, с. 13].

  2. Действие вписывается «в ткань истории, на которую
    оно накладывает отпечаток и в которой оставляет свой след;
    в этом смысле можно говорить о явлениях архивирования,
    регистрирования (английское record), которые напоминают
    письменную фиксацию действия в мире...» [Рикёр 1995-а,
    с. 17—18]. Отсюда прямо вытекает, как указывает автор,
    проблема ответственности, которой в данном исследовании
    уделено немало внимания.

Вместе взятые указанные три свойства действий как прак­тических событий, порождаемых человеческой инициативой, позволяют говорить о них как о квазитексте. «Как и в сфере письма, здесь то одерживает победу возможность быть про­читанными, то верх берет неясность и даже стремление все запутать» [Рикёр 1995-а, с. 18]. (Забегая несколько вперед,

31

отмечу, что последняя фраза приведенной цитаты непосред­ственно подводит к феномену манипуляции.)

Таким образом, вполне корректным является перенос при­емов герменевтики на действия человека, а следовательно, и на всю его деятельность. В этом контексте название по­пулярной книги «Читать человека — как книгу» [Ниренберг и Калеро 1990], хорошо знакомой широкому кругу наших читателей, из статуса метафоры возвышается до методологи­ческого принципа.

1.2.2. Доступность контекстов

Психологическая сущность понимания как получения по­сланного кем-то сообщения заключается в мыслительной де­ятельности, позволяющей соотнести слово, высказывание или текст с объектом или идеей, которые имеет в виду автор сообщения. Эта деятельность состоит в выяснении направле­ния «языкового жеста», указывающего на объект [Харитонов 1988]. В своей простейшей форме определение понятия (на­полнение содержанием «имени» объекта) состоит в указа­тельном жесте (остенсивное определение). В более сложных случаях используются различные виды отсылки к уже из­вестным объектам: сравнение («похоже на»), подведение под категорию («относится к»), конструирование («состоит из») и т. п. Таким образом, понимание в своих механизмах осно­вано на установлении связей.

Процесс истолкования текста — как понимания более вы­сокого уровня сложности — также явно базируется но уста­новлении связей, но уже с более сложными объектами — контекстами . В этом смысле истолковать текст, высказыва­ние или слово означает поместить их в такие рамки, в се­мантическом поле которых они получают новое значение, обогащаются новыми смысловыми связями: «Каждое слово (каждый знак) текста выводит за его пределы. Всякое пони­мание есть соотнесение данного текста с другими текстами» [Бахтин 1979, с. 364].

* Интересно, что само слово текст происходит от латинского textum — ткань, связь, построение. Приставка con- (лат.) в слове контекст означает объединение, общность, совместимость, что еще больше подчеркивает ус­ложнение структуры и многообразия связей между элементами.

32

- Толкование текста оказывается тем богаче, чем с большим количеством контекстов он соотнесен, чем больший круг идей вовлечен в это толкование, чем тоньше и неожиданнее смы­словые связи, чем интереснее их компоновка. Станет толко­вание богатым или нет зависит от двух факторов. Первый — потенциальный — заключается в самом тексте (или сообще­нии) и состоит в том, насколько в нем сохранены исходные связи с родственными контекстами, а также от степени до­ступности последних (наличие в тексте указателей на них). Второй — актуальный — фактор заключается в квалифика­ции толкователя, его готовности и умении обнаруживать и описывать смысловые связи.

Самым богатым по количеству сохраненных (не подверг­шихся отсеву) контекстов надо признать живое событие — текущее действие, актуальную деятельность («лучше один раз увидеть.-.»). Понятно почему — жизнь всегда богаче лю­бого ее описания. Поэтому предмет нашего интереса — пове­дение человека — представляет в этом смысле идеальный текст: предельно насыщен контекстами и поэтому неисчер­паем для истолкования. Однако каждое событие уникально и быстротечно, заканчивается и исчезает прежде, чем мы успеваем его объяснить. Поэтому для научных и учебных целей приходится пользоваться его описанием, которое воз-можко многократно подвергать интерпретации. Такое описа­ние в нашей работе выступает в роли стимульного материа­ла — предмета экспертной оценки. Следовательно, раз уж мы имеем дело с описанием, то хотелось бы знать, насколько по нему можно судить о самом предмете описания, то есть насколько в нем сохранены контексты. Обсудим некоторые признаки, свидетельствующие о том, что эти контексты не утеряны.

Присутствие в тексте множества контекстов прямо отра­жается в многоуровневости, многоплановости, «многоэтаж-ности» описания, наличии в нем разнообразных пластов. Таких, например, как фабула, идейный ряд, художественные аспекты, психологические наблюдения, комментарии, отно­шения, мысли, эмоции, правила... Их разнообразие кажется случайным лишь при перечислении, когда запятая рассмат­ривается как место стыка. В хороших текстах, как и в жизни, все онтологические и семантические горизонты образуют

г — Я98 33

«контрапункт» мотивов, то сплетающихся, то противостоя­щих друг другу.

Множественность систем отсчета (точек рассмотрения, по­зиций) также свидетельствует о сохранении связи с заметно большим количеством контекстов, чем при одномерном взгля­де. С одной стороны, каждый контекст задает свои точки отсчета, а с другой, каждая позиция опирается на несколько наиболее родственных ей контекстов. «В действительности текст всегда есть нечто большее, чем линейная последова­тельность фраз; он представляет собой структурированную целостность, которая всегда может быть образована несколь­кими различными способами. В этом смысле множественность интерпретаций и даже конфликт интерпретаций являются не недостатком или пороком, а достоинством понимания, образующего суть интерпретации» [Рикёр 1995-а, с. 8].

Текст сохранит связи с большим количеством контекстов, если используемые в нем понятия будут многозначными, семантически «размытыми». Это как раз противоположно тому, что считается нормой в научных работах, в которых требуется соблюдение однозначности понимания используе­мых терминов. Самыми высококонтекстуальными оказыва­ются художественные тексты. С ними соперничать могут разве лишь религиозные произведения. Не случайно как те, так и другие собственно и породили герменевтическую линию в культуре: толкование древнегреческих мифов и каноничес­ких религиозных текстов (экзегеза). Очевидно, что поток интерпретаций древних мифов и священных книг (Тора, Еван­гелие, Коран и др.) будет пополняться все новыми версиями.

Вместе взятые данные признаки ведут к тому, что мно­жится количество слабых, неявных, латеральных связей. Из-за множества семантических разветвлений на пути даже более сильных связей все выше становится возможность «соско­чить» с основного пути на случайную мимолетную ассоциа­цию, оказаться мгновенно перенесенным в иное смысловое поле. В этих-то слабых связях, в наличии возможностей для их обнаружения, точнее, установления, проторения, состоит сила текста. Его сила содержится в напряжении (силовых линиях) неясностей, неустойчивости двусмысленностей, столкновении противоречий. Энергия смысловых напряжений

34

освобождается, как только из необъятного многообразия из­влекаются нужные элементы и соединяются по воле интер­претатора в новую целостность, уходящую своими корнями в текст-событие-жизнь.

1.2.3. Квалификация толкователя

Следуя совету Г. Бейтсона, спросим себя не только о том, каким должен быть текст, но еще и каким должен быть читатель, чтобы этот текст можно было понять. Действитель­но, сколь бы ни был хорош текст сам по себе, «лишь благодаря одному из участников герменевтического разговора, интер­претатору, другой участник, текст, вообще обретает голос. Лишь благодаря ему письменные обозначения вновь превра­щаются в смысл» [Гадамер 1988, с. 451]. Интерпретировать — формировать и высказывать свое мнение — может любой че­ловек. Продуктивность разных людей, однако, будет сильно варьировать. В первую очередь по причине разной подготов­ленности толкователя. Квалификация толкователя состоит: а) из знания предметной области (близкое знакомство с род­ственными контекстами), б) из широкой обще культурной под­готовки (знакомство с дальними контекстами) и в) навыков установления и компоновки смысловых связей (собственно умения толковать).

Поэтому толкователь, во-первых, должен быть экспертом в исследуемой предметной области. По отношению к психо­логии экспертами могут выступать не только обученные пси­хологи, но в известных пределах (ограниченных повседневной жизнью) и «наивные» наблюдатели (или наблюдатели за на­блюдателями), то есть люди, не получившие психологического образования.

Во-вторых, толкователь не должен быть только узким специалистом. В той или иной степени таким является любой человек — носитель человеческой культуры. К сожалению, в наше время специализаций все труднее становится получать энциклопедические знания — далее университеты теперь ста­ли специализированными. Великолепное сочетание квалифи­кации знатока повседневных человеческих отношений, душевных переживаний и одновременно широкой общекуль­турной эрудиции наблюдается у деятелей искусства, в част-

2- 35

ности, у писателей. Поэтому литературное произведение, предоставляя нам «всего лишь описание» жизни, несет в себе большое количество сохраненных контекстов. Поскольку пи­сатель работает в обще культурном поле контекстов, то ре­зультаты его собственного отбора, даже если они отмечены печатью причастности к специфической субкультуре, все равно привносят в текст заведомо больше смысловых связей, чем это обнаруживается в текстах психолога-специалиста (осо­бенно если он специализируется на изготовлении препаратов из психической реальности). Поэтому для последнего худо­жественное произведение может служить достаточно валид­ным источником эмпирических данных. И даже двойная интерпретация не является недостатком для герменевтичес­кого исследования.

В-третьих, толкователь должен уметь выделять в тексте значимые элементы (как узнать, какой окажется значим?), вскрывать лежащие за ними семантические поля, выбирать из них такие, связи между которыми (смысловые линии) образуют новые целостности, объединенные вокруг ограни­ченного набора ключевых идей, образов, понятий. Общий путь, как он намечен у П. Рикёра (1995-6), состоит в том, что сначала производится простое перечисление выделенных связей, а затем только из них формируется новая содержа­тельная структура, неизбежно отражающая теоретические предпочтения интерпретатора. Эмпирическое исследование интерпретации как психологического процесса проведено А. Н. Славской. Полученная в результате типология испыту­емых как интерпретаторов включает две основные группы. Первая состояла из тех, кто стремился по возможности точно раскрыть логику автора текста, отводя свое мнение на второй план. Вторая — из тех, кто стремился к выработке собствен­ной позиции, отвлекаясь от авторской позиции- Вместе с тем и в том, и другом случае «не просто осуществлялась реорга­низация авторской концепции, но создавался новый собст­венный контекст, причем путем различных способов его сопоставления со «старым», авторским, таких, как противо­поставление, сравнение, разрушение авторского целого, твор­ческий с ним синтез и т. д.» [Славская 1994, с. 82]. Автор полагает, что психологические механизмы интерпретации

36

раскрываются «как способность личности легко переходить от одного контекста к другому, как свобода интерпретирова­ния » [там же, с.87]. Как оказалось, такой способности ли­шены около 30 % испытуемых.

1.2.4. Проблема языка описания

Еще один важный инструмент работы — язык, на котором толкователь излагает результаты своей работы. Проблема языка применительно к герменевтическому исследованию со­держит в себе несколько аспектов.

Первый аспект связан с проблемой достоверности знаний, передаваемых конкретным текстом на том или ином языке. Эта проблема в основном уже обсуждена выше и решается тем, что в ходе преобразования содержания, выраженного в исходном тексте, необходимо стремиться к сохранению его связей с критически минимальным объемом контекстов и подбирать квалифицированных экспертов. Это и не удиви­тельно, если учесть следующие моменты. С одной стороны, любое описание есть истолкование, поэтому оно всегда субъ­ективно — ив этом смысле неточно. А с другой, любое вы­сказывание имеет свою референцию (отсылку) и свой референтный индекс (предмет отсылки), то есть любое вы­сказывание может иметь область значений, где оно верно. (П. Рикёр отмечает наличие референтности даже в вымысле). Таким образом, все верно и неверно одновременно. Нужна сила (позиция) которая установит ориентиры в соответствии со своим чувством правды. Такой силой является субъект — испытуемый, эксперт, исследователь.

Здесь нам остается обсудить требования, которые в данной работе будут предъявляться к языку, которым пользуются эксперты, и в особенности к языку, на котором она написана.

Второй аспект заключается в том, насколько допустимо использовать сам язык как источник знаний. Нам важно знать, является ли язык как носитель значений еще и хра­нителем сведений о мире, содержащихся в его значащих

* Право же, русское * тол кование» более благозвучно по сравнению с иностранным двойником, к тому же отражает именво тот процессуальный аспект, о котором заботится автор публикации.

37

единицах, конструкциях, элементах и их связях. Несомнен­но, да, поскольку «в языке выражает себя сам мир» [Гада-мер {Х.-Г. 1988, с. 520]. Это положение означает, что язык как таковой, независимо от того, каким конкретным языком мы пользуемся, уже содержит в себе мир. Происходит это потому, считает Х.-Г. Гадамер, что мир и человек изначально включены друг в друга, а «язык — это среда, в которой объединяются, или, вернее, предстают в своей исконной со­принадлежности *Я» и мир» [там же, с. 548]. Эта среда не есть вместилище для человека и мира, а сама являет собой их пространство: «Бытие, которое может быть понято, есть язык» [там же].

Поэтому вполне законным будет обращаться к языку с вопросами, пытаясь отыскать в нем если и не решение по­ставленных проблем, то подсказки о возможных путях их решения. «Через археологию языка мы можем подойти к теоретической реконструкции целостного человеческого бы­тия и обнаружить в нем ту иерархию онтологических ниш, которые человек в своей эмпирической повседневности не наблюдает» [Федоров 1995, с. 130]. Уникальность языка как источника познания заключается в том, что «это единственная объективированная форма субъективности, в которой содер­жатся все исторические семантические нэпластования, до­ступные «эмпирическому наблюдению» [там же, с. 131].

Применительно к нашим задачам такая позиция означает «разрешение» на применение в качестве полноправных аргу­ментов этимологической реконструкции слов ссылок на ус­тойчивые словосочетания, анализа структурных особенностей слов и выражений и т. п.

Третий аспект касается вопроса о том, какими языками можем воспользоваться мы в рамках заявленного подхода. *В какой мере можно раскрыть и прокомментировать смысл (образа или символа)? Только с помощью другого (изоморф­ного) смысла (символа или образа). Растворить его в понятиях невозможно» [Бахтин 1979, с. 362]. По отношению к дейст­виям это так же справедливо. Очевидно, что смена парадиг-мальных ориентации с неизбежностью ставит вопрос о пере­смотре отношения к строгим дескриптивным понятиям, столь характерным для естественнонаучного глоссария, в частности, к определениям этих понятий.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации