Барбер Малколм. Процесс тамплиеров - файл n1.doc

приобрести
Барбер Малколм. Процесс тамплиеров
скачать (376 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1929kb.03.08.2008 01:59скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

2

АРЕСТЫ



"С горечью и обидой в сердце видим мы эти ужас ные, достойные всяческого порицания примеры от вратительнейших преступлений, слушаем историю чудовищных злоумышлении, мерзких позорных деяний, поистине дьявольских, чуждых роду человеческому»1. Этой напыщенной фразой начинаются тайные предписания Филиппа IV по поводу деятельности его чиновников, бальи и сенешалей, на территории всей Франции; предписания эти были разосланы 14 сентября 1307 г., дабы указанные чиновники предприняли соответствующие меры для арестов тамплиеров во всем королевстве. Король сообщал своим слутм, что, к его великому удивлению и ужасу, люди «истинно верующие и достойные» поведали ему о преступных деяниях членов этого ордена, которые «оказались волками в овечьей шкуре» и как бы вторично распяли Иисуса Христа, поистине причинив ему «куда более жестокие страдания, чем те, которые он уже претерпел на кресте». Эти люди, считаясь честными христианами, на самом деле во время приема в братство трижды отрекались от Иисуса Христа и трижды плевали на Святое распятие. Затем, полностью сняв мирскую одежду, они нагими представали перед кем либо из старших братьев, отвечавших за их прием в члены ордена, и тот целовал их пониже спины, в пупок и в губы «самым бесстыдным образом, однако в полном соответствии с нечестивым уставом этого ордена». Более того, по обету они затем обязаны были потворствовать преступным плотским утехам с другими членами ордена или сами должны были стать содомитами, «когда их просили об этом, от них требовали этого, и у них не было ни малейшей возможности отказаться». И наконец, «эти нечистые люди отказывались от чаши со святой водой» и совершали подношения идолам. Короче говоря, весь текст разосланных предписаний представляет собой массированную атаку на тамплиеров, которые якобы своими порочными словами и делами «оскверняли нашу землю, загрязняя ее развратом, стирая с лица ее Божью росу и отравляя чистый воздух, которым мы дышим».

Сперва, признается король, он сомневался в справедливости всех этих обвинений, полагая, что доносчики и распространители столь отвратительных и невероятных слухов вполне могли действовать «по злобе, из зависти, в припадке гнева или же побуждаемые алчностью, а не из одного лишь желания защитить истинную веру и справедливость». Однако же обвинения были столь многочисленны, а аргументы столь правдоподобны, что это вызвало у короля «достаточно серьезные опасения и подозрения». А потому он встретился с папой и созвал на совет королевскую курию, куда входили прелаты и бароны, чтобы всесторонне рассмотреть этот вопрос и докопаться до истины. В результате всех дискуссий, подкрепленных к тому же просьбой о помощи Гийома де Пари, назначенного папой инквизитором Франции, «взывавшего к силе нашей руки», король издал указ о повальных арестах тамплиеров и содержании их в тюрьме до церковного суда; их имущество, как движимое, так и недвижимое, подлежало конфискации и отправке — без изъятия! — на хранение в королевскую казну. Считалось, что даже если некоторые рыцари окажутся невиновными — а это было вполне вероятно, — то судебное расследование все равно пойдет им на пользу, ибо все тамплиеры оказались чересчур сильно скомпрометированными. Совершенно ясным представляется мнение Филиппа на свой собственный счет: «мы, кого Господь поместил на сторожевую башню королевского величия, дабы мы имели возможность оттуда защищать вероучение Святой церкви и всеми силами стремились множить ряды истинно верующих».

Основная масса арестов планировалась как одновременный и внезапный налет на утренней заре 13 октября, в пятницу2. Эта операция, успешно позаимствовав многое из опыта прошлых лет, когда проводились конфискации имущества евреев и ломбардцев, прошла весьма удачно, была повсеместно четко скоординирована и подготовлена в обстановке строгой секретности. Нескольким тамплиерам удалось скрыться — согласно официальным источникам, их было человек двенадцать, но, по всей видимости, их было примерно в два раза больше3, — однако из них лишь один, Жерар де Вилье, приор Франции, был действительно крупной фигурой; к тому же для некоторых, например для рыцаря Пьера де Букля, это была лишь временная отсрочка, ибо, несмотря на то что Пьер де Букль снял плащ тамплиера и сбрил бороду, его все равно узнали и посадили в тюрьму4. Двое других, Жан де Шали и Пьер де Моди, бежавшие вместе, были позднее опознаны, хотя и надели жалкие лохмотья5, а один — послушник Рено де Бопилье, сбривший бороду и укрывшийся в при орстве ордена в Вирекуре, в герцогстве Лотарингия, т. е. за пределами французского королевства, был все же в конечном итоге обнаружен там, хотя с начала арестов прошло уже несколько лет6. Другой тамплиер, приор Оверни по имени Энбер Бланк, был схвачен в Англии и позднее сыграл на суде ведущую роль в защите английских тамплиеров7. Те, кто успел бежать, были, вероятно, встревожены ростом неблагоприятных слухов или боялись, что будут раскрыты их собственные преступления, либо уже совершенные, либо еще только замышлявшиеся, однако совсем не обязательно связанные с обвинениями, выдвинутыми королем Франции по адресу ордена. Согласно содержащимся в официальном источнике сведениям, Гуго де Шалон (племянник Гуго де Пейро, генерального досмотрщика ордена), которому удалось бежать от королевских чиновников, участвовал в заговоре с целью убить короля, что, вполне возможно, было всего лишь очередной попыткой очернить самого Пейро8. И хотя одному тамплиеру, которого позднее, в ноябре 1309 г., взяли в Париже, где он занимался попрошайничеством, удалось бежать аж за две недели до начала арестов9, большую часть членов ордена, похоже, застали врасплох. Даже среди тех, кому все таки удалось спастись, практически никто не был предупрежден заранее, или же если намеки на грозящую опасность и делались, то были весьма туманны; по словам свидетелей, эти люди «бежали уже во время арестов». Жак де Моле, сам великий магистр ордена, буквально накануне арестов занимал почетное место на похоронах Катрин де Куртенэ, жены Карла Валуа, брата короля, — он был одним из тех, кто держал покров на ее гробе10; а совсем молодой тамплиер, вступивший в братство всего за одиннадцать дней до начала арестов, явно не подозревал о грозящей катастрофе11. Обвинения, выдвинутые Филиппом IV против ордена, по всей вероятности, были известны всем и до того, так что сами по себе они, видимо, не могли быть расценены как предупреждение, ибо число принятых в братство никоим образом не уменьшилось в период, предшествовавший октябрю 1307 г. Когда же в 1310 г. тамплиерам была предоставлена возможность защищать себя в суде, некоторые отвергли обвинения под тем предлогом, что состояли в ордене совсем недолго; семеро из них назвали даже довольно точный срок — от шести месяцев до «месяца без двух дней»12.

В начале XIV в. никому и в голову не пришло бы оспаривать то, что все случаи ереси имеют самое непосредственное отношение к церкви и должны так или иначе рассматриваться церковным судом. Основным инициатором арестов тамплиеров, совершенно очевидно, было французское правительство, однако же в строгом смысле сама акция сохраняла формы законности, поскольку Филипп IV был достаточно осторожен и объяснил, что действует согласно вполне законной просьбе Гийома де Пари, инквизитора Франции, считавшегося представителем самого папы римского. Впрочем, Гийом был французом, доминиканцем и человеком, весьма тесно связанным с королевской властью и самим монархом: он был королевским духовником13. Идя навстречу постоянно возраставшим административным нуждам французской монархии, инквизиция, благодаря своему могущественному представителю во Франции, стала одной из «рук» государственной власти. Во время ареста тамплиеров монархия Капетингов, как и не раз в прошлом, очень старалась соблюсти внешние формы законности, поскольку и сама зиждилась на тех же формах феодальной иерархии, хотя и использовала судебные процессы в своих собственных, заранее определенных целях. Однако, пределы власти инквизиции еще не были четко очерчены. В 1290 г. папа Николай IV предоставил приору ордена доминиканцев в Париже право вести расследования по подозрению в ереси на территории Франции как от своего собственного имени, так и от имени других14, однако неясно, обладал ли подобными полномочиями Гийом де Пари. В 1308 г. в Пуатье папа признался: ему известно, «что инквизитор обладает всеми соответствующими полномочиями, как и его предшественники»15, но ни в какие подробности по этому поводу не вдавался.

Более того, несмотря на заявление Филиппа о том, что он посоветовался с папой, с Климентом вообще никто не советовался и даже не сообщал ему о предстоящих арестах. Хотя и нет сомнений, что ранее король и папа все таки обсуждали этот вопрос, хотя бы в общих чертах. Ро меус де Бругариа, магистр Парижского университета, в письме к королю Хайме IJ Арагонскому от 26 октября 1307 г. сообщает, что присутствовал на обсуждении этого вопроса полгода назад16, а другой свидетель, Жан Бургонь, ризничий Майорки, являвшийся представителем короля Хайме при папском дворе, пишет — письмо датировано 14 мая 1307 г. — о недавней встрече в Пуатье короля франции и папы римского17. Сам же папа, рассматривая в Пуатье в 1308 г. документы по начатому расследованию, упомянул, что король поднимал этот вопрос еще в Лионе18, т. е., возможно, во время церемонии избрания папы, имевшей место именно в Лионе в ноябре 1305 г.19. Однако вряд ли французское королевство вынашивало конкретные планы действий по разгрому ордена уже тогда, хотя враждебные пересуды в отношении тамплиеров явно имели место. Вопрос о тамплиерах, безусловно, назрел и стал одним из центральных не позднее начала весны 1307 г., а уже в начале мая он открыто обсуждался в Пуатье, причем дискуссию открыл сам король, а папа стал после этого регулярно принимать королевские посольства20.

Хотя французское государство упорно шло к поставленной цели — возможно, даже чересчур упорно, — папа в 1308 г. уверял, как якобы заявлял это и на встрече с королем в Лионе, что не верит выдвинутым против тамплиеров обвинениям; однако не далее как на Соборе в Пуатье он не смог вспомнить, что именно говорил в Лионе. Тем не менее, он категорически настаивал, что никакого согласия на аресты тамплиеров в письменном виде не давал21. Климент явно кривил душой, обнаруживая сомнительную забывчивость по поводу дискуссии в Пуатье. 24 августа 1307 г. он писал королю относительно переговоров с ним в Лионе и Пуатье: в настоящий момент «мы с трудом можем поверить в то, что говорилось тогда», однако же с тех пор «мы слышали так много поразительного, поистине неслыханного прежде» об этом ордене, что после совещания с кардиналами и «не без глубокой скорби, тревоги и горечи душевной» решено было начать расследование. Соответствовало действительности и то, что, по словам Климента, Жак де Моле и многие приоры ордена, услышав выдвинутые против них обвинения, несколько раз горячо протестовали, подавая папе петиции, в которых молили его начать расследование «тех преступлений, которые им несправедливо, по их мнению, вменяют в вину, и отпустить им их грехи в том случае, если их невиновность будет доказана, в чем они не сомневаются, или же должным образом наказать их, если сочтут виновными, во что они при любых обстоятельствах верить отказываются». Между тем папа обязался информировать короля обо всех перипетиях расследования, попросив в свою очередь пересылать ему любые новые сведения по этому делу — «незамедлительно и в полном объеме». Однако в том же письме он ясно дал понять, что нет ни малейшей необходимости торопиться с этим, спорным в данный момент, вопросом, поскольку он, папа, нездоров. В сентябре папа намеревался выполнить некоторые предписания своих врачей и произвести очистку организма. Он считал, что восстановит здоровье уже к середине октября22 и сможет тогда принимать посланников короля; действительно, к этому времени Гуго де Пейро, генеральный досмотрщик ордена, и некоторые другие тамплиеры прибыли в Пуа тье — т. е. находились совсем близко от того места, где временно поселился папа, — очевидно для того, чтобы опровергнуть заявления французского короля при встрече с папой, когда последний будет в состоянии с ними встретиться23. В этом, возможно, есть некоторые указания на то, что Климент боялся чересчур поспешных действий со стороны французской монархии и надеялся несколько затормозить их с помощью длительного расследования, неспешного обмена информацией и вполне извинительной отсрочки, связанной с его собственной болезнью. Уже сама идея начать расследование свидетельствует о том, что Климент в то время вовсе не собирался санкционировать массовые аресты тамплиеров. Месяцем позже, 26 сентября, через тринадцать дней после тайного приказа короля о начале арестов, Климент все еще просил Филиппа снабжать его информацией о развитии дела24, т. е., можно предположить, что папское расследование продвинулось весьма мало, а сам папа был плохо осведомлен относительно планов французского монарха.

Со своей стороны Филипп IV, Ногаре и Плезиан так и не могли с уверенностью заявить, что папа санкционировал акцию, имевшую место 13 октября, хоть и пытались косвенно дать понять, что все это делается не без участия Климента V. В Пуатье в мае 1308 г. во время длительных переговоров короля и папы по делу тамплиеров Плезиан, по словам Жана Бургоня, сказал, что король производил аресты с согласия папы, и Климент резко опроверг это утверждение25. Однако Плезиан явно не стал особо подчеркивать, что именно папа санкционировал аресты, — хотя вряд ли он упустил бы такую возможность, если бы она у него была. Надо сказать, что после указанной акции Филипп IV и Гийом де Пари принесли папе свои извинения, объясняя, что были вынуждены так поступать во имя защиты истинной веры от ереси26, а позднее, в октябре, папа с возмущением писал королю, что считает проявлением недопустимого высокомерия то, что король даже не посоветовался с ним27. В то же самое время Филипп в письмах к королю Хайме II Арагонскому от 16 и 26 октября — он пытался вдохновить Хайме последовать его примеру, — описывая эти события, явно намекает, что это результат деятельности самого французского государства, а вовсе не папы28.

Очевидно, королю надоела бесконечная уклончивость папы. Финансовое положение страны было поистине угрожающим, а волна слухов о грядущих бедах все нарастала. Руководители ордена случайно оказались в этот момент во Франции, однако они в любую минуту могли отправиться обратно на Кипр. Папа же явно ничего конкретного предпринимать не собирался, и, опасаясь, что французскому королевству так и не удастся поживиться за счет ордена, Филипп перешел к решительным действиям; возможно, это произошло под давлением более нетерпеливых членов Королевского совета, вроде Гийома де Но гаре. Акцию оправдывали давно и хорошо известными «серьезными подозрениями» в отношении ордена — той самой формулой, которая с одинаковым успехом использовалась как в тайном приказе короля своим чиновникам, так и в более поздних документах и речах, с помощью которых французское государство старалось узаконить свои действия. Без таких «серьезных подозрений» даже столь спорный юридический инструмент, как посредничество папского инквизитора без уведомления самого папы, полностью терял всякое подобие законности.

Разумеется, не существовало никаких объективных способов подтвердить эти «серьезные подозрения»; принимая во внимание ненадежность источников и сомнительность доказательств — «недостаток», который позже королевские министры вынуждены были смущенно признать, — вряд ли стоит удивляться, что папа был настроен весьма скептически и отнюдь не собирался что либо спешно предпринимать против тамплиеров. К началу XIV в. возникло множество дурных слухов относительно ордена, который постепенно утрачивал былую популярность, однако определить источник этих переменчивых слухов и скандальных сплетен (если таковой вообще существовал) было невозможно. Даже современникам это не очень то удавалось. Флорентийский хронист Джованни Виллани считает, что истоки подобных слухов следует искать в речах бывшего тамплиера, позже отрекшегося от своего ордена, приора Монфокона, «человека, ведущего дурной образ жизни, еретика», который был приговорен великим магистром к пожизненному тюремному заключению. В тюрьме он встретился с неким Ноффо Деи, флорентийцем, «исполненным всех и всяческих пороков», и эти двое договорились, надеясь хорошо поживиться и обрести свободу, оклеветать тамплиеров перед королем. Виллани, никогда му королю, с удовлетворением сообщает, что оба кончили плохо — Ноффо был повешен, а бывший приор заколот кинжалом29. Однако же непосредственных свидетелей того, о чем рассказывает Виллани, нет; возможно, он просто путает два судебных разбирательства, происходивших практически одновременно, — процесс тамплиеров и процесс Гитара, епископа Труа, в котором Ноффо Деи действительно фигурирует как один из обвинителей30 Возможно, один из самых первых источников слухов находился на юго западе Франции. Во время судебных разбирательств, которые последовали за арестами, тамплиер по имени Жерар Лавернья, приор Андриво в диоцезе Перигора, во время допроса в Каоре (Кагоре), заявил, что ему пригрозили смертью, «сказав, что он лишится живота своего, ибо послужил первопричиной раскрытия тайн ордена»31. Значительно позже, во время судебных слушаний 1311 г., некий свидетель, не состоявший в братстве тамплиеров францисканец Этьен де Нери, показал, что присутствовал в Лионе в день массовых арестов и видел, как арестовали одного чиновника мирянина, который нес две пачки конфиденциальных, запечатанных печатью писем из Марселя от магистра приемщика, заведующего морскими перевозками, великому магистру ордена. В этих письмах было предупреждение о том, что против ордена выдвинуты тяжкие обвинения, причем как королем, так и папой, и автор их призывал великого магистра постараться поддержать в короле «благосклонность и доброе отношение» к тамплиерам. Магистр приемщик писал далее, что, как ему кажется, обвинения эти происхождением своим обязаны неким взятым в плен гасконс ким рыцарям. По его словам, «тот Устав ордена, который принят был в Замке Паломников в Святой Земле, уже стал всем известен»32.
***
27 ноября 1309 г. тамплиер по имени Понсар де Жизи попытался как то защитить свой орден. Способ, который он для этого избрал, относился к тем немногочисленным формам защиты, которые допускала инквизиционная процедура: обвиняемый мог назвать своих врагов в надежде, что их имена совпадут с именами тех, кто давал показания против него, и, таким образом, косвенно подвергнуть сомнению тот факт, что эти люди действовали не из корыстных побуждений и не по злобе, а исключительно во имя истинной веры. Понсар назвал четыре имени: «вот те предатели, которые лгали, клевеща на членов ордена и называя их преступниками: Гийом Робер, монах, который подвергал тамплиеров пыткам; Эскен де Флойран из Бе зье, помощник приора (comprior) Монфокона; Бернар Пеле, приор Ма д'Ажене, и Жерар де Буазоль, рыцарь, родом из Жизора»33 Двое из этих людей известны нам как распространители лживых слухов об ордене в высшем свете. Бернар Пеле в октябре 1307 г. был послан в Англию королем Филиппом IV в безнадежной попытке убедить короля Эдуарда II в преступности тамплиеров34, а Эскен де Флойран сам заявил, что был одним из главных зачинщиков всего «дела» тамплиеров.

В написанном дурным почерком и совершенно безграмотном письме от 28 января 1308 г.35, т. е. уже после ареста тамплиеров и вырванных у них под пыткой признаний во всех грехах, Эскен рассказывает королю Хайме II Арагонскому о своей роли в этой истории:
Да будет Вашему Королевскому Величеству известно, что я и есть тот самый человек, который указал на преступные деяния тамплиеров господину нашему королю Франции, и знайте, господин мой, что Вам, первому среди государей, я — еще в Лериде, в присутствии брата Мартена Детечи, духовника Вашей милости, — успел ранее поведать об их (тамплиеров) преступлениях. Однако же Вы, господин мой, не пожелали в то время полностью мне поверить, вот почему я и обратился к королю Франции, который начал расследование и обнаружил, что все ясно как день и происходит в пределах его королевства, так что и папу римского полностью убедил, и других государей тоже, а именно короля Германии, короля Англии, а также короля Карла Неаполитанского и многих других.
Однако же целью этого послания было не просто самовосхваление; его основные мотивы явно корыстные. «Господин мой, вспомните, что вы обещали мне, когда я покинул ваш дворец в Лериде. Вы сказали, что если преступления тамплиеров будут доказаны, то вы назначите мне 1 000 ливров ренты и 3 000 ливров деньгами из того, что им (тамплиерам) принадлежало. А теперь, поскольку все это (их вина) подтвердилось, прошу Вас вспомнить Ваши слова».

Таким образом, «серьезные подозрения» короля отчасти были обязаны своим происхождением сведениям, полученным от таких людей, как этот Эскен де Флойран, однако «дело» было раздуто благодаря отлично организованной сети шпионов осведомителей. По мнению Гийо ма де Плезиана, король «благословил» по крайней мере двенадцать человек на вступление в орден по всей Франции, и, согласно отчету Жана Бургоня, «они отважно выполняли возложенную на них миссию, а затем вышли из ордена». Все эти люди уверяли короля, что обвинения против тамплиеров соответствуют действительности36. Сведения собирались среди недовольных внутри самого ордена. Первым из тамплиеров, кто дал показания публично после арестов 13 октября, был священник Жан де Фоллиако, 19 октября под присягой показавший, что говорил «совету прево Парижа, пост которого тогда был вакантным, и о том, что упомянутый орден совсем ему не нравится и он с удовольствием вышел бы из него, если 6 осмелился». Он утверждал, что сохранились документы, свидетельствующие об этом и заверенные печатью тогдашнего прево, а также говорил и о том, что в свое время исповедался епископу Парижа37. Жан де Фоллиако позднее был среди тех немногих тамплиеров, в которых суд был уверен в том смысле, что они непременно повторят свои первоначальные признания. Вместе с группой этих людей Жан де Фоллиако впоследствии, летом 1308 г.38, предстал в Пуатье перед папой, дабы подтвердить свои показания. Служитель ордена Этьен де Труа являет собой еще один подобный пример. Он поведал папе, что,


будучи доставлен к королю Франции перед арестами тамплиеров, он не осмелился открыть эту тайну, однако, увидев, что король не намерен отказываться от задуманного, признался ему во всем, что изложено выше [т. е. в грехах и правонарушениях, которые ставились в вину тамплиерам], в присутствии королевского духовника, а также господ П. де Шамбили и Гийома де Мартиньи, а потом повторил свои показания перед епископами Байё и Кутанса 39.
В 1308 г. на Соборе в Пуатье Плезиан также сообщил, что и Жак де Моле собственной персоной предстал перед королевским судом, «желая оправдать себя и свой орден», что, однако же, вызвало лишь выступления новых свидетелей против тамплиеров, ибо он «произносил слова, хотя и обдуманные заранее, но… по всей очевидности, проистекавшие из его еретических убеждений». Видимо, Моле объяснил, что братья из страха перед наказанием не признаются в своих грехах, но он, тем не менее, отпустил им эти грехи перед собранием ордена, «хотя сам, — замечает Плезиан, — был человеком светским и не имел на это права»40.

Совершив столь решительную акцию, король, похоже, надеялся, что сможет поставить папу перед fait accompli. Уязвимость обвинений, построенных на «серьезных подозрениях», должна была быть устранена посредством признаний, вырванных у самих тамплиеров. 22 сентября 1307 г. Гийом де Пари написал инквизиторам Тулузы и Каркасона, прося их о содействии в расследовании преступлений ордена. Это письмо написано с употреблением тех же гипербол и той же изысканной риторики, которыми отмечены'документы французской канцелярии времен Ногаре, стремившейся оправдать даже самые отвратительные действия государства. Преступления тамплиеров клеймятся как «мерзкие», «позорящие Господа нашего», «достойные горьких слез». В результате — «поистине земля содрогается и все на ней приходит в возмущение и рушится, когда Имя святое произносится с небрежением, а истинная вера попирается». Король втайне созвал совет, на котором присутствовали не только инквизитор Франции, но и папа; сперва совет состоялся в Лионе, затем в Пуатье. Таким образом, папа, видимо, все же знал о грядущих арестах, но внятно вслух этого так и не высказал. Расследование уже успело значительно продвинуться, подтвердив пресловутые «серьезные подозрения» в отношении тамплиеров, особенно в том, что касалось позорного обряда посвящения в члены братства, и теперь король приказал передать арестованных церковному суду. Вот почему Гийом де Пари, обращаясь к суду инквизиции «от своего имени, но еще более от имени папы римского», просил всех прочих инквизиторов тщательнейшим образом изучать все детали этого дела, когда обвиняемые предстанут перед их судом. Показания тамплиеров, данные под присягой, надлежало скрупулезно записывать и безотлагательно отсылать королю и инквизитору Франции, «запечатав печатью». Между тем дело следовало предать по возможности наибольшей огласке через францисканцев, доминиканцев и представителей других орденов41. Служа королю Франции, Гийом де Пари не только своим указом запустил в действие машину повальных арестов, но и взял на себя роль организатора аналогичных акций на юге страны. Сам он поехать на юг не мог, «по нездоровью и прочим причинам», однако же явно не По причине недостатка власти.

Приказ Филиппа королевским чиновникам от 14 сентября, согласно которому они должны были подготовиться к арестам тамплиеров, сопровождался подробнейшей инструкцией чисто практического свойства. Во первых, надлежало провести тайный осмотр всех владений тамплиеров, а также, во избежание лишних подозрений, и владений всех прочих орденов, под тем предлогом, что пора платить церковную десятину. В день арестов королевских чиновников должны были сопровождать самые «достойные люди страны», с которых следовало взять клятву молчания, а затем объяснить им, что именно происходит. После арестов надлежало провести тщательнейшую инвентаризацию имущества и поставить должную охрану, дабы ценности не были расхищены. Арестованных необходимо было хорошо охранять и, по возможности, изолировать друг от друга. Во имя получения правдивых признаний разрешалось применять пытку. Обвиняемым полагалось говорить, что папа и король имеют множественные показания свидетелей о том, как осуществляется прием в орден новых членов, а затем пообещать раскаявшимся отпущение грехов и помилование в случае признания ими своей вины и явного желания вернуться к истинной вере, заметив, что в ином случае они будут приговорены к смерти. Далее следовал список конкретных обвинений, которые следовало предъявлять на допросах42.

Из королевской инструкции ясно, что заключенных надлежало запугивать угрозами и пытать еще до официального суда инквизиции. Нетрудно представить себе страх и панику, которые овладевали жертвами, вырванными из мирных сельских приорств ордена и брошенными в застенок. Отнюдь не все тамплиеры были рыцарями воинами, закаленными в сражениях с неверными; многие из братьев занимались исключительно хозяйственными делами, которых было вполне достаточно в поместье любого средневекового французского феодала. Опись имущества приорства Божи, составленная Жаном де Веррето, королевским бальи Кана, в полном соответствии с королевскими инструкциями, дает нам вполне типичную картину. Там упоминаются всего трое тамплиеров — сам приор и двое его товарищей, — ни один из которых рыцарем признан не был. Они Заправляли довольно обширным хозяйством, в котором были свиньи, рогатый скот, овцы, лошади и куры, а также выращивали на пахотных землях пшеницу, ячмень, рожь, овес и горох. В поместье имелась самая обычная домашняя утварь, сельскохозяйственный инвентарь и даже своя мельница. А также двадцать семь человек «домашних слуг и работников», не являвшихся членами ордена, в том числе священник и клерк, и обычный штат пахарей, свинопасов и пастухов. Видимо, были и господский дом, кухня, погреб, людская и часовня, поскольку в описи перечисляется все имущество, обнаруженное в этих помещениях, — от алтарного убранства до последней сковородки. Упомянуто даже «синее теплое платье, принадлежавшее супруге хозяина Роже де Плана, которое, будучи заложенным», находилось в сундуке в одной из комнат, — т. е. денег в доме явно не хватало. Однако не было найдено ни оружия, ни денег, ибо, по словам приора, все деньги были отданы в счет налога. Несмотря на то что опись составлена чрезвычайно подробно, нет ни малейшего впечатления, что в данном поместье размещался военный гарнизон или что либо в этом роде43.

Показания допрошенных в Париже тамплиеров подтверждают это, поскольку показания давали, в общем то, простые люди — пастухи, управляющие, сельскохозяйственные работники, мельник, плотник, свободный крестьянин, виноторговец и пахарь44. Одному из пастухов, Пари зе из Бюра, к моменту арестов исполнилось 45 лет, а в орден он вступил в 32 года; зато плотнику Одо из Вирми са было уже 60, а клятву братству он принес всего 16 лет назад45. То есть, если исходить из средней продолжительности жизни в XIV в., оба они при вступлении в орден считались уже немолодыми людьми, а в 1307 г. были просто пожилыми. Совершенно ясно, что их принимали в орден отнюдь не в качестве братьев воинов; и вряд ли приходилось им когда либо видеть хотя бы одного мусульманина. В 115 протоколах признаний, полученных на судебных слушаниях в Париже, указан возраст обвиняемых; оказывается, 69 из них было по 40 лет и более, а одному, Готье де Пейну, и вовсе 80 — невероятно много по средневековым меркам! Другой, священник Альбер де Румеркур, вступил в орден всего за три года до описываемых событий в возрасте шестидесяти семи лет46. Средний возраст 115 допрошенных составлял 41,46 года. Этих по большей части немолодых и мирных людей всячески оскорбляли и запугивали головорезы Ногаре, а при малейшем неповиновении подвергали пыткам на дыбе. Ничего удивительного, что лишь ничтожная часть тамплиеров, как в Париже, так и в провинциях, в октябре — декабре 1307 г. по прежнему настаивала на своей невиновности.

Сохранилось 138 протоколов судебных заседаний, состоявшихся в Париже в октябре — ноябре 1307 г., в том числе показания великого магистра и других руководителей ордена. Лишь четверо тамплиеров — причем ни один из них не занимал в ордене сколько нибудь важного поста — стойко сопротивлялись оказываемому на них давлению, хотя Рэмбо де Карон, приор Кипра, тоже сперва утверждавший, что никогда даже не слышал ничего дурного или постыдного о деятельности ордена, уже во время второго слушания, видимо после пыток, во всем «признался»; а вот Рауль Муазе, хотя его и «подготовили» заранее к тому, чтобы он обвинил других братьев, заявил, что во время его приема в орден ничего «не делали и не говорили противного Господу и добрым обычаям»47. 94 сохранившихся протокола из провинций, где заседания суда проводились с октября 1307 г. по январь 1308 г.48, также указывают лишь на единичные случаи сопротивления. Восемь тамплиеров на суде в Ранневиле отказались признать себя виновными, а один — в Кане — сперва не пожелал сознаваться ни в чем, однако уже на следующий день резко изменил свои показания и выразил полное единодушие с остальными двенадцатью признавшимися49. Что касается других мест, то лишь в Шомоне обвиняемыми было оказано некоторое сопротивление при весьма необычных обстоятельствах. Двое немецких тамплиеров, возвращавшихся из Парижа, священник Корранд из Майнца и его спутник, служитель Генрих, были захвачены королевскими чиновниками как раз в тот момент, когда уже готовы были скрыться на территории империи. Оба горячо опровергали обвинения, предъявленные ордену. Кор ранд тринадцать лет назад был принят в братство самим магистром Германии. Он сказал, что во время вступления в орден трижды просил сперва об отпущении грехов во имя Господа нашего и Девы Марии. В Германии принято было запирать двери братства лишь от врагов, а честные люди могли свободно посещать собрания тамплиеров и присутствовать на церемонии приема в члены ордена. Затем, по словам Корранда, магистр три раза обратился к нему с просьбой хорошенько подумать и только потом принять окончательное решение; он подумал и снова попросил принять его в братство, поклявшись соблюдать Устав и его основные требования — целомудрие, послушание и бедность. В конце концов магистр посвятил Корранда в члены ордена, и «ничего более не было (им) сказано или сделано». Что же касается отречения от Господа, плевания на распятие, непристойных поцелуев и прочего, то «он сказал, покраснев и с выражением глубокого презрения на лице, что ничего об этом не знает и никогда ничего подобного не делал». Служитель, которого допрашивали через переводчика, «не пожелал сказать об ордене ничего, кроме хорошего». Инквизитор данного округа Рауль де Линейо писал Филиппу IV, что этого служителя не пытали «из за сильного приступа его болезни». Более того, хотя на суде присутствовал нотариус, этот инквизитор отказался поставить свою печать под протоколами, поскольку обвиняемые своей вины не признали, но все же написал королю, ибо его заставил сделать это Анри де Клачиако, королевский рыцарь, которому поручено было следить за ходом процесса над тамплиерами в этой части Франции.50

Без сомнения, большинство тамплиеров были подвергнуты допросу с пристрастием; в частности, возможно, им не давали спать, посадили на хлеб и воду, всячески унижали физически. Рыцарь тамплиер по имени Ато де Сальвиньи, приор Ла Шапель в диоцезе Каора, был закован в кандалы и посажен на хлеб и воду за четыре недели до своего признания в Каркасоне51. Жеро Беро, рыцарь из Лиможа, хотя и не подвергался пыткам, постоянно пребывал в ножных кандалах, а когда его перевозили с места на место, ему заковывали и руки52. Пьер де Кондер, рыцарь, ранее бывший приором Жантиу в диоцезе Лиможа, перед папой и кардиналами заявил — во время судебных слушаний летом 1308 г., — что его собрались пытать, однако он, лишь увидев инструменты палачей, сразу сам во всем признался53. Современные исследователи, изучая показания в суде тех, кто был подвергнут подобной «промывке мозгов», пришли к выводу, что действительно не было никакой необходимости применять к этим людям для достижения искомого результата особо тяжелые пытки. Несчастных и без того доводили до предельного отчаяния или гнева, смешанного со страхом, и оставалось лишь поддерживать их в этом состоянии, в результате чего заключенный делался куда более покладистым, чем в начале, когда он полностью отвергал все предъявленные ему обвинения. Проявления силы воли и мужества, напротив, лишь истощали силы обвиняемых, ибо сами по себе были значительной нагрузкой для разума и души. Говоря словами одного специалиста — исследователя подобной «промывки мозгов», — «при условии дозволенности, так сказать, „разумного давления“ на узника в течение длительного отрезка времени, обычный человек вряд ли способен выдержать и не сломаться; лишь исключительно сильные личности или люди душевнобольные способны, видимо, сопротивляться подобному давлению достаточно долго»54. Возможно, именно поэтому некоторые тамплиеры — по Крайней мере, на какое то время — в итоге «поверили», что выдвинутые против них обвинения справедливы.
***
Однако суровые допросы и стремление постепенно физически ослабить заключенного отнюдь не являлись единственными способами давления. Широко применялись также самые жестокие пытки. Пытки на дыбе (с применением разных механизмов) использовались особенно часто, однако некоторых тамплиеров также пытали огнем, поднося его к подошвам ног. Дыба представляла собой треугольную раму, к которой привязывалась жертва. Веревки, которыми человек был привязан, крепились к вороту, одним движением которого у несчастного выворачивали суставы на лодыжках и запястьях. При пытке, называемой strappado, руки жертвы связывали за спиной, а веревку, которой они были связаны, крепили к потолочной балке. Затем пытуемого поднимали высоко, к самому потолку, и оттуда сбрасывали, резким рывком останавливая падение почти у самой земли. Иногда к ступням или гениталиям несчастного подвешивали тяжелый груз, чтобы при рывке причинить ему дополнительные страдания. Пятидесятилетний рыцарь ордена Жерар де Пассажио позднее показал, что королевский бальи из Макона пытал его, «подвешивая тяжести к гениталиям и прочим частям тела»55. Пытка огнем заключалась в том, что ступни жертвы закреплялись, натирались жиром, и к ним подносили огонь. Иногда ноги пытуемого закрывали от огня доской — когда хотели задать ему вопросы. Бернар де Вао, священник из Альби, был подвергнут пытке огнем, и это оказалось так ужасно, что через несколько дней у него из ран стали выкрашиваться кости стоп56.

Хотя протоколы обычно заканчивались известной формулой, что обвиняемый «сказал чистую правду и только правду ради спасения души своей» и говорил он «не вследствие примененного к нему насилия, не из страха перед пыткой или тюремным заключением и не по какой либо иной причине», однако, согласно показаниям свидетелей, в период 1308 1311 гг. многие тамплиеры явно были подвергнуты упомянутым выше пыткам и применение пыток началось сразу после массовых арестов 13 октября. Пьер Брокар пятидесяти лет, назвавший себя «земледельцем» (agricola), — яркий тому пример. Его допрашивали в Париже 21 октября 1307 г., и он признался в оплевывании Святого креста и в непристойных поцелуях, а также в том, что с ним совершали развратные гомосексуальные действия. Он поклялся, что ни одна из перечисленных выше форм давления к нему применена не была. И все же летом следующего 1308 г. на вопрос, пытали ли его, он ответил, что «его раздели догола и пытали, хотя и недолго, однако же он во время пытки сказал не более и не менее того (чем сейчас, т. е. в 1308 г.)». И прибавил, что те, «кто подвергал его пытке, были совершенно пьяны»57. 24 октября 1307 г. 53 летний тамплиер Жан де Кужи, смотритель парижских мельниц, принадлежавших ордену, точно так же поклялся перед судом, что его признание было сделано добровольно, и сказал инквизитору Гийому де Пари, что генеральный досмотрщик Гуго де Пейро увел его за алтарь и поцеловал пониже спины и в пупок, а потом пригрозил пожизненным тюремным заключением, если он не отречется от Иисуса Христа, и заставил его плюнуть на Святой крест (хотя на самом деле плюнул он на землю!), а потом объяснил, что ему дозволяется вступать в половые сношения с другими братьями ордена. Однако на следующий год во время судебных слушаний в присутствии папы и кардиналов Кужи хотя и повторил прежние признания, уверяя, что сделал их не под давлением, но все же признался, что пытка к нему применена была. Он объяснил свое первоначальное нежелание рассказывать о творившихся в ордене мерзостях тем, что ему запретил это делать — еще за восемь дней до арестов — брат Пьер, приор парижского Тампля, «однако же он не мог выдержать пыток и сразу, стоило привязать его к дыбе, во всем признался»58, йтериус де Рошфор, приор Дузени в диоцезе Каркасон, после ареста подвергался пытке неоднократно, хотя почти сразу во всем сознался — и в отречении от Бога, и в плевании на Распятие, и в непристойных поцелуях, и в склонности к гомосексуализму; однако его палачи, видимо, сочли, что он знает больше, и «нажали», желая получить также признания в других преступлениях, например в идолопоклонстве, о котором он и представления не имел59. А вот рыцарь ордена Жерар де Сен Марсиаль из Лиможа сперва отказывался признавать свою вину, но был, видимо, сломлен пыткой и в итоге во всем «сознался». Получив его признание, его более не пытали, но держали на хлебе и воде еще три недели60. В феврале 1310 г. тамплиер Жак де Соси заявил, что ему известно о 25 тамплиерах, которые уже умерли «от пыток и страданий»61.

Инквизиционная процедура совершенно определенно была установлена по воле короля. В Париже это особенно ощущалось, там королевским чиновникам не приходилось даже изображать особое рвение, вызванное «серьезными подозрениями», а ведущую роль взял на себя Гийом де Пари, лично допросивший первых тридцать семь свидетелей в течение первой недели слушаний, т. е. с 19 по 26 октября. Признания этих людей, в том числе Жака де Моле и Жоффруа де Шарне (приора Нормандии), задали направление всем последующим судебным процессам62. В провинциях участие королевских чиновников было более непосредственным и явным. В Байё, например, председательствовал в суде Гуго де Кастро, королевский сержант; в Шомоне такой же королевский рыцарь Анри де Клачиако еще до суда попросил Гийома де Пари направить королю его отчет об аресте двух немецких тамплиеров; в Кане два королевских сержанта, Гуго де Шастель и Ангерран де Вилье участвовали в заседаниях суда; в Кар касоне и Бигорре королевские сенешали также играли значительную роль во время судебных заседаний; слушания в Каоре в январе (1308 г.) проводил сам сенешаль Пери гора и Каора. Протоколы судебных слушаний в Сансе не сохранились, однако в марте 1309 г. капеллан Готье де оюр показал, что ранее его допрашивал «бальи Санса, а затем ныне покойный архиепископ Санса». В итоге грехи ему отпустил епископ Орлеанский, он же примирил его с церковью, «поскольку к этому времени пост епископа Санса был уже вакантным»63 и действительно оставался вакантным до мая 1309 г., так что показания Готье де Бюра относительно его первого допроса определенно относятся к осени 1307 г. Что доказывает лишь, как хорошо исполнялся королевский указ, предписывавший чиновникам допрашивать подсудимых тамплиеров еще до того, как они предстанут перед церковным судом.

Успех подобные методы приносили практически повсеместно. Признание в некоторых, а то и во всех преступлениях, перечисленных в королевском указе от 14 сентября 1307 г., было получено от 134 из 138 тамплиеров, допрошенных в Париже. Эти 134 протокола указывают на невероятное разнообразие возраста, срока пребывания в ордене и социального статуса обвиняемых. Так, Готье де Пейну было 80 лет, а Пьеру де Сиври — не более 16 или 1764. Рауль My азе 65 лет от роду состоял в ордене 45 лет, а 26 летний Никола де Сарра вступил в него только 16 августа 1307 г.65. Альбер де Румеркур был принят в братство по достижении им 67 лет, а вот Ансель де Роэр и Элиас де Жокро стали тамплиерами, когда им исполнилось по 13 лет66. Даже в 1311 г. Элиас де Жокро, согласно судебному протоколу, был еще настолько молод, что у него не росла борода67. Признания были получены как у руководителей ордена — Жака де Моле, великого магистра, и Гуго де Пейро, генерального досмотрщика, — так и у самых скромных его членов, например у Рауля де Гранде виля, хранителя плугов в приорстве тамплиеров в Мон Суассоне68. В 73 случаях по показаниям свидетелей на парижском и» других заседаниях суда можно довольно точно определить социальный статус подсудимых: 15 из них были рыцарями, 17 — священниками (или капелланами) и 41 — служителями (или «сержантами»). Из других протоколов следует, что почти наверняка еще 28 обвиняемых были служителями, хотя и остальные 38 — известны только их имена — вряд ли обладали более высоким социальным статусом. Средняя продолжительность их пребывания в ордене составляла 14,2 года, а средний возраст при вступлении в орден был 28,7 лет69. В подобных обстоятельствах можно было бы вообще забыть о четверых стойких «оппозиционерах», ни в чем не желавших признаваться, — столь впечатляющим был список полученных признаний и столь далеко идущие последствия он имел, безусловно подтверждая «серьезные подозрения» обвинителей даже в тех случаях, когда подозрениям этим явно не хватало объективной определенности.

Приведем несколько примеров. Готье де Пейн заявил, что ему приказали плюнуть на Святой крест, что он и сделал (один раз), а потом его целовал в пупок и в губы тот приор, что принимал его в члены ордена. Вступать в половые связи с женщинами братьям было запрещено, но, по словам де Пейна, им разрешалась отвратительная гомосексуальная связь друг с другом. Подсудимый утверждал, что всех новичков принимали в орден именно так. Пьеру де Сиври, согласно его признаниям, Гуго де Пейро якобы приказал отречься от Иисуса Христа и трижды плюнуть на Святой крест. Затем его поцеловали в пупок и в губы. Как следует из протокола, Рауль Муазе не желал признавать за собой никакой вины, однако сказал, что слышал от других о требованиях отречься от Иисуса Христа и плюнуть на распятие. Сам же он, видимо, считал себя неким исключением из общих правил, ибо принимавший его в члены ордена священник по имени Даниэль Бритон, его воспитавший, просто пощадил юношу. Никола де Сарра сообщал суду, что подчинился приказу трижды отречься от Иисуса Христа и плюнуть на распятие, после чего его раздели и целовали пониже спины, в пупок и в губы. Альберу де Румеркуру тоже приказали отречься от Христа и плюнуть на распятие, однако он в ужасе запротестовал, говоря, что принес ордену все свое достояние, а именно ренту с 4 ливров <В данном случае имеется в виду ливр как единица измерения площади.> земли. В отличие от случая с юным Раулем Муазе тот приор, по мнению Румер кура, пощадил его потому, что «он (Румеркур) был уже стариком». И знай он раньше, прибавил этот подсудимый, каков орден тамплиеров на самом деле, он бы «ни за что на свете» туда не вступил, скорее, дал бы себе голову отрубить. Ансель де Роэр признался в отречении от Бога и оплевывании Святого креста и описал, как его склоняли к гомосексуальным утехам. Элиас де Жокро свидетельствовал, что приор отвел его за алтарь и показал ему картинку в какой то книге, «однако же он был настолько юн, что даже не понял, что там изображено». Он тогда сказал приору, что верует в Иисуса Христа и Деву Марию, но тот возразил, что вера его ошибочна. Поскольку юноша стоял на своем, приор «жестоко избил его и заключил на один день в тюрьму, оставив без воды и пищи». В конце концов он сдался и признал свои ошибки, поскольку ему снова пригрозили тюрьмой, «когда он выразил желание выйти из ордена и вернуться домой, к отцу». Он не мог ничего припомнить насчет пресловутых «непристойных поцелуев», однако хорошо помнил, что братья его мучили. Рауль де Грандевиль признался в плевании и отречении, а также подтвердил, что принимавший его в орден приор называл Христа лжепророком. Затем, сказал он, его раздели до рубашки, целовали пониже спины, в пупок и в губы, а также совершали с ним акты мужеложства.
***
Большая часть тамплиеров, стараясь изобразить себя невинными жертвами некоей жестокой системы, справиться с которой никому не под силу, давали своим судьям достаточно разумные и вполне внятные показания, которых те, собственно, от них и ждали. Признаваясь, что с ними совершали развратные действия, подсудимые утверждали, что участвовали в этих действиях против собственной воли. Рено де Провен, приор Орлеана, представший перед инквизицией 7 ноября, проявил большую, чем многие другие, изобретательность, рассказав следующую историю. Он был принят в орден пятнадцать лет назад в часовне замка тамплиеров в Провене. Многие из его друзей и родственников ждали у закрытых дверей часовни и вокруг нее, пока Рено проходил обряд посвящения. После того как он поклялся соблюдать Устав и обычаи ордена, один из братьев показал ему требник с изображением распятия Христова и спросил: «Веришь в него?» Рено ответил, что нет, и сразу же один из присутствующих братьев, по имени Гуго, отметил: «Это ты правильно говоришь, ведь он лжепророк». Однако же Рено в душе понимал, что верит он не в изображение Иисуса Христа, а в Него самого. И тут другой брат велел Гуго замолчать и прибавил, что сейчас они как следует наставят новичка относительно порядков ордена. По словам Рено, до непристойностей дело не дошло только из за того, что слишком многие ждали его у дверей часовни, а также потому, что было уже поздно. И все таки он был глубоко потрясен происшедшим и в тот день совсем не мог есть, а через три дня заболел и болел до Рождественского поста, во время которого ему пришлось есть мясо, потому что он очень ослабел. В конце концов он исповедался одному доминиканскому монаху, по имени Никола, из Компьенс кого монастыря, и тот сказал Рено, что зря он вступил в орден тамплиеров, ведь ему несколько раз предлагали присоединиться к братству доминиканцев. Подсудимый утверждал, что никогда не видел Устава тамплиеров и никто ему показать его не стремился, а потому, как он считает, те, кто признался на суде в совершенных преступлениях и ошибках, говорили правду70.

Если рассмотреть подряд все 138 протоколов парижских слушаний, сразу видно, сколь поспешно и огульно Делались эти признания. 105 человек признались в том, что отречение от Иисуса Христа было в той или иной форме им навязано, но многие взяли на вооружение расхожую формулу: они поступили так «ore et non corde», т. е. только на словах, ибо в сердце своем веру в Господа сохранили. 123 человека признались, что плевали на Распятие, или на землю возле него, или на различные изображения распятого Христа по приказу тех, кто принимал их в орден, однако некоторые утверждали, что плюнули в сторону или же просто притворились, что плюнули. В 103 случаях подсудимые утверждали, что их целовали в «неприличные места», обычно пониже спины и в пупок. Есть и некоторые вариации: один тамплиер, например, получив приказание поцеловать приора в пупок, решил этого не делать, потому что «живот у него был весь в струпьях от чесотки», и всего лишь коснулся живота носом71. Поцелуй в губы, в котором признавались даже те, кто более ни в чем сознаваться не желал, не считался таким уж непристойным; такова, например, была обычная и вполне законная форма приема в любое братство, а также — принесения во Франции светской феодальной присяги «устами и дланями»72. В 102 протоколах имеются прямые и косвенные указания на то, что гомосексуальные связи между членами ордена поощрялись, хотя некоторые свидетели всего лишь «слышали от других» о том, что у братьев общие постели. Один тамплиер утверждал, что это делалось специально, с целью удовлетворения греховного влечения, зато другой притворялся, что вообще не понял, зачем так было устроено73. Лишь трое тамплиеров признались, что на самом деле имели гомосексуальные связи с другими братьями, и один из них, Гийом де Жиако, служитель в доме великого магистра, показал, что, будучи на Кипре, имел сексуальные сношения с де Моле по три раза за ночь. Другой служитель, Пьер из Сафеда, рассказал, что его склонил к мужеложству один испанский тамплиер по имени Мартен Мартен, которому он не смог оказать сопротивления, поскольку великий магистр еще во время приема в члены ордена велел ему не противиться гомосексуальным домогательствам74.

Что же касается идолопоклонства, то парижские слушания мало что прояснили. Всего девять человек понимали, о чем идет речь; все они видели какую то голову — от одного до двенадцати раз, — которой поклонялись тамплиеры во время своих собраний в таких далеких друг от друга городах, как, например, Париж и Лимасол. Голова выглядела по разному: то с бородой, то ярко раскрашенная, то из дерева, то из серебра, то позолоченная, а то вдруг с четырьмя ногами — двумя спереди и двумя сзади75. Наболее четкое описание дал разговорчивый служитель ордена Рауль де Жизи. Он видел эту голову семь раз на различных собраниях братства, где иногда председательствовал Гуго де Пейро, генеральный досмотрщик ордена. Когда голова показывалась, все присутствовавшие падали ниц, поклоняясь ей. Выглядела голова жутко и была похожа на демона (по французски un maufe): стоило Раулю ее увидеть, как его охватывал страх, и он едва мог сдержать дрожь. Однако же, по словам рассказчика, в душе он никогда ей не поклонялся76.

С некоторыми вариациями та же тема повторялась и на слушаниях в провинциях. В Каоре, например, большая часть свидетелей согласилась с показаниями того, кого допрашивали первым, — горожанина Пьера Донадери, сына местного буржуа. Его принимали в орден лет тридцать назад. Во время обряда посвящения, происходившего в часовне, он, отойдя в сторонку, снял с себя мирскую одежду и надел платье тамплиера, после чего, вернувшись к приору, обнаружил, что тот стоит «на четвереньках, подобно зверю», а он, Пьер Донадери, должен поцеловать его пониже спины и в пупок, а потом плюнуть на крест и многократно отречься от Бога77. В Каркасоне брат Жан де ла Кассань рассказал, что во время его вступления в орден приор лег на скамью, а он и другие неофиты должны были Целовать его в задницу. Потом приор сел, и они поцеловали его в пупок, причем оба раза «одежда его была распахнута». Затем приор вытащил из сундука большого бронзового идола, похожего на человека, одетого в далматик, поставил его на крышку сундука и сказал неофитам: «Вот друг Бога, который говорит с Ним, когда только захочет, и вы должны вознести ему хвалы за то, что он привел вас в орден, чего вы так горячо желали, и он исполнил это ваше желание». Неофиты преклонили перед идолом колена, а потом им показали Святое распятие и велели отречься от него и плюнуть на крест. Подсудимый не знал, что это был за идол, хотя ему казалось, что он похож на какого то демона. В 1300 г. Жан де ла Кассань отправился в Рим, там исповедался во всем, и на него была наложена епитимья. Когда его спросили в суде, почему же он согласился проделать то, о чем рассказывает, он сказал: «по глупости и простоте, а также по молодости». В то время ему было двадцать два года78. В этом районе Франции признания в идолопоклонстве «добывались» более успешно. Те тамплиеры, которых допрашивали после Жана де ла Кассань, говорили, что тоже видели — в том или ином обличье — некоего идола с бородой, возможно изображение «Бафомета» (Магомета) или «Яллу» (Аллаха) <Эти слова воспринимались как имена дьявола.>, а также какого то черно белого идола и еще идола из дерева79.

Рядовые члены ордена и воины не получали моральной поддержки и положительного примера от своих руководителей. Через восемь дней после начала арестов Жофф руа де Шарне, приор Нормандии, т. е. один из самых важных людей в ордене, прослуживший ему более тридцати семи лет, признался на допросе, что принимавший его в члены братства тогдашний великий магистр ордена Амори де ла Рош утверждал, что Иисус Христос — лжепророк, а не Бог, и велел ему трижды отречься от Христа, что он и сделал «на словах, но не в сердце»; потом ему велено было поцеловать великого магистра в пупок. Более того, Шарне заявил, что слышал, как Жерар де Созе, бывший приор Оверни, говорил на собрании ордена, что «лучше пусть братья совокупляются друг с другом, чем вступают в половую связь с женщинами», хотя от самого де Шарне никогда не требовали брать на душу подобный грех. Он рассказал также, что и сам однажды принимал неофита в орден тем самым способом, который описывал ранее, однако затем понял, что обряд этот «отвратителен, нечестив и противен католической вере», и стал вести прием в братство в соответствии с первоначальным Уставом80.

Это была существенная «победа» королевских чиновников, но еще более важным оказалось признание самого великого магистра ордена Жака де Моле, сделанное им 24 октября81. Великому магистру в то время, должно быть, уже перевалило за шестьдесят, и на процессе он производил впечатление человека, совершенно сбитого с толку, насмерть перепуганного и сразу резко постаревшего и ослабевшего — видимо, из за того давления, которое оказывали на него королевские чиновники. Он, казалось, совершенно утратил почву под ногами и ни разу не проявил себя как сколько нибудь решительный руководитель. Хотя в последующие годы Жак де Моле не раз менял свои взгляды, сперва отказываясь от первоначальных показаний, потом снова признаваясь в совершенных грехах, он никогда так и не сумел оправиться от того удара, под воздействием которого сделал свое первое признание, — как не смог и изгладить это событие из памяти — собственной и окружающих — настолько умело оно было срежиссировано властями для достижения максимального пропагандистского эффекта.

Он сообщил инквизитору Гийому де Пари, что был принят в орден сорок два года назад в Боне, в диоцезе Отён, Умбером де Пейро, магистром Англии, и Амори де ла Рощем, магистром Франции. И признался далее, что после того, как он дал множество клятв относительно соблюдения обычаев и законов ордена, его плечи окутали плащом тамплиера, и упомянутый приор (т. е. Умбер де Пейро) приказал принести бронзовый крест, на котором было изображено распятие, и велел ему (Моле) отречься от Иисуса Христа, чье изображение держал перед ним. Он нехотя подчинился; потом ему велели плюнуть на распятие, но он плюнул на пол. Когда его спросили (в суде), сколько раз он плевал на распятие, он поклялся, что плюнул только один раз и помнит это очень хорошо.
***
Хотя Жак де Моле и отрицал обвинение в мужеложстве, он как бы экстраполировал описание своего вступления в орден на всех остальных, заявив, что ничто из выпавшего на его долю не миновало и всех прочих неофитов. По его словам, сам он мало кого принимал в братство, а когда все же ему доводилось делать это, то самую «неприятную» часть обряда он поручал другим, твердо зная, впрочем, что новичок обязан пройти все то, чему был подвергнут и он сам при вступлении в братство82.

Однако королю было мало самих признаний великого магистра. Нужно было еще предать их максимальной публичной огласке. Неторопливость средств связи и почти повальная неграмотность вовсе не означали, что феодальный правитель, тем более феодальный монарх, останется равнодушным к общественному мнению. И действительно, как будет видно впоследствии, уже сами по себе официальные обвинения явно имели целью спровоцировать во всех слоях населения отвращение и страх по отношению к тамплиерам83. А потому в пятницу, 25 октября, Жак де Моле вместе с другими руководителями ордена — Жераром де Гошем, Ги Дофеном, Жоффруа де Шарне и Готье де Лианкуром — предстал перед ассамблеей в Тампле. Особое место на этом собрании занимали богословы, церковные и светские магистры, бакалавры и другие представители Парижского университета84. Собрание было тщательно подготовлено: уже на следующий после массовых арестов день, но еще до того, как были получены какие бы то ни было признания, Ногаре собрал примерно ту же группу людей в зале капитула собора Нотр Дам и перечислил им обвинения, которые выдвигаются против ордена тамплиеров. На следующий день, в воскресенье 15 октября, он обратился к значительно более многочисленной и разнообразной аудитории с пылкой речью по тому же поводу — на сей раз присутствовали королевские чиновники и члены ордена доминиканцев85. Университетские ученые и преподаватели были снова собраны 25 октября, чтобы послушать, как де Моле повторит свои признания, сделанные им перед судом инквизиции. Великий магистр признался — от своего имени и от имени прочих присутствующих руководителей ордена, — что, хотя первоначально создание ордена имело благородные цели, было одобрено Святым Престолом и благословлено им на борьбу с врагами истинной веры во имя защиты Святой Земли,


но, тем не менее, происки врага рода человеческого, который всегда ищет себе поживу, привели членов ордена к такому моральному падению, что теперь, и уже довольно давно, все те, кого принимают в братство, отрекаются от Господа нашего Иисуса Христа, нашего Спасителя, ценою бессмертной души своей и плюют с презрением на распятие, которое показывают каждому из них при вступлении в орден, а также совершают во время упомянутого обряда посвящения прочие чудовищные преступления.
Он не пожелал перечислить эти преступления, по его словам, «из страха перед светским уголовным судом, и на тот случай, если упомянутый орден будет уничтожен, а его члены утратят уважение людей, положение в обществе и все свои богатства». Он сказал также, что преступления ордена были раскрыты благодаря усилиям христианнейшего короля Филиппа IV Французского, «несущего свет, от которого не скроется ничто». Он заявил, что, как и все Другие тамплиеры, искренне раскаивается в содеянном и просит собрание заступиться за них перед папой и королем, дабы они могли получить отпущение грехов и наказание в соответствии с решением церковного суда. Возможно, сразу же после этого Моле написал «открытые письма», о которых упоминают хронисты, его современники, умоляя всех тамплиеров сознаться в содеянном, ибо все они долгое время находились во власти заблуждений86. 26 октября университетское собрание выслушало сходные признания других руководителей ордена, а также некоторых «избранных» тамплиеров, вроде Жана де Фоллиако, который, видимо, был одним из осведомителей Филиппа в течение долгого времени вплоть до начала арестов87. В целом 38 тамплиеров, включая рыцарей, священников и послушников, подтвердили, что обряд их посвящения в братство был исключительно непристойным и описание его великим магистром полностью соответствует действительности88.

События этих двух дней нельзя считать просто академическими упражнениями в богословии и риторике, потому что именно в средневековых университетах тщательнейшим образом прорабатывались многие вопросы и законы религиозного, социального и управленческого характера, а достигнутые выводы имели самое непосредственное отношение к насущным проблемам страны. Для короля Франции университет был важен вдвойне, потому что обеспечивал не только теоретическую поддержку его режима, но и поставлял образованных людей для административного аппарата. В начале XIV в. Парижский университет был одним из ведущих университетов Европы, пользовался международным уважением и обладал колоссальным влиянием. Вот почему при подобном составе аудитории вторичное признание Жака де Моле, содержавшее к тому же дополнительные сведения, имело огромное значение. Признание великого магистра, его публичные заявления перед университетскими учеными, а также его «открытые письма» и вправду поражали четкостью и логичностью изложения, что заставляло предполагать, что все это тщательнейшим образом было подготовлено заранее Гийомом де Ногаре. Результатом должен был стать крупный скандал, который невозможно было бы скоро забыть — в том числе и тамплиерам, еще намеренным продолжать сопротивление.

Возможно, конечно, Жак де Моле был подвергнут пытке и таким образом вынужден подчиниться плану Ногаре. Весной 1308 г. некий каталонец, живущий в Париже, в письме своему другу, проживавшему на Майорке, описал весьма впечатляющую сцену, во время которой Жак де Моле срывал с себя одежду, чтобы показать ожоги и раны у себя на руках, на ногах, на спине и на животе, однако же обстоятельства, при которых эта сцена якобы имела место, — а именно выступление великого магистра с помоста перед парижской толпой — заставляют предположить, что все описанное скорее вымысел и игра воображения, а не реальная действительность89. Более того, существует некий документ, составленный анонимным юристом скорее всего в 1310 г., где обсуждаются различные юридические тонкости, связанные, видимо, с целой серией вопросов, поступивших от королевских чиновников, и где говорится, что, по словам самого де Моле, он признался «из страха перед страданиями», а стало быть, все же не был подвергнут пытке и на самом деле даже «просил порой, чтобы и его тоже пытали, иначе братья его сочтут, что он погубил их по собственной воле»90. Хотя и это свидетельство, возможно, тоже исходит из правительственных источников. Королевским чиновникам вовсе не обязательно было оправдываться или по какой либо причине скрывать применение пыток, поскольку еще в 1252 г. папа Иннокентий IV дал право светскому суду применять пытку при судебных расследованиях91. Больше похоже, что за одиннадцать дней, прошедших с момента ареста Жака де Моле, к нему были применены иные методы давления, менее жестокие, но вполне способные постепенно сломить любое сопротивление. Возможно, использовалась примерно та же техника допроса, что и в наши дни: непрерывный допрос (возможно, его вели посменно), физические и нравственные страдания, вызванные содержанием в заключении, постепенное ослабление организма из за голода и недостаточного количества сна. «Показательных» признаний на многих судебных процессах, особенно в XX в., добивались примерно теми же способами92. Сюда включаются и различные посулы и обещания. Возможно, де Моле предложили свободу, как только дело будет закрыто. Действительно, почти два года спустя, когда судебные слушания еще продолжались, он заявил перед папской комиссией, что «было бы весьма удивительно, если бы Римская церковь вдруг пожелала продолжить разгром ордена, в то время как исполнение приговора об отлучении от церкви императора Фридриха II было отложено на тридцать два года»93.

Король, похоже, принял явно подготовленное заранее «расписание», согласно которому он сообщал правителям других государств об арестах тамплиеров и убеждал их последовать его примеру. Так, 16 октября он писал Хайме II Арагонскому, предлагая «тоже восстать на защиту нашей веры»94. После того, как великий магистр повторил свое первоначальное признание перед университетскими профессорами, Филипп снова написал Хайме, сообщая о достгнутых успехах — письмо датировано 26 октября, т. е. написано сразу после признания Жака де Моле95.

Между тем во Франции тамплиеры один за другим сознавались в совершенных ими преступлениях, ибо великий магистр своим собственным признанием и приказом подчиниться устранил основной мотив сопротивления. Среди признавшихся был и Гуго де Пейро, генеральный досмотрщик, т. е. фактический хозяин всех замков и при орств тамплиеров в Европе, стоявший всего на одну ступень ниже самого великого магистра. Гуго де Пейро вступил в братство даже раньше Моле, за 44 года до описываемых событий. Все его семейство также было тесно связано с орденом. Умбер де Пейро, принимавший в орден Жака де Моле, был его дядей, а двое других тамплиеров, Гуго де Шалон и некий Пьер, упоминаются как его племянники96.

Вот почему признание этого человека в суде сказалось на судьбе всех тамплиеров, особенно тех, что проживали во Франции. Будучи, так сказать, «странствующим правителем» западных земель, Гуго де Пейро руководил бесчисленными обрядами посвящения в братство, проводил собрания ордена, инспектировал замки и приорства тамплиеров в разных странах. Великий магистр в качестве основного отправителя обряда посвящения упоминается редко; если судить по 138 протоколам признаний обвиняемых на парижских слушаниях в октябре и ноябре 1307 г., то Гуго де Пейро за 22 года пребывания на своем посту сам принял в члены ордена 15 человек только из этих 138. Его имя упоминается в числе присутствовавших на церемонии посвящения еще двумя тамплиерами, одного из которых приняли в братство ни много ни мало 40 лет назад, а второго, как он выразился сам, приняли по приказу де Пейро97. Более никто из руководителей ордена не был так тесно и непосредственно связан с процедурой приема в орден новых братьев, вокруг которой, собственно, и сконцентрировались основные обвинения.

Разумеется, стоявшие на более низких ступенях иерархии тамплиеры подвергались настоящему искушению: так легко было попытаться переложить всю вину за этот непристойный обряд на столь известного человека, как Гуго Де Пейро. Все, кроме одного, из тех 15 тамплиеров, которых в орден принимал сам генеральный досмотрщик, по очереди сознавались в совершении одного или более преступлений именно по наущению де Пейро, игравшего главную роль в этой церемонии98. Подсудимые показали также, что на созванные им собрания братства он приносил некую «голову», требуя ей поклоняться. Гийом д'Аррбле, например, 22 октября сообщил, что де Пейро приносил какую то голову, сделанную из дерева и серебра и покрытую позолотой, на два собрания братства, и братья ей поклонялись99. Даже досмотры, совершавшиеся де Пейро по долгу службы, воспринимались теперь в свете его преступности и «испорченности». Матье де Боско Одемари, приор Клиши в диоцезе Бове, показал 20 октября, что де Пейро помешал ему отправлять церковную службу, собственноручно унеся из часовни потир и прочие церковные атрибуты100.

Признание Гуго де Пейро, сделанное им 9 ноября, оказалось для ордена при сложившихся обстоятельствах не только не менее важным, чем признание Жака де Моле, но и еще более ошеломительным. Он показал, что после принесения клятвы соблюдать Устав ордена и хранить его тайны он был облачен в плащ тамплиера и приор повел его за алтарь, где показал ему крест с изображением Святого распятия и велел отречься от Иисуса Христа и плюнуть на крест. Он с большой неохотой сделал это, однако лишь «на словах, но не в сердце своем», хотя на крест так и не плюнул, а отречение провозгласил лишь единожды. Никаких непристойных поцелуев, по его словам, во время самой церемонии не было. Однако впоследствии он многих братьев принимал в орден именно так, как описывает, а после принесения обычной клятвы соблюдать Устав и хранить тайны ордена


он отводил неофитов в укромное место и там заставлял их целовать его пониже спины, в пупок и в губы, а затем приказывал принести туда крест и говорил, что им необходимо по закону ордена трижды отречься от Распятого и плюнуть на Святой крест, однако он (де Пейро) признал, что, несмотря на его приказания, они все же делали это лишь на словах,
а кое кто вообще сперва отказывался так поступать, хотя в итоге отрекались и плевали все. Гуго де Пейро также заявил, что «предупреждал тех, кого принимал в орден, что если бесконечно одолеет их плотское искушение, то можно утолить его с другими братьями». А говорил он это потому, что таковы были «обычаи ордена».

После этого признания инквизитор попытался еще надавить на свидетеля и спросил его, как проводили другие прием в члены ордена — так же, как он, и в соответствии с его приказами или же иначе, — и он ответил, что не знает, поскольку лишь те, кто там присутствовал, могут ответить на этот вопрос. Более того, де Пейро дал понять, что отнюдь не считает, что всех принимали в орден одинаковым образом. Похоже, здесь он попытался несколько уменьшить размах своих первоначальных показаний и свести их до описания собственного опыта, однако же королевские чиновники были весьма заинтересованы в том, чтобы показания генерального досмотрщика могли быть отнесены ко всему ордену в целом; так что, как свидетельствует судебный протокол, «позже, в тот же день» де Пейро уже утверждал, что «просто плохо понял вопрос, и поклялся, что вполне уверен в том, что всех братьев принимали в орден одним и тем же способом, и говорит это, дабы уточнить сказанное им ранее, а вовсе не для того, чтобы отказаться от своих прежних показаний». Совершенно очевидно, что для получения этого последнего признания к Гуго де Пейро были применены угрозы или пытка.

Инквизитор Никола д'Эннеза, доминиканец, обратившись затем к обвинению в идолопоклонстве, спросил Пейро насчет пресловутой «головы», неоднократно упоминавшейся ранее, и подсудимый подтвердил, что


видел ее, держал в руках и гладил на одном из собраний ордена в Монпелье, а потом он и другие присутствовавшие ей поклонялись. Он сказал, однако, что поклонялся ей лишь на словах, притворно, а не от чистого сердца; впрочем, он не может судить, искренне ли поклонялись ей другие братья. Когда его спросили, где именно находится «голова» сейчас, он сказал, что послал ее Пьеру Альмандену, приору Монпелье, однако не знает, там ли она и не нашли ли ее слуги короля. По его словам, у этой «головы» было четыре ноги — две спереди, растущие как бы от самого подбородка, и две сзади 101.
Вскоре были допрошены еще две крупные фигуры в ордене; обоих, похоже, пытали, дабы их признания тоже вошли во впечатляющее досье, уже и без того почти полное. Рэмбо де Карой, приор Кипра, видимо, входил в число посланной в 1306 г. Жаком де Моле на Запад, к папе римскому, делегации. На первом заседании суда, утром 10 ноября, он утверждал, что никогда не видел ничего дурного или постыдного в обряде посвящения в орден, разве что однажды, еще до того как сам был принят в братство, один тамплиер показал ему распятие и сказал, что нужно отречься от Христа, однако же отречения не произошло. Он утверждал, что это происходило в присутствии его дяди, епископа Карпантра. Королевских чиновников такой ответ явно не удовлетворил, потому что, судя по протоколу, допрос был приостановлен и заседание суда возобновилось лишь после полудня; вот тогда то подсудимый и признал, что трижды отрекся от Христа при посвящении в братство и узнал, что внутри ордена разрешены гомосексуальные связи102.

Жоффруа де Гонневиль, приор Аквитании и Пуату, был допрошен 15 ноября. Он также сперва отвечал весьма неохотно. Однако затем во всем признался и сказал, что, когда ему велели отречься от Христа, он, хотя и был страшно напуган, стал спорить с принимавшим его приором, и тот сказал ему:


Делай это смело; клянусь тебе спасением души своей, что в этом ничего предосудительного нет, ибо таков Устав нашего ордена, принятый в результате того, что один преступный магистр был заключен в темницу неким султаном и никак не мог вырваться оттуда, пока не поклялся, что если обретет свободу, то непременно введет этот обычай (т. е. отречение от Христа), и все, кого будут принимать в братство, с этих пор должны будут этот обычай соблюдать. Так что имей это в виду и можешь смело поступить так.
Однако же, поскольку де Гонневиль продолжал упорствовать, приор согласился на такое условие: пусть неофит поклянется «на Святом Евангелии» молчать и не говорить никому из братьев, что его пощадили и избавили от этой части обряда. Таким образом, отрекаться от Бога ему не пришлось, а что касается оплевывания Святого креста, то, по его словам, плевок попал на руку приора, а не на распятие. Очевидно, этому приору пришлось проявить немалое терпение и снисходительность, потому что дядя де Гонневиля считался тогда одним из влиятельнейших советников короля Англии.

Судя по протоколу, Жоффруа де Гонневиля допрашивали и до того, как он предстал перед судом инквизиции, и, скорее всего, именно королевские чиновники в полном соответствии с королевским указом от 14 сентября. Он, видимо, сопротивлялся давлению, так что можно, наверное, сделать следующий вывод: его пытали, чтобы на суде получить те самые, довольно двусмысленные, признания, которые упоминались выше. «Когда его спросили, почему он сразу не сказал всю правду», он объяснил, что уже однажды исповедался во всем одному священнику тамплиеру, и считал, что привилегия, дарованная капелланам ордена Святым Престолом, позволяет им отпускать все грехи. А потом довольно невразумительно пробормотал, что ему казалось, будто вскоре с преступными заблуждениями в ордене будет покончено.

Сам же он принимал в братство всего пятерых и пощадил их точно так же, как пощадили его самого, но вскоре случайно узнал, будто против него готовятся какие то санкции. По этой причине во время беседы с королем в Лоше он испытывал весьма сильное искушение поведать ему обо всем, «чтобы король дал ему совет, как поступить, и взял его под свою охрану, пока он не покинет орден; однако затем, вспомнив, сколь много приоры и прочие члены братства дали ему, чтобы он мог совершить это путешествие, и как много денег и прочих богатств он уже получил от ордена, решил, что нехорошо было бы так подвести этих людей»103.

Признания руководителей ордена, а также показания многих рядовых тамплиеров, казалось бы, полностью оправдывали аресты, произведенные 13 октября. Когда второй человек в ордене, уступающий по статусу лишь великому магистру, признается в отречении от Христа, плевании на Святое распятие, непристойных поцелуях, поощрении гомосексуализма и поклонении некоей чудовищной голове, а потом уверенно заявляет, что подобная практика была в ордене самой обычной, то сопротивление отдельных лиц, а именно тех четверых, которые так и не признались ни в чем — Жана де Шатовийяра, Анри д'Эр синьи, Жана де Пари и Ламбера де Туази — имело весьма малое значение104.

Поразительный успех королевских чиновников, добившихся столь убийственно изобличающих признаний, казалось бы, указывал на то, что дело вскоре будет закрыто, возможно уже к Рождеству 1307 г. Временное разрешение государственных финансовых трудностей было достигнуто; королевские чиновники прибрали к рукам владения тамплиеров и теперь были заняты составлением подробных описей разнообразного имущества, находившегося в этих владениях105. Однако за пределами Франции большая часть христианского мира была настроена скептически. То, что король Франции являлся внуком Людовика Святого, само по себе отнюдь еще не свидетельствовало о его личной и политической честности и порядочности, особенно если вспомнить нападение на папу в Ананьи или же вопиющие факты давления, которое Филипп IV оказывал на конклав перед выборами Климента V. Более того, финансовые проблемы французского монарха вряд ли были для кого то секретом; самовольный захват чужих владений, массовая «порча денег», невыносимые и незаконные поборы — вот что характеризовало его правление. 30 октября Эдуард II ответил на письма Филиппа относительно арестов тамплиеров следующим образом: он и его совет находят обвинения в «мерзкой ереси», выдвинутые против ордена, достойными «всяческого удивления»106, а две недели спустя, 17 ноября, Хайме II Арагонекий писал, что послания Филиппа вызвали у него «не просто удивление, но и тревогу», потому что орден тамплиеров до сих пор оказывал христианскому миру поистине неоценимые услуги в борьбе с сарацинами107. Ни один монарх пока не был готов последовать примеру Филиппа на своей территории. Без сомнения цинизм в немалой степени был свойствен и этим королям. В начале ноября некто Кристиан Спинола, житель Генуи, писал Хайме II, что слышал об обвинениях, выдвинутых против тамплиеров, однако считает, что «папа и король Франции начали это расследование, просто чтобы заполучить богатства ордена, а также — желая создать единый орден, объединив госпитальеров, тамплиеров и некоторые другие братства, и во главе этого нового ордена Филипп очень хотел бы поставить одного из своих сыновей»108.

Но Филипп IV почтил своим вниманием не только королей; так, среди его адресатов был, например, каталонский доктор медицины Арнольд из Виллановы, человек светский, но активно поддерживавший учение францис канцев спиритуалов о неминуемом конце света и создании на земле нового утопического общества, в котором Дух Святой уничтожит совершенно разложившуюся, пришедшую в упадок Римскую церковь. 19 февраля 1308 г., будучи в Марселе, Арнольд в ответ на письмо Хайме II Арагонского писал, что получил от Филиппа IV известия о еретических преступлениях тамплиеров, однако в отличие от большинства совсем этим не удивлен, а, напротив, скорее, даже единодушен с французским королем относительно безнравственности членов ордена, хотя и не видит в обнаружении подобной ереси благочестивым королем христианином ничего «чудесного», ибо рассматривает это как прелюдию к раскрытию куда более серьезных преступлений, в том числе со стороны королей и сеньоров. Видимо, в сентябре 1307 г. сам Господь решил начать преображение рода человеческого, раз уж даже христиане стали вопиющим образом отрекаться от веры в существование Иисуса Христа и мечтать лишь об удовольствиях, богатстве и славе, испытывая не более религиозного рвения, чем варвары или язычники109.

Однако обескураживающая реакция христианских правителей сама по себе не стала решающей для планов Филиппа IV; куда важнее для него было каким то образом заставить молчать папу. Филипп IV и Гийом де Нога ре явно недооценили слабого и больного Климента V, забыв о той яростной вспышке гнева, когда он отбросил даже свою обычную осторожность в отношениях с французским монархом. 27 октября 1307 г., еще до признаний в суде Гуго де Пейро, папа писал королю, что его (короля) предки, «воспитанные в уважении к церкви», признавали необходимость представлять на рассмотрение именно церковного суда «все, что имеет отношение к религии и вере, поскольку именно к Святой церкви в лице ее пастыря, первого из апостолов, обращено повеление Господа нашего: „Паси агнцев моих“. Высказав этот относительно мягкий упрек, папа пишет более уверенно и грозно: „Сам Сын Божий, жених Святой церкви, пожелал, чтобы, согласно установленному Им закону, Святой Престол был главой и правителем всех церквей; и законы Отцов Церкви, как и установления светских монархов подтверждают это“. Действительно, даже „правители Рима в те времена, когда судно апостола Петра носило по волнам моря житейского среди различных сект и ересей“, признавали все, что касается веры, подлежащим „следствию и суду Святой церкви“, а вовсе не их самих, „им же самим предписано уважать Святой Престол и подчиняться ему, когда он того требует“. Однако же, пишет далее папа, король самым вызывающим образом просто отобрал у тамплиеров их „людей“ и имущество. „Эти действия повергают нас в пучину горького изумления и печали, ибо Вы всегда пользовались в нашем лице куда большим расположением Святого Престола, чем во времена всех прочих римских понтификов, возглавлявших Римскую церковь“. Однако же, несмотря на договоренность постоянно обмениваться всеми сведениями по данному вопросу, „Вы предприняли эту акцию, арестовав множество тамплиеров и захватив их имущество и людей, хотя члены ордена подчиняются непосредственно Римской церкви“. А вот, наконец, и кульминационный момент письма: „в Ваших столь неожиданных действиях любой увидит — и не без оснований! — оскорбительное презрение к Римской церкви и к нам лично“. И потому, пишет далее папа, он посылает кардиналов Беренгара Фредоля и Этьена де Суизи с тем, чтобы они внимательно изучили данную проблему совместно с королем Франции. Имущество же, принадлежавшее тамплиерам, и арестованных членов ордена папа требует передать этим кардиналам, действующим от имени Римской церкви110.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


2 АРЕСТЫ
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации