Барбер Малколм. Процесс тамплиеров - файл n1.doc

приобрести
Барбер Малколм. Процесс тамплиеров
скачать (376 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1929kb.03.08.2008 01:59скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

ПАПСТВО



В 1305 г. город Лион входил в состав Священной Римской империи, однако там уже преобладало французское влияние. Филипп IV владел предместьем Лиона Сен Жюст, а также являлся сюзереном этого города. Города между Роной и Соной — не только Лион, но и Вьен, и Авиньон — лишь формально не принадлежали французскому королевству, ибо постоянно являлись предметом ползучего экспансионизма, которым так славилась династия Капетингов. В ноябре 1305 г. французское присутствие в данном районе получило отчетливое подтверждение. Филипп IV'и его братья Карл Валуа и Людовик д'Эвре прибыли туда с многочисленным эскортом. Там были Жан, герцог Бретонский, и Анри, граф Люксембургский, а также послы английского короля Эдуарда I, короля Хайме II Арагонского и представители духовенства из всех христианских государств. Причиной столь высокого и многочисленного собрания послужило избрание новым папой Бертрана де Гота, архиепископа Бордо. Избранный 5 июня 1305 г. в Перудже конклавом, заседавшим в течение одиннадцати месяцев, он сменил на папском престоле покойного Бенедикта XI и принял имя Климента V47. Новый папа происходил из небогатой гасконской семьи, однако к 1305 г. члены его семейства занимали уже несколько важных церковных должностей, и после своего избрания Климент V также проявил себя как отъявленный сторонник непотизма. Он стал епископом Коменжа в 1295 г. и архиепископом Бордо в 1299 г,48, что, видимо, было пределом его мечтаний. Он, разумеется, и не мог ожидать большего, ибо жестоко страдал от серьезного прогрессировавшего недуга, рецидивы которого случались все чаще. В 1314 г. Птолемей Луккский (биограф папы), имевший возможность близко наблюдать Климента в течение всего его правления, писал, что тот «долгое время страдал от сильных колик, в результате чего совершенно лишился аппетита; затем его стало мучить расстройство желудка, после чего, правда, колики прошли, но порой бывала рвота»49. Однако Бертрана де Гота избрали папой потому, что он был как бы «аутсайдером» среди кардиналов, входивших в конклав, — любителей политических интриг и яростных соперников. Кардиналы прекрасно отдавали себе отчет в том, что за последнее десятилетие в обществе произошли мощные сдвиги, затрагивающие и папство. Чтобы как следует разобраться в сути этих событий, необходимо хотя бы кратко рассмотреть историческую подоплеку деятельности папства вплоть до выборов Климента V.

Роль папства, как ее понимали сами папы римские в XIII в., стала таковой, в сущности, еще во второй половине XI столетия. В период раннего средневековья назначения на церковные должности (инвеститура) были под контролем светской власти, поскольку светские правители нуждались в административных услугах образованного духовенства, к тому же Святая церковь располагала огромными богатствами — результатом деятельности нескольких поколений щедрых жертвователей. Многие священнослужители, назначенные светскими правителями, совершенно не годились для своих постов, именно эту ситуацию и задумали изменить реформаторы во главе со Львом IX (1049 1054) и Григорием VII (1073 1085). Они надеялись освободить церковь от светского влияния и осуществить ее духовную реформацию, а также — через духовенство — поставить весь христианский мир под водительство папы. Они провозгласили единство христианского мира, где папа является верховным владыкой, получившим свою власть непосредственно от Бога, и потому все светские монархи обязаны ему подчиняться. С этого времени все папы после Григория VII боролись за достижение этого идеала. И хотя нечего было и ожидать, что светские правители уступят свои (уже прочные) позиции без боя, однако в XII в. папство было куда могущественнее светских владык и значительно лучше оснащено как в интеллектуальном плане, так и в искусстве управления и весьма успешно воплощало в жизнь свои планы. Особенно результативным оказалось систематическое применение папством римского канонического права; это началось в середине XII в. в результате развития школы канонического права в Болонском университете. Это было могущественное оружие. Папство получило важное преимущество в борьбе со светскими соперниками: теперь административный аппарат папы являл собой весьма опытных и грамотных юристов, способных с помощью канонического права применять теорию папского управления на практике50. Светские же правители пока что были относительно слабы, их административные органы крайне примитивны, а контроль над землями, которыми они номинально управляли, осуществлялся не везде и не всегда в равной степени, так что их правление зачастую воспринималось как нечто весьма неопределенное. Реформаторам удалось создать новый моральный кодекс для белого духовенства, а также повсеместно назначить своих представителей на высшие церковные должности. Более того, светские правители большинства государств оказали весьма незначительное сопротивление претензиям папы на верховную власть; лишь германские императоры пытались яростно оспаривать это, однако же и они в итоге никак не удовлетворили своих амбиций.

Однако с начала XIII в. ситуация начала меняться. Для большинства правителей, обладавших сколько нибудь значимым весом, альянс с высшими церковными кругами зачастую был вопросом компромисса между королем, папой и местными сеньорами. Но что еще более важно, сам принцип главенства папы, в общем то, всегда оспаривался правителями светскими. Папа Александр III и император Фридрих Барбаросса вели друг с другом ожесточенную борьбу, а после смерти Иннокентия III в 1216 г. папству пришлось вступить в еще более жестокий конфликт — с внуком Барбароссы, Фридрихом П. Гогенштауфены видели себя преемниками Каролингов и самой Римской империи, что полностью противоречило устремлениям папы. Это идейное несогласие усиливалось и территориальными претензиями. Гогенштауфены претендовали на господство в Италии и мечтали, в качестве наследников Августа, править Римом. Что, естественно, привело к конфликту с папами, которые отстаивали свои права на том основании, что они являются наместниками Бога на земле, а потому именно им принадлежит престол св. Петра в Риме. Этот конфликт еще усилился во время правления Фридриха II, являвшегося не только германским императором, но и королем Сицилии. Если бы его попытки завоевать Ломбардию и Тоскану увенчались успехом, владения папы оказались бы окружены со всех сторон, и великие претензии папства свелись бы к пустой формальности. Именно для того, чтобы избежать подобного «урезывания» своей независимости, папы в XIII в. вели борьбу с Гогенштауфенами и добились их поражения. После смерти Фридриха II в 1250 г. папство отыскало себе защитника в лице Карла Анжуйского, брата французского короля Людовика IX, который при поддержке папства разгромил последних Гогенштауфенов и стал королем Сицилии. Однако же и он представлял не меньшую угрозу папской независимости; в 1281 г. он добился избрания французского папы Мартина IV, который стал по сути дела его марионеткой. В 1282 г. в результате народного восстания в Сицилии < «Сицилийская вечеря (вечерня)»> контроль над островом получили короли Арагона. Папство случайно избежало новой угрозы, однако престижу его был нанесен достаточно жестокий удар, столь сильны были связи папства с Анжуйской династией. И впоследствии папам немало времени, сил и средств пришлось потратить на тщетные попытки вновь захватить господство на Сицилии51.

Эти события высвечивают основную дилемму реформированного папства: желаемые преобразования не могли быть полностью осуществлены без определенных финансовых, юридических и военных средств, однако усиливавшееся сопротивление светских властей заставляло бросать почти все эти средства на борьбу с ним, так что папам стало не до реформ. В течение XIII в. папство централизовало свои органы управления: все чаще и чаще подавались прошения в папские суды, все большая часть пожертвований шла на нужды папства, все больше денег собиралось с белого духовенства, упорно сопротивлявшегося этому и не желавшего финансировать проекты папы. Значительно чаще, чем когда либо прежде, папству приходилось подкреплять свои указы, пуская в ход именно «духовное» оружие. Это стало настолько привычным, что даже отлучение от церкви не воспринималось больше как тяжкое наказание, тогда как в первые годы реформы оно весьма эффективно служило карательным целям. Вдохновенное правление Урбана II сменилось политическим фанатизмом и законодательным зудом Иннокентия IV.

В XIII в. папству пришлось столкнуться и с ростом ересей. В раннем средневековье различные отклонения от истинной веры были еще незначительны, и ни одна из ересей не сумела охватить сколько нибудь значительное количество людей, однако с конца XII в. папство вынуждено было признать факт необычайного распространения еретических учений в самых различных слоях общества. Наиболее существенными и опасными стали охватившие Лангедок, а также северную и центральную Италию ереси, известные как движение катаров и альбигойцев. Учение катаров относилось к дуалистическим ересям: катары верили в существование двух взаимосвязанных и вечных сил — света и тьмы. Первые создали бессмертные души людей и ангелов, а вторые — весь «видимый», материальный мир. Согласно их представлениям, дьявол некогда соблазнил ангелоподобные души людей и заточил их в материальные тела; Иисус Христос, сын бога света, явился освободить души из этого заточения. У самого Христа была лишь видимость реального человека, так что ни страдать, ни воскреснуть он вообще не мог, поскольку не принадлежал к материальному миру дьявола. Иисус Христос завершил порученную ему миссию по спасению человечества тем, что основал на земле истинную церковь, т. е. церковь катаров. К несчастью, одновременно с этим и дьявол тоже создал свою церковь — ненавистную катарам Римскую церковь, основные догматы которой — Троица, Воскресение и искупление грехов, а символ веры — Святой крест. Логическим следствием учения катаров было полное отрицание всех таинств католической церкви. Единственно верным путем, по мнению катаров, является их вера и церковь, благодаря которой будут освобождены души, заключенные в материальных телах, созданных дьяволом. Это произойдет благодаря духовному очищению души (consolamentum), осуществляемому путем «наложения рук» «совершенными» (bonhommes, или perfect!), представителями духовной элиты катаров. «Совершенные» вели суровую, аскетическую жизнь, ели очень мало — фрукты, рыбу, овощи — и существовали за счет благотворительности так называемых «сочувствующих», или credentes, большинство которых не могли соблюдать столь строгие правила, и жили как обычные люди, стараясь скрывать свою веру и получая consolamentum лишь на пороге смерти52. Таким образом, ересь катаров была не просто разногласием с догматами официальной церкви, но, по сути дела, являлась началом реформистского движения, которое уже назревало; с точки зрения папства учение катаров подрывало самые основы христианского общества. Такова, например, установка, имевшая также самое непосредственное отношение к обвинениям по адресу тамплиеров: поскольку дьявол — создатель всего материального мира, то от него и зло греховного размножения людских особей, а потому и брак, служащий для размножения людей, подлежит осуждению53. Оппоненты цеплялись к этому пункту учения катаров, обвиняя их в том, что они потворствуют адюльтеру или даже поощряют половые извращения, не ведущие к зачатию.

Столкнувшись со столь серьезной и глубокой ересью, папство вынуждено было признать, что официальная церковь не имеет эффективных средств для борьбы с нею. Последовала череда церковных соборов, на которых множество еретиков и их покровителей были отлучены от церкви; эти действия были подкреплены миссионерством, однако популярность учения катаров в Лангедоке росла, а в некоторых районах оно даже открыто стало официальной религией54. Тогда в 1209г. папа Иннокентий III бросил против катаров Лангедока крестоносцев, начав очередной крестовый поход, что, впрочем, особых результатов не дало, ибо военные успехи крестоносцев слишком зависели от конкретных качеств предводителей их отрядов, а по закону участвовавших в походе рыцарей можно было призывать на военную службу всего на сорок дней, французскому королю Людовику VIII пришлось предпринять и еще один крестовый поход на юг страны, прежде чем он добился победы над еретиками и их сторонниками, при этом война с местным населением велась скорее во имя монархии Капетингов, а не во имя Римской церкви.

Крестовые походы как средство борьбы с ересью потерпели неудачу, и папству пришлось выдумать новое средство для защиты ортодоксальной веры — инквизицию. Старые способы борьбы с ересью основывались на весьма громоздких процедурах, порожденных римским правом. Еретики могли быть обвинены либо по доносу (denuntiatio), чаще анонимному, либо им выносилось публичное обвинение частным лицом (accusatio), либо же епископ назначал судебное расследование по делу конкретного человека (inquisitio), пытаясь добиться от него признания, получая свидетельские показания в суде и, наконец, вынося приговор55. Однако этих способов оказалось совершенно недостаточно для борьбы с учением катаров, ибо подобный подход был выработан еще в раннем средневековье, когда церковь беспокоили лишь отдельные проявления инакомыслия в массах, а судебная процедура находилась в зачаточном состоянии. В 1184 г. Люций III издал буллу «Ad abolendam», в которой епископам и архиепископам вменялось в обязанность не менее раза в год лично посещать те епархии и диоцезы, где предположительно гнездилась ересь. Еретиков следовало отлучать от церкви и передавать светским властям, что означало заключение в тюрьму и конфискацию имущества56. Так утверждала свои права епископальная инквизиция, однако вся система еще оставалась несовершенной. Лишь Григорий IX (1227 1241) сумел создать действительно стройную и эффективную систему инквизиционных судов, заботу о которых поручил орденам доминиканцев и францисканцев. Согласно Указам Григория IX, еретикам полагалось давать некую отсрочку, когда они могли сами признаться в ереси, затем необходимо было пригласить свидетелей, дававших показания против еретиков, выбиралась та или иная судебная процедура и обеспечивалось «примирение» с церковью раскаявшихся и наказание упорствующих. Те, кто оказывался особенно упорен в своих заблуждениях, могли быть переданы светским властям для вынесения наказания, которое могло заключаться как в конфискации имущества, так и в сожжении на костре — подобный приговор официально считался прерогативой светского суда. В 1252 г. Иннокентий IV разрешил применять пытку, издав буллу «Ad extirpanda»57.

Человек, обвиняемый судом инквизиции в ереси, представал перед группой хорошо знавших каноническое и гражданское право юристов, владевших искусством богословской аргументации и весьма опытных и хитрых интриганов. Бернар Ги, член ордена доминиканцев, бывший в 1307 1323 гг. одним из членов инквизиторского суда Тулузы, создал трактат из пяти частей, где описывалась инквизиционная судебная процедура. Этот трактат весьма полезен тем, кто занимается изучением особенностей судебной процедуры в деле тамплиеров. Когда внимание Бернара Ги обращали на какого либо человека, подозревавшегося в ереси, он посылал подозреваемому судебную повестку. Если данный человек в суд не являлся, его заочно отлучали от церкви — этот приговор становился окончательным по прошествии года. Введение этого правила имело серьезные последствия, ибо с преступником не полагалось поддерживать никаких отношений, а знающему, где скрывается подозреваемый, необходимо было под страхом церковного наказания сообщить об этом инквизитору58. Светские власти имели право арестовать подозреваемого. Король Франции приказал своим чиновникам «помогать священным трибуналам делом и советом и подчиняться им во всем, что имеет отношение к защите Святой инквизиции»59.

Обвиненный в ереси имел мало шансов доказать свою невиновность. Допрос вел сам инквизитор с помощниками, а краткое изложение процесса записывалось судебным клерком. Главной целью было любым способом доказать вину — либо добившись признания, либо благодаря показаниям свидетелей. Обвиняемому не разрешалось иметь адвоката, даже если бы он смог его найти, да и свидетели давали показания в его пользу неохотно, опасаясь обвинения в соучастии. Те, кто давал показания против обвиняемого, могли оставаться анонимными на том основании, что иначе их могли запугать, так что зачастую обвиняемый в лучшем случае мог лишь прочитать краткое изложение их показаний. В отличие от светской процедуры церковный инквизиционный суд мог использовать показания любых свидетелей, в том числе лжесвидетелей, преступников и отлученных от церкви. Обвиняемому же разрешалось лишь назвать имена своих врагов и надеяться, что некоторые из них совпадут с именами свидетелей60. Однако, видимо, главной целью инквизиторов было все таки получение признания из уст самого обвиняемого, ибо, если вина его не была им самим подтверждена, еретик мог быть примирен с церковью. Если обвиняемый не соглашался признать свою вину, к нему могло быть применено принуждение — сперва тюремное заключение при последовательно ухудшавшихся условиях содержания, а вскоре и пытка, сперва ограниченная, т. е. такая, при которой нельзя было проливать кровь и наносить непреходящие увечья61. Как только вина была установлена, публично выносился приговор в форме «общей проповеди». Еретики, которые «искренне раскаялись», могли быть примирены с церковью и получали более легкое наказание — от денежного штрафа в случае незначительной вины до Длительного тюремного заключения, когда заключенного заковывали в кандалы и сажали на хлеб и воду. Порой обвиняемый обязан был носить на одежде особую нашивку — свидетельство своего бесчестья, из за чего над ним нередко издевалась толпа. В некоторых случаях полагалось совершить паломничество. Но те, кто отказывался отречься от своей ереси, или отказывался от собственных первоначальных признаний, или же вообще не желал признать себя виновным, передавались светскому суду, чтобы он вынес им соответствующий приговор. Обычно их приговаривали к смерти на костре62. Их имущество конфисковывали в пользу короля, а их наследники не имели права занимать общественные должности по крайней мере в течение двух поколений63.

Жесткое следование законам инквизиционной процедуры отражает смену в XIII в. приоритетов католической церкви. Папство находилось тогда на самой вершине огромной централизованной административной пирамиды — законодательной и финансовой структуры, имевшей широкие и многообразные обязанности и функции — от возможности поднять святое войско на борьбу с политическими противниками в Италии до осуждения адюльтера и ростовщичества. Эта организация в итоге справилась даже с угрожавшим ей могуществом Гогенштауфенов и тучей нависла над еретиками Лангедока, создав там постоянно действующие инквизиционные суды. Однако это было достигнуто дорогой ценой. Престиж папства сильно пострадал; многим оно казалось теперь выродившейся, превратившейся в свою противоположность, политической силой, свободной от каких бы то ни было моральных устоев или высоких духовных идеалов. Утрата папством прежнего авторитета в обществе имела вдвойне важное значение, ибо совпадала с существенными переменами в жизни светской. Пока папство боролось с империей, Франция и Англия упорно стремились к выработке своих государственных доктрин, к согласованности в управлении государством, опираясь при этом на все более возраставшее доверие и лояльность населения светскому монарху. Не следует, разумеется, преувеличивать масштаб этих перемен, ибо и у тогдашних монархов имелось немало нерешенных проблем, а в XIV в. прежде всего именно французским правителям предстояло преодолеть немало препятствий в своем стремлении создать единое государство. Тем не менее, папству вскоре предстояло обнаружить, что главным противником на его пути к всемирному господству является уже не Германская империя, теперь слишком ослабевшая для каких либо серьезных претензий, а куда более консолидированная светская монархия Франции.

В последнее десятилетие XIII в. положение дел в католической церкви выразилось в целой череде внутренних кризисов. Когда в 1292 г. умер папа Николай IV, кардиналам потребовалось целых два года, чтобы избрать папой отшельника Пьетро дель Морроне, принявшего имя Целестина V. Это произошло в результате кратковременной победы тех членов церкви — например, нищенствующих францисканцев, — которых в течение всего предшествующего века возмущала сосредоточенность папства почти исключительно на административных и политических задачах. Впрочем, временная победа нищенствующих орденов закончилась вполне предсказуемым крахом — уже через несколько месяцев папскую администрацию охватил хаос, и Целестин был вынужден отречься от тиары. На Рождество 1294 г. новым папой под именем Бонифация VIII был избран кардинал Бенедетто Гаэтани64. Это был человек совершенно иного темперамента и опыта, и воззрения его полностью совпадали со взглядами сторонников канонического права. Не возникало ни малейших сомнений в дееспособности нового папы, однако ему явно не хватало дипломатичности и такта. Он совершенно не склонен был к компромиссам и действовал чересчур решительно и прямолинейно, если считал себя правым; возможно, поэтому события XIII в. и достигли критической черты именно во время его понтификата. Более того, у папы было очень много врагов. В Италии он оттолкнул от себя могущественное семейство Колонна тем, что постоянно осыпал милостями членов собственного семейства Гаэ тани. Некоторые группы населения, например те, кого представляли нищенствующие францисканцы, были глубоко возмущены, что был отвергнут их кандидат, и винили в этом Бонифация VIII. В конце концов в 1296 г. Бонифаций опрометчиво затеял ссору с правителем самого могущественного государства в Западной Европе того времени — с христианнейшим королем Франции Филиппом IV.

Как Эдуард I Английский, так и Филипп IV заставляли духовенство своих королевств платить им налоги, чтобы финансировать войну, которую эти короли вели друг с другом. В феврале 1296г. папа Бонифаций издал буллу «Clericis laicos», в которой наложил интердикт на тех, кто облагал духовенство налогами без разрешения папы, что противоречило декрету 1215 г. Сразу же стала очевидной уязвимость Бонифация. И Филипп IV успешно пресек передачу папству десятины из Франции, в то время как итальянские противники Бонифация потребовали созыва Собора, на котором папу должны были допросить по поводу обвинения в ереси и симонии. Папа, видимо, решил, что осторожное отступление будет наилучшим выходом из создавшегося положения, и в июле 1297 г. буллой «Etsi de statu» наделил королей правом самостоятельно решать, когда их королевство находится в опасности, тем самым предоставив им возможность в подобных случаях облагать духовенство дополнительным налогом65. Конфликт был замят, однако основные противоречия в борьбе за власть между папой и королем во владениях Капетингов остались неразрешенными. В 1301 г. Бернар Сэссе, епископ Памье, на основании весьма неубедительных свидетельских показаний его слуг, подвергнутых пытке, а также в связи с несколькими его собственными пьяными выступлениями против короля, был подвергут допросу чиновниками короля без обращения к папе и обвинен в богохульстве, ереси, симонии и предательстве. Бонифаций отреагировал на это новое оскорбление с позиций канонического права и, пользуясь своей властью, предъявил целую серию встречных обвинений Филиппу IV, требуя, чтобы он оправдал себя перед судом, что нашло отражение в булле «Ausculta fill», изданной в декабре 1301 г. Там совершенно ясно утверждалось, что по закону папа римский является верховным владыкой всего духовенства, однако король не обратил на эту буллу никакого внимания и продолжал производить свои расследования, привлекая прелатов и клириков к суду и собирая десятину с оставшихся без церковного руководства приходов. Таким образом, папе пришлось решиться на созыв в Риме Собора для рассмотрения всех этих наболевших вопросов666.

Правительство Филиппа действовало не менее энергично. Булла была распространена в искаженном и кратком изложении, в связи с чем казалось, будто папа предъявляет права на феодальное господство над всей Францией, тогда как 10 апреля 1302 г. французские Генеральные штаты были специально созваны, чтобы выразить общественное мнение относительно того, что королевская власть представила как атаку папства на французский народ. В ответ папе король заявил, что сам он и его предшественники на французском троне всегда считали себя помазанниками Божьими, однако папа в своем декрете требует, чтобы король и в светских делах подчинялся ему и правил в своем государстве исключительно под контролем церкви. Тогда папа призвал к себе прелатов и университетских богословов Франции, желая получить некое оправдание в связи с безосновательно возлагаемыми на него королем и его приближенными обвинениями и отвести оскорбительные выпады последних по адресу духовенства и церкви. Это был всего лишь предлог для того, чтобы лишить и французское королевство кое кого из лучших его представителей. Римская церковь угнетала церковь французскую бесконечными запретами и судебными тяжбами, стремясь к тому, чтобы наиболее важные епархии Франции были переданы в руки епископов иностранцев. Французские церкви душили непосильными налогами. В итоге за время понтификата Бонифация VIII подобные злоупотребления достигли такого уровня, что терпеть их дольше не стало сил67.

Итак, французское духовенство оказалось перед острой дилеммой — преданности своему королю и преданности папе римскому. Священники жаловались папе на страшные скандалы, разразившиеся по всей Франции, поскольку миряне совершенно перестали уважать церковь, и молили его возобновить эдикт о созыве Собора, дабы мир снова мог быть восстановлен во владениях французской церкви68. Теперь уже Бонифаций не намерен был постыдно отступать, как в 1297 г. Римский собор состоялся в начале ноября 1302 г., и за ним последовало издание знаменитой буллы «Unam sanctam», которая, основываясь на аргументации и терминологии двухвековой традиции правления папства, подробно излагала основную доктрину папского верховного владычества. Летом 1303 г. Бонифаций подготовил буллу «Super petri solio», в которой Филипп IV отлучался от церкви. Он намеревался издать ее 8 сентября69.

Однако и Филипп Красивый тоже не дремал. В июне 1303 г. Гийом де Ногаре, легист и министр короля, назначенный на эту должность в 1302 г., во всеуслышание обвинил Бонифация во множестве преступлений, в том числе: убийстве, идолопоклонстве, содомии, симонии и ереси. Должен был состояться очередной Собор, где предполагалось допросить папу70. И это были не пустые слова! В Париже и провинциях прошли судебные заседания, на которых неоднократно были перечислены преступления папы71. В августе 1303г. Ногаре с небольшим отрядом направился в Италию и 7 сентября 1303 г. вместе с членами семейства Колонна совершил неожиданное нападение на папу в городе Ананьи, осыпая его оскорблениями и угрозами, однако этот план до конца осуществить не удалось из за ссоры Ногаре с семейством Колонна. Ногаре не рискнул увезти папу во Францию, опасаясь ширившейся оппозиции, и вынужден был освободить его. Однако Бонифаций, которому было уже под восемьдесят, через месяц скончался, не вынеся потрясений72.

Новый папа, Бенендикт XI, попытался несколько успокоить политические страсти как отсрочками, так и тем, что раздельно обсуждал дела с самим Филиппом и с его советниками, прежде всего с Ногаре. С марта по май 1304 г. он снял с короля Филиппа и семейства Колонна все предъявленные им обвинения, однако Ногаре по прежнему был отлучен от церкви73. А потому у королевского министра имелась личная заинтересованность в проведении расследования, теперь уже посмертного, по поводу многочисленных преступлений Бонифация VIII, и он стремился непременно осуществить задуманное. В конечном итоге расследование все таки было проведено в 1310 1311 гг. Требование Ногаре провести его совпало и как бы переплелось с необходимостью провести расследование по делу тамплиеров и весьма сильно сказалось на дальнейшей политике папы Климента V. Меры, предпринятые Бенедиктом XI, восстановили статус короля Франции до того уровня, на котором он находился до издания булл Бонифация VIII. Однако 2 июля 1304 г. Бенедикт умер, и конклав кардиналов в очередной раз был вынужден подбирать подходящего кандидата, который удовлетворил бы обе практически непримиримые партии: сторонников Бонифация VIII и защитников французского государства. По этой причине они в итоге — в качестве компромиссного решения — и сошлись на кандидатуре гасконца Бертрана де Гота.

Климент был провозглашен новым папой 14 ноября в церкви Сен Жюст в Лионе кардиналом Наполеоном Ор сини, главой профранцузской фракции в конклаве. После окончания церемонии торжественная процессия вышла из собора и двинулась по узким улочкам, забитым народом. Папа ехал на белом коне, которого вели за поводья с одной стороны брат короля Карл Валуа, с другой — Жан, герцог Бретонский. Непосредственно за папой ехал сам французский король. Неожиданно под весом множества зевак обвалился кусок старой стены и упал прямо на тех, кто возглавлял процессию. Жан Бретонский был смертельно ранен, Карл Валуа серьезно пострадал, а папу Климента сбросило с лошади. Он был насмерть перепуган, однако ранен был совсем легко. Те же, кто стал свидетелем этого печального инцидента или просто слышал о нем, сочли происшедшее дурным предзнаменованием. Так неудачно началось правление нового папы74. Ну и, разумеется, за Климентом тянулся из прошлого тяжкий шлейф преступлений папства. Чтобы снова облечь претензии пап реформаторов в сколько нибудь реальную форму и одновременно с достойной решительностью поставить, наконец, точку в скандалах прежних лет, требовались не только проницательность, энергия и здоровье, но более всего — удача, вернее удачное стечение обстоятельств. К сожалению, Климент V ничем подобным похвастаться не мог. В течение всего понтификата его периодически отвлекал от дела тяжкий недуг: в августе 1306г. он был «на краю могилы», да и весь сентябрь тоже болел. А на следующий год, совершая поездку в Пуатье для встречи с королем Филиппом IV, он был вынужден из за болезни прервать свое путешествие и пятнадцать дней провел в монастыре Бень. Недуг все чаще мучил его по мере приближения старости, особенно начиная с 1309 г.75.

Бертран де Гот был избран папой главным образом «от противного»: он не был ревностным сторонником ни одной из названных выше партий — ни партии французов, ни партии Бонифация. Не был он также и подданным Франции, зато присутствовал на проведенном Бонифацием в ноябре 1302 г. Римском соборе, на котором папство проявило такую враждебность к французской монархии76.

С другой стороны, французам Климент, должно быть, казался — по крайней мере потенциально — более сговорчивым, чем далекие от них итальянские кардиналы, любой из которых, оказавшись на этом посту, скорее всего, равнодушно отнесся бы к требованиям Франции. Кардинал Наполеон Орсини, которому французский король с 1303 г. выплачивал содержание — по тысяче флоринов в год — писал после смерти Климента, что исключительно но воле покойного папы кардиналы стали верить, что «французское королевство и его правитель чудесным образом избраны Богом»77. И действительно, вскоре стало совершенно очевидно, что Филипп и его правительство способны весьма значительно ограничить независимость папства. Посвящение в сан происходило в Лионе, хотя сам папа первоначально выбрал Вьен78, так что, после завершения всех формальностей, Филипп и его советники были под рукой и сумели позаботиться о том, чтобы французские дела стали для нового папы первоочередными. 15 декабря число кардиналов в конклаве было увеличено с шестнадцати до двадцати восьми; из них шестнадцать были итальянцами, десять — французами, один — англичанином и один — испанцем. По расчетам Филиппа, благодаря вошедшим в конклав родственникам папы, а также сторонникам короля из числа кардиналов французов количество сторонников Бонифация VIII уменьшилось до девяти79. То есть теперь они были в меньшинстве. Четверо новых кардиналов — Никола де Фровиль, Беренгар Фредоль, Этьен де Суизи и Пьер де ла Шанель — играли выдающуюся роль в следствии по делу тамплиеров, как во время долгих переговоров папы и короля, так и во время судебного расследования деятельности ордена в 1308 г. и позднее. По крайней мере двое из них были у короля на содержании. В 1306 г. Этьену де Суизи была пожалована ежегодная пенсия в тысячу турских ливров, а в октябре 1308 г. Пьер де ла Шапель получил (в уплату за услуги) кругленькую сумму в 16 000 малых турских ливров80.

Филипп также издал несколько специальных указов. В последующие несколько месяцев Климент V отменил судебное разбирательство против семейства Колонна, сочтя, что они достаточно благородно вели себя во время нападения на Бонифация VIII в Ананьи, а также отменил буллы «Clericis laicos» и «Unam sanctam». Церковная десятина на три года была отдана Филиппу IV для ведения войны с Фландрией. Сам же король проявлял достаточную осторожность по отношению к наиболее экстремистским требованиям французов: канонизации Целестина V и требованию начать судебное разбирательство по делу Бонифация VIII. Здесь можно предположить личное влияние Ногаре, который был обеспокоен своим затянувшимся отлучением от церкви81.

В течение 1306г. события во Франции продолжали полностью поглощать внимание папы — он был кровно заинтересован в переговорах и заключении мира между Англией и Францией, столь необходимого для подготовки нового крестового похода, и понимал, что никакого прогресса ни в том, ни в другом не добьется, если уедет в Рим. В мае 1306 г. он встретился с Филиппом в Пуатье, чтобы обсудить эти вопросы и требование французской стороны начать расследование преступлений Бонифация. Папа предложил королю прекратить процесс по делу Бонифация и взамен пообещал аннулировать все папские указы, направленные против Франции. Пообещал он также, что Ногаре будет прощен церковью, однако во искупление совершенных грехов ему надлежит отправиться в крестовый поход на пять лет, и обратно он сможет вернуться только с разрешения папы. Но король отверг предложенный ему компромисс82. В 1308 г. обстоятельства настолько сложно переплелись, что в конце концов Климент был вынужден принять следующее решение: перенести, якобы временно, резиденцию пап в Авиньон, находившийся хотя и вне пределов французского королевства, однако в непосредственном с ним соседстве.

ФРАНЦУЗСКАЯ

МОНАРХИЯ



Когда в октябре 1285 г. Филипп IV Красивый стал королем, он был одиннадцатым прямым потомком по мужской линии в династии Капетингов и представлял монархическую традицию, закрепленную восшествием на престол Гуго Капета в 987 г.83. Первоначально власть этой династии была, по сути дела, ограничена пределами королевского домена с центром в Иль де Франс, однако постоянное усиление влияния Капетингов как верховных суверенов — сперва незначительное и среди более мелких феодалов, а затем и среди крупных, во время конфликта с могущественной Анжуйской державой в период правления Филиппа II (1180 1223) — значительно повысило их авторитет и реальную власть. Благодаря победам Филиппа II над английским королем (он же граф Анжуйский) Иоанном Безземельным к французскому королевскому домену были присоединены Нормандия, Анжу, Мен и Турень. Последующее расширение королевского домена за счет завоеванных территорий происходило в течение всего XIII в. Графство Тулузское пало после крестового похода против альбигойцев ив 1271 г. было тоже присоединено к королевскому домену. Монархию поддерживала и церковь, которая преподносила власть королей как ниспосланную свыше; церкви в свою очередь была выгодна поддержка светских правителей и стабильность государства, которую сильный правитель мог обеспечить. Священная природа королевской власти еще более подчеркивалась пышной и изысканной церемонией коронации и помазания в Реймсе; согласно легенде, священное миро для помазания было принесено голубем из Рая специально для крещения Хлодвига в 496 г. и с тех пор никогда не убывало. Со времен Робера II (996 1031) все более распространялось верование — отчасти из за предрасположенности людей считать монархическую власть ниспосланной свыше, — что Капетинги обладают способностью излечивать золотуху одним прикосновением84.

Именно дед Филиппа IV Красивого Людовик IX Святой (1226 1270) придал власти Капетингов более амбициозную интерпретацию, чем это было до него, поскольку и сам Людовик Святой верил — причем куда более истово, чем все его предшественники, — что получил свой трон прямо из рук Всевышнего и что обязанностью его поэтому является управление королевством в строжайшем соответствии с христианскими принципами, которым он намерен был неотступно следовать как в личной жизни, так и в делах государственных. В результате, эксплуатируя представления о якобы сакральном характере королевской власти Капетингов, он смог выдвинуть идею «христианнейшего государя»85, которая, будучи доведенной до логического конца, полностью противоречила идее феодальной иерархии. В конечном итоге король обязан был исполнить священный долг по спасению своего народа, несмотря на любые созданные людьми ограничения и помехи. Л потому Людовик IX завещал преемникам весьма специфичную, «священную», функцию, характерную исключительно для французской монархии. В предисловии к жизнеописанию Людовика IX и его сына Филиппа III современник Филиппа IV Гийом де Нанжи, монах из Сен Дени, особо перечислил, какие обязанности и какую ответственность возлагает эта функция на Филиппа IV. Он отослал свой труд королю, дабы тот, «осознав благость поистине достойных всяческой похвалы действий предшествующих государей, его деда и отца, считал их образцом добродетели и всматривался в них, как в зеркало, радуясь перед лицом Господа нашего тому, что происходит из столь замечательного и благородного рода, достойного всяческой похвалы»86.

Таким образом, Филиппу IV досталась столь богатая «руда», что из нее с легкостью можно было сковать то, что впоследствии было названо «политической теологией»87, т. е. средство для воспитания верноподданнических чувств. Однако эффективность этого в значительной степени снижалась отсутствием общегосударственного аппарата управления, который соответствовал бы далеко идущим планам Капетингов. Примитивную управленческую структуру прошлых веков необходимо было усовершенствовать. Филипп II уже начал этот процесс, назначив чиновников (получавших от короля жалованье) на некоторые посты в королевском домене; этих чиновников называли на севере бальи, а на юге — сенешалями. В то же время в центральных областях страны были расширены старые административно хозяйственные институты, не справлявшиеся уже со все увеличивавшимся потоком документации, вызванным юридической и военной деятельностью светских властей. Были учреждены постоянные административные должности. Подобные перемены не могли не сказаться на изменении самой природы управления государством, однако же основные цели короля пока оставались прежними. Создание корпуса чиновников на жалованье, установление постоянных государственных институтов, зарождение «эмбрионального» аппарата управления в Париже — все это уже вполне могло помочь осуществить основные задачи Капетингов: усилить феодальные права монархии и стать верховными суверенами. Однако следовавшим за Людовиком Святым французским королям оказалось все труднее воплощать эту идею в жизнь, ибо практические возможности не поспевали за их желаниями. Филипп IV Красивый был первым из монархов, кому довелось вплотную столкнуться с подобными проблемами, произраставшими непосредственно из тех побед, которые Капетинги одержали как феодальные монархи и верховные суверены.

Вряд ли когда либо удастся воссоздать точный облик короля Филиппа IV, однако современники, похоже, единодушно считали его статным красавцем, бледнолицым и светловолосым. Он был прекрасным рыцарем и охотником88. Однако его личность как бы заслоняет от нас небольшая группа государственных деятелей, которые, похоже, и «делали политику», т. е. формулировали и осуществляли задачи государства. С 90 х годов XIII в. главной фигурой среди них являлся Пьер Флот, хранитель печати и канцлер королевства, занимавший эти посты до самой своей смерти в 1302 г. Затем, в 1307 г., хранителем печати стал Гийом де Ногаре, оказывавший огромное влияние на короля до своего последнего дня — он умер в 1313 г. Однако примерно с 1310 г. королевский камергер Ангер ран (Энгерран) де Мариньи становится, по всей видимости, также одной из наиболее влиятельных фигур среди советников короля. Флот, родом из Дофине и весьма знатного происхождения, и Ногаре, родом из под Тулузы, посвященный в рыцари самим королем в 1299 г., были юристами, наиболее яркими представителями так называемых легистов, которые заняли столь выдающееся положение при Филиппе IV89. Тесно связан с Ногаре также другой легист, Гийом де Плезиан (Плезьян), который часто действовал от имени Ногаре. Мариньи был менее типичен в этом узком кругу близких королю лиц. Он происходил из небогатой дворянской семьи из норманской части Век сена и не был столь блестяще образован, как королевские легисты. Его по настоящему сильной стороной были финансы и дипломатия, и, став в 1308 г. главой финансового ведомства, действовал он весьма эффективно. В последние три четыре года правления Филиппа Красивого вся переориентация королевской политики, отказавшейся от великих юридических битв под руководством Флота и Ногаре, произошла, похоже, под самым непосредственным влиянием Мариньи90.

Свидетельства современников короля Филиппа не слишком хорошо помогают проникнуть за ту «ширму», которой «отгородили» его от истории королевские министры. Когда эти современники бывали недовольны действиями короля, они чаще всего прибегали к расхожим аргументам. Так, например, монах Ив из Сен Дени считал, что грабительские денежные реформы и тяжкие поборы «в значительной степени производятся по подсказке советников короля, а не по воле самого государя»91. Не все, впрочем, были настолько ограниченными. Анонимный автор, писавший в первые годы правления Филиппа IV, критиковал короля за то, что тот окружил себя «вилланами», т. е. ворами и бандитами всех мастей, людьми, которые уже по природе своей жестоки, испорченны и злобны. Эти люди, считал он, подобны язве, которую необходимо исцелить, чтобы все государство выздоровело. Справедливость и не ночевала в королевстве, потому что король почти все свое время проводит на охоте, писал этот автор92. Еще более прямо высказывался Бернар Сэссе, епископ Памье, которому пришлось сурово поплатиться за свои слова. Как то было указано в доносе на него, епископ сравнивал короля с совой, которую птицы в древности избрали своим царем из за ее необычайной красоты, хотя на самом деле сова оказалась птицей совершенно никчемной. Епископ якобы утверждал далее: «таков и наш французский король, который красивее всех на свете, но только и умеет, что пялить на других глаза, как сова». И далее: «Хуже того: королевству французскому суждено пережить свое падение именно во время правления этого короля, поскольку он десятый по счету король со времен Гуго Капета» — так якобы говорил ему Людовик Святой, когда Сэссе был еще аббатом Памье93. Другие же современники Филиппа IV, напротив, его идеализировали. Гийом де Ногаре, чье возвышение и последовавшее благосостояние почти полностью зависели от королевской милости, выступил на заседании суда, посвященного расследованию преступлений Бонифация VIII и состоявшегося уже после кончины последнего, с таким панегириком королю:
Господин наш король — прямой потомок французских монархов, которые начиная с далекого предка господина нашего короля Пипина Короткого все были людьми богобоязненными, пламенными и стойкими защитниками истинной веры и Святой матери церкви. Они изгнали из ее лона множество вероотступников, однако более других отличился в защите веры и Господа наш государь. Он всегда был строг и целомудрен — как до брака, так и вступив в него — и всегда отличался особой скромностью и сдержанностью как в облике своем, так и в речах, ничем не проявляя ни гнева своего, ни неприязни к кому либо, и всех любил. Он — воплощение милосердия, доброты, сострадания и благочестия, истинно верующий христианин. Он строит храмы Божий, он добродетелен и прекрасен ликом, он великодушен и добр даже к своим врагам, когда им приходится предстать перед ним, и это его руками Господь творит настоящие чудеса, исцеляя больных94.
Современная же точка зрения по поводу Филиппа IV примерно такова: этот монарх был центральной контролирующей и управляющей силой в королевстве, организатором его внешней и внутренней политики, внимательнейшим образом следившим за исполнением своих указов, так что он никак не может рассматриваться как бесполезная и безликая фигура, «лицо» которой составляют его министры, заправляющие всем. Ближайших помощников он выбирал себе сам, и за все годы его правления ни один из них не играл в делах Филиппа первую скрипку, подменяя его самого95. Пресловутое «равнодушие» и некую отчужденность Филиппа IV молено, видимо, воспринимать как умышленную попытку соответствовать облику «христианнейшего» короля, каковым считался его дед, любимый в народе.

К 1285 г. могущество этого представителя Капетин гов стало очевидным: было обеспечено всеобщее признание его верховным сувереном всей Франции и поддержка церкви, возвышавшая его практически до уровня первосвященника, и, наконец, он безусловно являлся потомком знатнейшего древнего рода законных правителей Франции. Однако же уязвимость подобного наследства проявилась лишь с течением времени. Четыре крупных феодальных владения не входили в состав королевского домена, и каждый из них представлял отдельную с ложную проблему, что отнюдь не способствовало процессу централизации Французского государства, столь успешно начатому Филиппом II и Людовиком IX. Это были Фландрия, Аквитания вместе с Гасконью, Бретань и Бургундия. Особое положение двух последних оказалось связанным с весьма яркими событиями XIV и XV вв., однако и Фландрия, и Аквитания с Гасконью также причинили французской монархии немало беспокойства.

Особый статус герцогства Аквитании был закреплен Парижским договором (1259) между Людовиком IX и Генрихом III Английским. Генрих III отказывался от претензий Плантагенетов на утраченные территории бывшей Анжуйской державы, однако договор подтвердил его права на это владение как герцога Гасконского, вассала короля Франции. Французской монархии всегда хотелось покорить Аквитанию, как и уже присоединенные к королевскому домену территории, или же, по крайней мере, сделать ее более послушной центральной власти. Возможности для этого предоставлялись достаточно часто, ибо, согласно сеньориальному праву, аквитанские вассалы английского короля имели право обращаться с жалобами в королевский суд, т. е. в Парижский парламент, если считали, что с ними обошлись несправедливо. Однако в данном случае французское вмешательство в подобные споры имело куда более серьезные последствия, чем в большинстве других феодальных владений, ибо создавалась конфликтная ситуация не просто с герцогом Аквитанским, но с королем Англии, который мог мобилизовать не только ресурсы этого герцогства, но и прочих своих владений, а также обратиться к союзникам среди других государств Европы. В 1295 г. латентная форма соперничества, порожденная необычным статусом данных земель, вылилась в яростное морское сражение между Аквитанией и Нормандией. Реакция была обычной для сеньориального права. Филипп IV приказал Эдуарду I — как сеньор своему вассалу — предстать перед парламентом. Короля в суде представлял его брат, Эдмунд Ланкастер. Было решено передать основные крепости герцогства Аквитания под контроль представителей французского короля на сорокадневный период, в течение которого будет длиться судебное расследование. Однако представители французской монархии спровоцировали конфликт — в полном соответствии с методами феодальной захватнической политики, столь характерной для Капетингов, — тем, что явно не спешили возвращать крепости их прежним владельцам. Разразилась война. В 1294 1296 гг. королевские войска захватили большую часть Гаскони, а на следующий год даже собрали флот для вторжения в Англию. И, хотя в 1298 г. по инициативе папы Бонифация VIII было заключено перемирие и шли переговоры о браке <Маргарита, сестра Филиппа, вышла замуж за Эдуарда I, а Изабелла, дочь Филиппа, — за Эдуарда II.>, основные проблемы оставались нерешенными96.

В этот период король Эдуард I был серьезно озабочен собственными проблемами — с Уэльсом и Шотландией — а потому весьма рассчитывал на субсидии со стороны своих «континентальных» союзников, наиболее важным из которых был Ги де Дампьер, граф Фландрии. Основная власть во Фландрии принадлежала крупным феодалам, однако там имелись уже и крупные города, обязанные своим благополучием текстильной промышленности, которая бурно развивалась за счет английской шерсти. Власть в городах оспаривали городской патрициат и ремесленные цехи, и, желая прибрать к рукам эти города, французская монархия обязана была принимать во внимание все факторы. Французы яростно настаивали на своих правах, поскольку граф Фландрии был вассалом французского короля, и ввели жестокие налоги. Пятидесятая часть общего годового налога, которую должны были уплатить дополнительно города Фландрии для поддержки военных действий против Англии, оказалась столь тяжким бременем, что это подтолкнуло графа Фландрии к союзу с Англией. Тут же последовал ответный удар со стороны Франции — она ввела войска на территорию Фландрии и в 1297 г. одержала над ней победу. Когда король Эдуард в 1298 г. заключил с французами мир, Ги де Дампьер оказался в изоляции. К 1300 г. французы легко сумели захватить главные города графства, и дело шло к аннексии Фландрии. Однако граф по традиции обратился за поддержкой непосредственно к городским ремесленникам, ибо городской патрициат, т.е. правящая верхушка городов, всегда был отчетливо профранцузским. Попытки французских оккупационных сил собрать дополнительные налоги с городских общин лишь обострили конфликт — патрициат городов перенес всю тяжесть новых поборов на ремесленников. Результатом явилось восстание в Брюгге, начавшееся 18 мая 1302 г. и известное как «Брюггская заутреня», во время которого погибло множество французов. Это восстание послужило началом затяжной и дорогостоящей войны против французского господства во Фландрии. В июле 1302 г. сильное французское войско было разбито фламандцами при Кур тре, где погиб Пьер Флот. Франция так и не смогла оправиться от этого серьезного поражения, хотя в Мон ан Пе вель в августе 1304 г. фламандцы были вынуждены отступить и заключить в Ати сюр Орж мирный договор. Формально условия договора были весьма жесткими: прекращение сопротивления городов, выплата графом Фландрии огромной контрибуции, отправка жителей Брюгге в искупительное паломничество — однако этот договор так никогда и не был до конца воплощен в жизнь, потому что у французской монархии не хватало сил для решающего удара. Несмотря на то что несколько фламандских городов были оккупированы французами в качестве гарантии выполнения условий договора, несмотря на переговоры в Турне в 1311 г., несмотря на аннексию Дуэ, Бетюна и Лилля и присоединение их к королевскому домену, Фландрию не удалось окончательно покорить, и эта проблема еще долго продолжала тревожить преемников Филиппа IV97.

Существование аквитанской и фландрской проблем влекло за собой неслыханные расходы, к которым французская монархия XIII в. готова не была. Положение дел с самого начала осложнялось оставшимися от предыдущего монарха, Филиппа III, долгами, образовавшимся в результате необдуманно предпринятого крестового похода против Арагона, стоившего не менее полутора миллионов турских ливров98. То, что прежде было всего лишь насильственным применением сеньориального права — которое к тому же часто применялось не полностью и с известными уступками, — теперь грозило крупномасштабными и затяжными войнами, которые опять таки требовали денег. В течение всего правления Филиппа IV основные проблемы коренились именно в финансовой слабости государства. Французская монархия не получала достаточно регулярных денежных поступлений в виде налогов, чтобы содержать постоянную армию, и вынуждена была довольствоваться отдельными выплатами, полагавшимися в чрезвычайных обстоятельствах, и феодальным войском, имевшим сомнительную ценность и малопригодным для ведения войны в сложившихся условиях. Кроме того, хотя Филипп IV и создал общегосударственный аппарат управления, в котором произошло уже определенное разделение функций, если сравнивать с первыми успехами Капетингов в этой области, и были созданы две палаты — Денежная палата (Chambre aux Deniers) и Счетная палата (Chambre des Comptes), ведавшая доходами казны, однако процесс этот был еще далек от завершения. В то же аремя численность находившихся на жалованье чиновников, служивших в аппарате управления, была недостаточной, а в их отношении к делу отсутствовала объективность, свойственная современной гражданской службе. Именно с этими, ярко проявившимися в период правления Филиппа IV, недостатками государственной власти в первую очередь связаны насилие и раскол, характерные для этого времени и порожденные многочисленными попытками короля Франции подчинить себе Фландрию и Аквитанию. Среди прочих жертв французской монархии, метавшейся в поисках решения всех этих проблем, оказались и тамплиеры. Нападки на орден тамплиеров должны рассматриваться в контексте тех методов, какими пользовались французское государство в попытке как то разрешить острейшие финансовые трудности.

Помимо средств, получаемых со своего домена, король имел право на платежи вассалов по случаю посвящения в рыцари старшего королевского сына и замужества старшей королевской дочери, что и было ему выплачено соответственно в 1313 и в 1308 гг., однако подобные выплаты вряд ли способны были покрыть расходы на затянувшуюся войну. Необходимо было найти новую, более общую и регулярную форму взимания налогов. Древняя повинность всех мужчин защищать, в случае призыва на службу, свое королевство, сперва представлялась весьма многообещающим условием для регулярных поборов на оборону государства. Серьезная попытка действительно собрать подобный налог была предпринята в 1295 1300 гг., а также в следующие пять лет, однако результаты оказались неутешительными. Сперва пытались делать .эти поборы в виде некоего общего налога в размере одной сотой или одной пятидесятой части дохода или капитала. Однако сопротивление этому нововведению было упорным, и налог выплачивался нерегулярно. Чиновники часто были вынуждены заключать сделки с местными властями, а порой и довольствоваться суммами значительно меньшими, чем запрошенные сначала, желая побыстрее получить хоть какие то деньги, ибо в разгар очередной военной кампании промедление могло грозить серьезной опасностью. Начиная с 1300 г. чиновники вынуждены были окончательно признать, что выплата общего налога заменяет военную службу, и в таких случаях более не пытались собрать еще и военную подать. Но даже и при этом пилюлю, т. е. требование об уплате налога, приходилось немного «подсластить» — особенно когда сборщики налогов имели дело со знатью. Кое кто из крупных феодалов имел право собирать собственное войско и посылать его в королевскую армию, и после того, как чиновники сообщали им, какой налог они должны уплатить государству, феодалы собирали его со своих подданных в больших размерах и, разумеется, не без выгоды для собственного кармана. Переговоры с отдельными феодалами или с собраниями нотаблей часто были связаны с целым рядом уступок — подтверждением старинных привилегий, обещанием освободить от всех прочих поборов или насильственных займов, а также особым запретом на поборы в случае заключения мира. При Филиппе IV схема сбора общего налога все еще была неразрывно связана с той или иной конкретной войной или военной кампанией; чиновникам не удавалось обеспечить регулярные поступления в годовой бюджет безотносительно к состоянию государства в данный момент. Ярким свидетельством этих неудач служит тот факт, что после 1305 г. государственные чиновники старались избегать дополнительных поборов и вплоть до 1313 г. собирали с мирян только два основных вида налогов99.

Однако же им не было никакого дела до тех, кто стоял на самой нижней ступени социальной иерархии, и насилие со стороны сборщиков налогов, а также привлечение простых людей в суд были явлениями повсеместными. Особенно это было характерно для южных районов Франции, в XIII в. присоединенных к ней силой и считавшихся «зараженными ересью». Существуют записи целой серии жалоб, поданных в королевский суд девятью общинами графства Тулуза в 1298 г., по поводу насильственных денежных поборов, взимавшихся с населения королевскими чиновниками, в частности Пьером де Латийи и королевским сержантом Раулем де Брейи, в 1297 г.100. Весьма типична история с селением Лорак, община которого насчитывала не более пятисот человек, расположенного неподалеку от Кастельнодари в теперешнем департаменте Од. Однажды осенью 1297 г., во вторник, двое агентов Латийи и Брейи, нотариус Раймон Дюран и некто, известный под именем Симоне, явились в это селение с отрядом из двух дюжин вооруженных людей, чтобы собрать налоги, которые, по их утверждениям, община задолжала в королевскую казну. Прибывшие взялись за дело, «засучив рукава»: они грабили дома, унося даже одежду и постельное белье, а порой и выбрасывая хозяев дома на улицу, запирая двери и забирая себе ключи. Согласно показаниям свидетелей из этой деревни, они затем созвали пятьдесят или шестьдесят наиболее уважаемых членов общины на постоялом дворе и объяснили им, какую сумму необходимо собрать. Одного человека, который отказался идти на это собрание, погнали туда пинками. Затем консулов и нотаблей заставили следовать в Тулузу для встречи с Латийи и Брейи, однако там их встретил другой королевский чиновник, Гийом де Годье, заявивший, что они не смогут покинуть город, пока не дадут согласие собрать требуемую сумму. Через некоторое время они сдались, согласившись выплатить огромную для такой маленькой общины сумму — 25 000 тулузских су — в течение ближайших пяти лет или же 30 000 тулузских су (т. е. 3 000 турских ливров) в течение ближайших десяти лет. Теперь требовалось, чтобы достигнутое соглашение было одобрено всей общиной, и двумя неделями позже Дюран среди бела дня со своим отрядом снова явился в селение Лорак и велел главам семейств — всего от 150 до 300 человек — собраться в том помещении, где подавались жалобы для рассмотрения в королевском суде. Когда Дюран сообщил жителям, что представители общины согласились с требованиями чиновников, толпа долго роитала, а потом единодушно выразила нежелание платить. Тогда Дюран запер собравшихся в этом помещении и у обоих выходов поставил вооруженную охрану. Люди просидели взаперти до утра, а утром Дюран заявил им, что они не выйдут на свободу, пока не подтвердят достигнутое соглашение. Этим он, видимо, сломил сопротивление селян, и каждый из них по очереди, проходя мимо Дюрана, клялся на Библии, что поддержит грабительское соглашение.

Однако не успели еще сборщики налогов завершить дела в Лораке, как люди Дюрана снова заявились туда и приезжали два раза подряд. В первый свой приезд они потребовали 37,5 ливров, чтобы «возместить убытки» Дюрану и его бандитам, а когда жители эту сумму уплатить отказались, старейшин и еще восемь человек из деревни схватили и увезли в поместье Дюрана, где им опять стали угрожать. Затем Дюран «любезно» сообщил, что если они не в состоянии заплатить, то его зять может одолжить им эту сумму. Зятем его был агент одного тулузско го ростовщика, который потребовал с них 15 ливров в качестве процента за предоставление искомых 37,5 ливров. Во второй раз отряд Дюрана явился в деревню, чтобы забрать первый взнос в счет общего налога с деревни. Община уплатить эту сумму не могла, и была приведена в действие обычная процедура конфискации движимого имущества, зерна, скота и птицы.

Жалобы общины Лорак и еще восьми других общин оказались столь вопиющими, что в 1298 г. было проведено расследование, но, судя по выступлениям адвокатов, Латийи и Брейи и не подумали раскаиваться в содеянном, ибо в суде было заявлено, что если конфискация имущества и имела место, то она была оправданна, поскольку подобные действия предписывает «закон и местный обычай», когда должники короля отказываются платить налог. Однако же консулы согласились платить, попросив «не применять угрозы или насилие», а главы семейств если и были задержаны на какое то время, то «не более чем на час», и сделано это было по просьбе консулов, «потому что община не понимала, что эта подать (taille) собирается в счет общего налога». Чиновники и легисты, присутствовавшие при встрече с представителями общины Ло рак в Тулузе, показали, что те имели, расставшись со сборщиками налогов, очень довольный вид и горячо их благодарили. Один чиновник сказал даже, что лица у селян были радостные, потому что они первыми в тулузс ком графстве уплатили общий налог. Это странно противоречит показаниям свидетеля из Лорака, который заявил, что «при сборе налога некоторые жители даже плакали от горя и отчаяния»101. Таким образом, данное расследование, видимо, имело результатом лишь усиление жестокого гнета в этих областях страны и весьма мало сказалось на количестве собираемых в виде налога денег, да и ни Латийи, ни Брейи, похоже, никакого наказания не понесли; можно полагать, что в 1303 г. на юге Франции очередные денежные поборы осуществлялись уже несколько иначе и на иных основаниях102.

Вторым вполне реальным и часто используемым способом изъятия денег было настойчивое преследование какой нибудь одной социальной группы. Так, при Филиппе IV Красивом весьма сильно пострадало духовенство , которое платило либо десятую часть всех своих доходов, либо аннаты, либо и то и другое, причем за период 1285 1314 гг. поборы взимались 24 раза. В соотношении со своей численностью духовенство выплачивало Филиппу на ведение его войн гораздо больше любой другой социальной группы103. Срочность и жесткость мер, предпринятых Филиппом против Бонифация VIII, особенно очевидны, если взглянуть на них под этим углом зрения. Истоки желания получать как можно больше фиксированных налогов со служителей церкви кроются во временах крестовых походов, ибо сменявшие друг друга папы всегда заставляли духовенство платить Риму дополнительные, мирские, налоги помимо десятины, чтобы финансировать эти экспедиции, и вскоре монархи тоже, естественно, начали взимать эти налоги напрямую. Папство, таким образом, само проложило путь к незаконному присвоению светской властью доходов Святой церкви. В 1215 г. Латеранс кий собор позволил королю взимать налог с духовенства при условии, что сперва на то будет получено дозволение папы, и эту формальность твердо соблюдали Людовик IX и Филипп III.

При Филиппе IV сбор налогов осуществлялся все более и более произвольно, поскольку потребность в денежных средствах стала поистине отчаянной. Часто поступали горькие жалобы на те методы, которыми пользовались королевские чиновники104. В 1295 г. Гийом Ле Мэр, епископ Анжера (Анже), жаловался на проведение судебных санкций в отношении новой собственности, приобретенной церковью. Епископ называл королевских чиновников «дьявольскими прихвостнями», которые отбирают и старое, и новое, утверждая, что все это новое. «Как в эти времена угнетают и терзают Святую церковь, поистине обдирают ее как липку, особенно когда церковью приобретается что то новое, я просто не в силах описать. Для этого не хватит ни мудрости Соломона, ни красноречия Демосфена, самого искусного из ораторов». Еще одним беззаконием было присвоение королем доходов с вакантных церковных должностей. Король имел право на доходы с некоторых епархий, пока туда не назначен новый епископ, однако же королевские чиновники, похоже, довели это право до полного беспредела. Гийом Ле Мэр приводит в пример епархии Тура и Анжера, куда специально доставили плотников и дровосеков, чтобы вырубить ценнейшие лЛа, принадлежавшие этим епархиям, «чтобы все было приведено в негодность еще до выборов епископа» 105.

Ситуация не улучшилась и к 1299 г.; Гийом снова с возмущением пишет о насильственном сборе церковной десятины. Королевские сержанты «с отрядами вооруженных людей врывались в аббатства и дома каноников и прочих служителей церкви, ломая в них двери, лезли в погреба, вскрывали сундуки и амбары, хватали все, что могли найти, и уносили с собой, а потом продавали все это с большой выгодой для себя на ярмарках, чтобы немедленно получить деньги». Они отбирали у церковников лошадей, даже если приходилось при этом буквально выдергивать человека из седла.
Недавно в Анжере имел место следующий случай: некий настоятель церкви, капеллан епископа Анжера, и его служка, следуя в резиденцию епископа Анжера по делу, спешились, но едва успели вынуть ноги из стремян, как сержанты короля оказались тут как тут и, по словам несчастных, мгновенно отняли у них лошадей и увели с собой.
И только крупное денежное вознаграждение смогло заставить похитителей вернуть лошадей, причем помимо вознаграждения полагалось уплатить еще 10 су издержек.
Однако эти люди не удовлетворились подобными незаконными поборами и через несколько дней нагло ворвались в дом настоятеля, забрав все его книги. Все эти поступки были в высшей степени незаконны, ибо настоятель этот вообще не должен был платить десятину, поскольку в прошлом году, за который с него потребовали две десятины, его бенефиций был освобожден ввиду смерти его бывшего владельца, и по этому поводу имелось соглашение со сборщиками налогов для господина нашего короля относительно аннатов с данного бенефиция.
Чтобы выручить книги, настоятелю пришлось уплатить сборщикам штраф в 110 ливров106.

Очевидно, предпринимались все же некоторые попытки обуздать королевских чиновников. В 1299 г. в ответ на жалобы от архиепископа Тура король приказал своим бальи в Туре и Котантене умерить пыл.
Если же по приказу нашей курии владения кого либо из прелатов подлежат конфискации, то вам следует удовлетвориться конфискацией одного поместья и еще небольшой частью другого, если не получите от нас приказа увеличить размеры конфисдельца или его упорного неподчинения. Однако же полностью конфисковать все земельные владения прелата вы не имеете права, за исключением тех случаев, когда на то особым образом будет указано в наших письмах, или же в случае крайней необходимости107.
Можно легко обмануться, приняв это за практический совет, тогда как перед нами, скорее, указание на превышение законных полномочий.

В 1303 1304 гг. чиновничьи методы сбора налогов наконец вызвали мощное сопротивление духовенства, которое чувствовало себя достаточно сильным, чтобы выдвинуть ряд условий. Эти условия можно отнести к первым проявлением движения «за конституционность». Совет Буржа в 1304 г. проголосовал за то, чтобы церковная десятина выплачивалась на следующих условиях: ее должны собирать представители духовенства; следует восстановить полноценную монету после бесконечной «порчи денег», имевшей место в течение всех последних лет; к церковной юрисдикции должны относиться с уважением; Святой церкви следует разрешить приобретать новую собственность; необходимо подтвердить привилегии церкви Буржа и, наконец, следует возвратить незаконно изъятые церковные владения и доходы некоторых церквей данной провинции108. Трудно сказать, насколько сильно это постановление могло бы воспрепятствовать государству регулярно собирать церковную десятину — во всяком случае, этот ежегодный налог выплачивался постоянно в течение всего периода правления Филиппа IV. Пик сопротивления духовенства пришелся, видимо, на 1305 г., и оба папы — и Бенедикт XI, и Климент V — оказались вполне сговорчивыми, предоставив королю возможность собирать церковную десятину, однако же именно протест духовенства и заставил государство искать иные, дополнительные, источники дохода.

Тем не менее, духовенство продолжало считать, что его ограбили, а затем значительное число жалоб от священников поступило во время Вьенского собора в 1311 1312 гг. Настоятель монастыря Сен Пьер в епархии Тарб был не одинок, когда заявил, что сенешаль Бигорра, не имея возможности доказать, что доходы монастыря были от короля утаены, прислал вооруженный отряд из сорока человек, который поистине опустошил всю местность. Самого настоятеля поволокли пешим в Тарб, где он долгое время провел в тюрьме. Выйдя на свободу, он обнаружил, что церковная собственность по прежнему не возвращена, что монахи и послушники из монастыря изгнаны, что движимое имущество, включая священные сосуды, украдено, что лошади пасутся на территории, прилегающей к монастырю, и что церковные службы приостановлены109.

Совершенно очевидно — из общего отношения королевских чиновников к духовенству, — что король не прочь был применить силу в случае политической необходимости. Насильственный заем был явлением довольно частым, особенно во время войны с Англией в 1294 1297 гг. Как отдельные купцы, так и городские общины нередко оказывались перед подобной угрозой, и некоторые из них предпочитали сразу «принести в дар» меньшую сумму, но не давать взаймы, поскольку знали, что вряд ли когда либо этот долг будет им возвращен. Так поступил, например, богатый чиновник Жан Круассан, к которому Филипп IV в сентябре 1302 г. обратился с просьбой дать ему взаймы 300 турских ливров. Король начал свое письмо с объяснений, в какие расходы — «без счета и числа» — повергли его нужды королевства и какие он лично, исключительно в интересах государства, сделал огромные пожертвования. Круассан, таким образом, должен был ссудить королю крупную сумму «из любви и преданности своему королю и королевству», однако же в конце король добавлял, что если Круассан станет ему перечить, то навсегда навлечет на себя королевский гнев. Деньги следовало незамедлительно доставить в Лувр, ибо, как писал король, «нам доподлинно известно, что ты в состоянии сделать это, либо сам, либо с помощью твоих друзей»110. Посредством насильственных займов королевская казна в период правления Филиппа пополнилась 630 000 турских ливров111.

Существовали и другие, менее обильные источники дохода. Например, maltote, «дурной» налог, т. е. незаконное обложение налогом коммерческих сделок, что дало в казну королевства только в 1295 г. 16 000 турских ливров, полученных от ломбардских купцов, и доказало, что отлично может служить еще одним способом «вытряхивания» денег из городов. Некоторые виды деятельности, например ростовщичество, тоже были обложены налогом; продавались патенты на экспорт определенных товаров, а также в небольшом масштабе начиналась продажа «дворянских грамот». И все же пока что ни один из этих источников дохода не мог рассматриваться иначе как вспомогательный112. Дело в том, что регулярное налогообложение воспринималось в этот период как совершенно чуждое явление, ведь население по прежнему считало денежные поборы чем то исключительным, проводимым лишь в случае особой нужды, например непосредственной угрозы войны.

Потерпев неудачу в создании регулярной и повсеместной базы для сбора налогов, государство стало, как всегда, прибегать к временным уловкам. Изменения в монетной системе были слишком соблазнительны, чтобы сопротивляться этой идее. Французские короли унаследовали систему ливров, су и денье еще от Каролингов, и среди этих монет лишь денье или серебряный грош можно было считать настоящими, полноценными деньгами; ливры и су применяли, главным образом, лишь как счетные единицы. С конца XII в. итальянские города республики стали выпускать серебряный гроссо, или грош, который по стоимости был равен су, а с середины XIII в. — золотую монету, флорин, стоимостью в один фунт серебряных гроссов. Во франции в 1266 г. Людовик IX выпустил турский грош. Однако же соотношение реальных денег и счетных единиц фиксированным не было, и этим не преминул воспользоваться Филипп IV. В 1295 1306 гг. Филипп несколько раз менял всю денежную систему, то изменяя соотношение между счетными единицами и реальными монетами, то чеканя новые монеты и уменьшая содержание в монетах драгоценного металла. Серебряный турский грош, который должен был в 1303 г. равняться (по стоимости) 9 денье, а при Людовике IX стоил 12 денье или 1 су, в итоге стал стоить 2 су 2 денье (т. е. 26 денье)113. В мае 1295 г. в королевском ордонансе разъяснялось, что король вынужден был выпустить такие деньги, «в которых, возможно, несколько не хватает веса, не тот состав сплава и не полностью соблюдаются прочие условия, которые обычно соблюдали наши предшественники»114.

Монархия в качестве дебитора несомненно выигрывала, однако же в качестве сборщика налогов начала проигрывать. Турский грош, в 1295 году стоивший 1 су, к 1305 г. стал стоить 3 су115. Поэтому в июне 1306 г. король как ни в чем не бывало объявил, что возвращается к монетной системе Людовика Святого и что с 8 сентября ослабевший турский грош будет стоить столько, сколько ему полагается. Одним единственным ордонансом деньги, циркулирующие в королевстве, были обесценены на две трети. В Париже вспыхнули волнения. По словам хрониста Жана Сен Викторского, «жители Парижа, особенно бедняки и простолюдины, снимающие жилье, в результате утроения платы за него подняли бунт сперва против владельцев домов, а потом и против короля»116. По иронии судьбы король был вынужден искать убежища в замке тамплиеров в Париже, а шумевшая снаружи толпа отказывалась пропускать в замок провизию и предметы первой необходимости, а также никого туда не впускала и не выпускала, пока сам король не обратится к народу с объяснениями по поводу очередной «порчи денег». Однако Филипп, намереваясь тайно бежать из замка, отнюдь не собирался выступать перед разъяренной толпой. После тщетных попыток увидеть своего короля, восставшие обратили свой гнев против одного богатого парижанина по имени Этьен Барбетт, который, как считали бедняки, и посоветовал королю вернуться к полноценным деньгам. Они вломились в его дома и сожгли их, уничтожив все имущество. Королю удалось восстановить порядок только с помощью оружия; многие были убиты. Тех, кого сочли зачинщиками, арестовали и повесили в январе 1307г. Похоже, никто особо и не старался обеспечить восстановление справедливости, ибо главной целью было припугнуть восставших. Жан Сен Викторский лаконично комментирует эти события: «случайно повешены были и некоторые невиновные; остальные, не желая подвергать себя опасности, предпочли спасаться бегством»117. В провинциях тоже было неспокойно. В Шалоне вспышка волнений была спровоцирована «знатными и богатыми людьми», выступавшими против королевского ордонанса, предписывавшего возврат к «хорошим» деньгам. Местный прево и кое кто из королевских чиновников были окружены разъяренной толпой и вытерпели множество оскорблений словом и делом. В 1310 г. жителей Шалона обязали выплатить за непослушание огромный штраф — 2 000 турских ливров прево Жирару де Преслю и 10 000 турских ливров королю118. Однако, несмотря на подобные вспышки недовольства, государство продолжало менять стоимость монет по мере необходимости в течение еще нескольких лет после 1306 г. В 1311 г. стоимость парижского денье была удвоена; в 1313 м произошел еще один возврат к «хорошим» деньгам119. Однако, несмотря на массу проблем, вызванных падением стоимости денег, возврат к полноценным деньгам, тем не менее, был, видимо, ошибкой. В конце XIII в. стоимость драгоценных металлов была стабильно высокой, и любые последовательные попытки поддержать счетные единицы в нужном соотношении с драгоценными металлами по стандартам, установленным при Людовике IX в 1266 г., неизбежно привели бы к тому, что у короля иссякли бы всякие запасы этих металлов; необходимость найти новый источник пополнения казны, вполне возможно, и привела в скором времени к арестам тамплиеров, начавшимся в 1307 г.

Существовал и еще один метод добывания денег: выделить несколько богатых социальных групп, которые можно было бы обобрать, не вызывая общественного протеста. Одной из таких групп были «ломбардцы», купцы и банкиры из итальянских городов республик. Двое ломбардцев, Альбиццо и Муциатто Гвиди в 90 х годах XIII в. исполняли роль откупщиков налогов, уплачиваемых в королевскую казну, а также были королевскими казначеями в различные годы правления Филиппа IV. В 1294 г. они ссудили королю деньги на том условии, что им вернут долг после следующего сбора налога, а также обеспечили королю заем в 600 000 турских ливров у других итальянцев, проживавших на территории Франции; в 1297 г. они одолжили королю 200 000 турских ливров из собственных средств. Однако Филипп счел, что легче ограбить ломбардцев и забрать их имущество себе, чем поступить с ними по закону, благодаря чему он мог бы иметь стабильный, хотя и не столь впечатляющий, денежный доход. В 1291 г. были произведены массовые аресты ломбардцев, и в течение 90 х годов XIII в. отдельные их представители подверглись конфискации имущества, тяжким поборам или были изгнаны из французского королевства. С 1303 г. ломбардцев все реже и реже принимали на королевскую службу и, наконец, в 1311 г. все их товары и долговые обязательства были присвоены государством, а сами они арестованы120. В соответствии с королевским ордонансом от того же года, именно они послужили причиной того, что «жители королевства были ввергнуты в нищету ростовщиками лихоимцами, денежная система была разрушена, а королевские указы грубо нарушались»121. Пострадали и евреи. В 1295 г. евреев сенешальства Бокер силой заставили сдать свои «лихоимские» доходы и сообщить властям подробности своих финансовых сделок122. Финансовое могущество евреев, однако, уже на протяжении жизни целого поколения было не тем, что прежде, поскольку банкиры христиане прибрали к рукам многие из их прежних функций. Начиная с 22 июля 1306 г. шли аресты евреев, их собственность экспроприировалась, а сами они высылались из королевства123.

Положение тамплиеров имело определенное сходство с положением некоторых других, в том числе и названных выше, групп населения. Члены ордена не были популярны в народе; в большинстве своем они были богаты и еще теснее связаны с государственным аппаратом управления, чем даже ломбардцы или евреи. С начала XIII в. французские тамплиеры часто выполняли функции королевских банкиров, тесно сотрудничая с бальи и сенешалями. Почти столетие казначей парижского Тампля практически являлся и казначеем королевского домена. В королевских счетах за 1202 г. Тампль представлен как центральное хранилище, куда помещались дополнительные денежные поступления, полученные из округов и ба льяжей; он же оплачивал расходы, которые не удалось покрыть местным чиновникам. При Людовике Святом королевская казна содержалась в Тампле. Записи королевского камергера Жана Сарразена отражают постоянное движение средств из казны Тампля в различные службы королевского двора. Лишь за период с февраля 1256 г. по ноябрь 1257 г. Жан Сарразен получил из Тампля более 84 000 парижских ливров124.

Однако в первую половину правления Филиппа IV роль тамплиеров в руководстве государственными делами значительно снизилась. Филипп III уже пытался в свое время — хотя и безуспешно — остановить процесс приобретения тамплиерами собственности по закладным; Филипп Красивый стремился усилить этот запрет, конфискуя собственность, приобретенную орденом после того, как Людовик IX подтвердил владения ордена в 1258 г.125. Вряд ли тамплиеры тогда подвергались каким то особым гонениям; другие церковные организации столкнулись в эти годы с аналогичными проблемами. Однако орден тамплиеров действительно утратил доминирующую позицию в королевских административно финансовых кругах, ибо в 1292 1295 гг. основная часть королевской казны была переведена в Лувр — возможно, то была одна из составляющих общего процесса реорганизации органов управления. Но в целом монархия пока что продолжала пользоваться услугами тамплиеров, наделив их, правда, несколько меньшими финансовыми полномочиями, и во время финансового кризиса, последовавшего за поражением при Куртре в 1302 г., тамплиеры снова взяли на себя роль королевских банкиров. В июле 1303 г. генеральный досмотрщик ордена Гуго де Пейро получил приказ собрать для короля военный налог со всех округов, за исключением сенешальств Тулузы и Руэрга (Руарга)126. Де Пейро был и в числе тех, кто поддержал французскую монархию в борьбе против Бонифация VIII в июне 1303 г., так что в июне 1304 г. король в целом подтвердил права тамплиеров на их владения во Франции127. Орден сохранил за собой активную роль в королевской финансовой политике вплоть до 1306 г., поскольку 6 ноября король поручил тамплиерам выплатить жалованье некоторым наемным солдатам, участвовавших в войне с Фландрией128. Французская монархия в этот период занималась упорядочиванием функций государственного аппарата, и те перемены, которые ощутили на себе тамплиеры в качестве королевских банкиров, в значительной степени явились результатом этого процесса. В тот же период было достигнуто и значительно большее разграничение обязанностей в судебных и административных органах и в королевской канцелярии129. Несмотря на трудности, связанные с претворением в жизнь его политики, права Филиппа IV практически ничем не были ограничены. Шесть раз с 1290 г. по 1314 г. король созывал представителей трех основных сословий королевства — Генеральные штаты130. Члены этого общегосударственного сословного представительства не имели права оспаривать политику, представляемую им советниками короля: король использовал Генеральные штаты как механизм для внедрения своих идей в массы и как выражение единства французского народа в глазах иностранцев, когда, например, ему бросали вызов Бонифаций VIII, фламандцы или тамплиеры. На самом деле в годы его правления Генеральные штаты созывались вовсе не по воле французского народа, который предпочитал решать свои проблемы на местном уровне, но по воле самой монархии, которая видела в них потенциальное средство для централизации государства. Подданные короля и сами часто проявляли неповиновение, когда король приказывал им явиться на заседание Генеральных штатов, и даже, блюдя собственные интересы, порой опасались скомпрометировать себя присутствием на подобных заседаниях и участием в королевской политике, которой, возможно, вынуждены будут выразить поддержку еще и в письменной форме. В особенно затруднительном положении на заседаниях Генеральных штатов 1302 1303 гг. оказалось духовенство, поскольку собрания эти были направлены почти исключительно против Бонифация VIII. Естественная реакция духовенства — нежелание присутствовать на подобных ассамблеях, однако об этой уловке было хорошо известно французским властям, а потому в приглашениях на заседания 1303 г., отправленных в декабре 1302 г., было специально подчеркнуто, что названные поименно священнослужители непременно обязаны «явиться лично, отставив все и всяческие извинительные предлоги»131. Приглашения, последовавшие в июне 1303 г , также носили совершенно безусловный характер. Во вполне типичном для своего времени указе король заявил духовенству Руэрга, что не сможет считать своими верными подданными и союзниками тех, кто лично не поддержит его на предстоящих заседаниях. Если указанные лица не отправятся в Париж в течение восьми дней со дня получения приказа, то королевские чиновники получают право конфисковать у них всю мирскую собственность132. Те клирики, у которых действительно была уважительная причина для неявки на ассамблею, поспешили принести свои извинения. Драгон, настоятель бенедиктинского монастыря Орийяк в Оверни, не мог приехать, поскольку лежал в замке Бовуар со сломанной ногой, однако он так сильно опасался, что его извинениям не поверят, что призвал к себе бальи Оверни, чтобы тот засвидетельствовал его недуг, а также попросил двух врачей и хирурга поклясться, что из за перелома он должен оставаться в постели еще по крайней мере месяц. Другой аббат, Пари, цистерцианец из Лонгэ (Верхняя Марна), был настолько встревожен полученным приказом, что пустился в путь, несмотря на то что ему было без малого восемьдесят лет, однако, достигнув Труа, все же сдался и послал вместо себя своего поверенного133.

Претензии французской монархии подкреплялись и многочисленными теориями. «Божественная» сущность королевской власти и нежелание признавать над собой какую бы то ни было иную светскую власть обеспечивали прочный фундамент для развития и упрочения идей Ка петингов о своем верховном суверенитете; идеи эти еще более укрепились во время разногласий с папой Бонифацием VIII. Большую часть написанных в этот период литературных произведений представляли собой анонимные памфлеты, почти наверняка инспирированные самой монархией134, однако значительно более яркий трактат был написан в конце 1302 г. доминиканцем Жаном Парижским, который отрицал вторичный, подчиненный характер светской власти, что являлось основой всех представлений папских реформистов. Для Жана Парижского монархия оыла «государством безупречного сообщества, руководимого во имя всеобщего блага одним человеком». Он заострил свою мысль, последовательно раскрыв каждую из частей этого определения. Под «государством» понимался особый вид управления страной. «Сообщество» прибавлялось, чтобы отличать эту форму правления от тех, при которых каждый управляет сам собою, руководствуясь либо инстинктом, как в стае диких зверей, либо рассудком, как те, кто решил вести одинокую жизнь отшельника. «Безупречное» означало «самодостаточное» и, разумеется, полностью должно было отличаться от понятия «семейное», ибо семья недолговечна и в отличие от сообщества способна поддерживать свое существование лишь в течение недолгого времени. Выражение «во имя всеобщего блага» призвано подчеркнуть отличие этого типа государственного правления от олигархии, тирании и демократии, при которых, особенно в случае тирании, правитель заинтересован лишь в собственном благополучии. «Один человек», т. е. монарх; слово «один» определяло здесь то, что монархия, с одной стороны, сильно отличается от правления аристократии или от правления «лучших», получивших власть благодаря своим достоинствам, а с другой — от того, что Жан Парижский называет «по ликратией», т. е. властью народа, осуществляемой с помощью плебисцита. «Ибо тот не король, кто не правит один, как сказал Господь наш устами пророка Иезекииля: „А раб мой Давид будет Царем над ними и Пастырем всех их…"» (Иез., 37:24). Функция духовенства, по мнению Жана Парижского, заключалась в ином: духовная сила была дана служителям церкви Иисусом Христом во имя отправления церковных таинств. Ибо невозможно достичь высшей цели — бессмертия, к которому человек просто обязан стремиться, — благодаря лишь своей человеческой природе, а потому руководство в этой сфере не может принадлежать королю, чья святая обязанность —забота о государстве и делах мирских. Здесь налицо отчетливое разделение функций и представлений по дуалистическому принципу, согласно которому королевская власть — дар Божий, ибо существовала задолго до обретения власти папами римскими; и действительно, короли во Франции существовали задолго до появления там христиан. «И уж совершенно нелепо было бы утверждать, что королевская власть сперва дана Господом Богом, а потом — папой римским»135. Таким образом, Филипп IV и его помощники, как и он сам являвшиеся частью указанного сообщества, просто обязаны были вносить посильный вклад в благосостояние всего сообщества в целом; подобную идею удобно было поддерживать с помощью традиционных средневековых концепций естественного происхождения человеческого общества, однако теперь понятие сообщества относили уже не к всему христианскому миру в целом, но к сообществу «избранных» под водительством «христианнейшего короля» Франции136.

Таким образом, весьма свободный прежде союз светских и церковных феодалов как бы «сшивался» в единое целое, сплачивался французским государством под управлением монарха. Однако же — и это вполне типично для двойственной природы французской монархии — непохоже, чтобы жители этого королевства имели отчетливое представление о том, каково оно с точки зрения конкретных географических понятий. Границ в современном понимании этого слова — т. е. конкретных пределов государств, линий на местности между двумя различными территориальными владениями — в XIV в. еще не существовало137. Подобная расплывчатость понятий делала все более и более настоятельной необходимость обретения французской монархией должного места и должного уважения. Это ясно отражено в концепции Филиппа IV относительно собственной роли как монарха: королевская власть — это, прежде всего, ответственность, возложенная на него Господом подобно тому, как возложена она была и на его знаменитого деда. Тем самым король как бы вознесен над всеми прочими людьми, каково бы ни было их социальное положение, сколь бы влиятельную роль они ни играли в королевском совете, что и символизирует канонизация Людовика IX в 1297 г.
***
К 1307 г. Филипп IV успел уже перепробовать практически все финансовые средства и уловки, известные средневековым правителям, однако достигнуть финансовой стабильности в государстве ему так и не удалось. Это было тем более огорчительно, что затяжной конфликт с папой Бонифацием VIII в эти годы неоднократно и ярко продемонстрировал всему населению Франции неоспоримое могущество монархии Капетингов. Избрание Бертрана де Гота, казалось, подтвердило победу короля над папством, ибо Климент V выглядел весьма бледно в череде крупных личностей, занимавших папский престол после Гильдебранда, хотя к нему обратились за помощью и поддержкой тамплиеры. Однако закат движения крестоносцев, что так ясно доказала неудачная попытка христианского Запада организовать новый крестовый поход в ответ на неудачи 1291 г., означал и падение роли и значения ордена, делая его уязвимым для критики и всевозможных нападок. Впрочем, к нападкам членам ордена было не привыкать, и пока они в состоянии были активно подкреплять делами организацию очередного крестового похода, критика их по крайней мере была достаточно сдержанной. Таким образом, потенциальные источники конфликта становятся совершенно ясны. Французской монархии нужна была звонкая монета, особенно из за возврата к «хорошим» деньгам в 1306г. Папство же, хотя и являлось по прежнему одним из основных элементов политической структуры и духовной жизни христианских государств Запада, при Клименте V, похоже, превратилось в весьма податливый, послушный инструмент в руках светских властей, тогда как орден тамплиеров, тесно связанный как с монархией, так и с папством, видимо, уже пережил период своей наивысшей полезности для них обоих.

В то же время под рукой оказалось средство для окончательного уничтожения и разграбления ордена — Святая инквизиция, созданная и поддерживаемая папством, однако во Франции находившаяся под контролем монархии. Распространение ересей и борьба с ними — одно из основных явлений XIII в., так что трансформация непопулярности тамплиеров в их «еретическую греховность» была задачей нетрудной для прекрасно обученных советников и легистов Филиппа Красивого. Следствие по «делу» тамплиеров было начато на стыке всех перечисленных выше обстоятельств.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации