Акимова Л.И., Дмитриева Н.А. Античное искусство - файл n1.doc

приобрести
Акимова Л.И., Дмитриева Н.А. Античное искусство
скачать (587 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc587kb.20.09.2012 01:14скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6
Введение
От времени расцвета древнегреческого искусства нас отделяют две с поло­виной тысячи лет. Все в мире с тех пор неузнаваемо изменилось. Но сила и слава античного искусства оказа­лась вечной. Ника Самофракийская доныне победно трубит в свой утра­ченный рог, и никакие бури столетий не могут заглушить беззвучного шума ее мраморных крыльев. Античность осталась вечной школой художников. Когда начинающий художник прихо­дит в классы, ему дают рисовать торс Геракла, голову Антиноя. Когда пе­риод ученичества остается позади, зрелый мастер снова и снова обра­щается к образам античности, разга­дывая тайну их гармонии и жизни.

Посмотрим на карту мира. Нас уди­вит, какой небольшой по размерам была великая колыбель европейской культуры — Древняя Греция. Это клочок земли в бассейне Средиземноморья: южная часть Балканского полуострова, острова Эгейского моря и узкая полоса малоазийского побе­режья. Все население Афинского по­лиса — самого сильного греческого государства и главного очага антич­ной культуры — не превышало, веро­ятно, двухсот — трехсот тысяч чело­век; по нашим современным масшта­бам, совсем мало. Несравнимо с со­временностью было и производство: мелкие ремесленные мастерские, где трудились вручную, топором, пилой и молотом, не зная никаких машин, сами хозяева и их «одушевленные орудия» — рабы. И в этом маленьком, казалось бы, примитивном мирке ро­дилась и расцвела гигантская духов­ная культура, не состарившаяся даже через тысячелетия! Не чудо ли это? Некоторые ученые действительно употребляли выражение «греческое чудо».

Крито-микенская культура



Однако чудо — это нечто внезапное и беспричинное, нарушающее есте­ственные законы. А греческое искус­ство не возникло сразу, как Афродита из морской пены. У него была дли­тельная предыстория. В конце 19 и начале 20 века раскопки археологов в Греции и на острове Крите, продол­жающиеся и по сей день, приоткрыли перед нами полусказочный мир — ранний этап античного. Его центром в конце 3 и середине 2 тысячелетия до н. э. был Крит, а несколько поз­же — та часть греческого материка, где находится город Микены. В целом культуру этой эпохи называют крито-микенской, или эгейской.

Ее следы первым обнаружил архео­лог-любитель Генрих Шлиман в восьмидесятых годах прошлого века. Он вел раскопки на территории Гре­ции, в Микенах и Тиринфе, отправил­ся на Крит, но там ему не удалось начать работу: владельцы земельных участков запросили баснословную це­ну. Через несколько лет после смерти Шлимана английский ученый Артур Эванс приступил к раскопкам в Кнос-се, древнем городе Крита, о котором упоминается в поэмах Гомера. В Кнос-се Эванс открыл остатки обширного дворца, потом подобные сооружения были найдены в Фесте и в других угол­ках острова.

Собственно, дворцами их можно назвать только условно. Это комплек­сы построек, группирующихся вокруг большого внутреннего двора. Распо­ложены они причудливо, на разных уровнях, соединяются между собой лестницами, коридорами; некоторые уходят под землю (может быть, по­гребальные камеры?). Свет проникал в них через отверстия в потолке — световые колодцы. Одни помещения освещались ярче, другие были погру­жены в полумрак; неравномерность освещения создавала эффект таин­ственности.

Кносский дворец заставил вспом­нить греческий миф о Лабиринте. Со­гласно мифу, на Крите когда-то цар­ствовал Минос, справедливый и муд­рый правитель. Великий зодчий Дедал построил по его приказу подземный лабиринт — сооружение с такими за­путанными ходами, что никто не мог оттуда выбраться. Там обитало чудовище Минотавр — полубык-получеловек, рожденный женой Миноса Паси-фаей от быка, подосланного Посейдо­ном. Афиняне платили Миносу дань — каждый год (или раз в не­сколько лет) они посылали ему семь юношей и семь девушек, которых Минотавр пожирал. Афинскому герою Тесею удалось убить Минотавра и са­мому выйти из лабиринта с помощью клубка ниток, привязав кончик у входа и потом постепенно разматывая клу­бок. Этот остроумный способ подска­зала Тесею Ариадна, дочь Миноса. Как будто бы это просто сказка, похожая на сказки многих других на­родов. Но с каждым новым истори­ческим открытием приходится убеж­даться, что в древних мифах не все вымысел, они только расцвечивают художественной фантазией реальное историческое зерно. Лабиринт, оказы­вается, действительно существовал. Сказание о чудовищном быке тоже возникло не случайно. Стены кносского дворца покрыты многочислен­ными фресками, их фрагменты хоро­шо сохранились; на них, а также на каменных и золотых критских сосу­дах постоянно встречаются изобра­жения быка, иногда мирно пасущего­ся, иногда разъяренного, летящего га­лопом, с которым не то играют, не то сражаются критские тореадоры. Бык являлся как бы эмблемой критян и, очевидно, играл особо значительную роль в их укладе жизни и в их ре­лигии. Интересно, что и сам царь Минос, по преданию, был сыном фини­кийской царевны Европы и Зевса, принявшего вид быка и в этом об­личье похитившего Европу и уплыв­шего с ней на Крит.

Культ быка, несомненно, был рас­пространен на древнем Крите. Но ка­кая была там религия, сказать трудно. Среди критских и микенских построек не обнаружено ничего похожего на храмы. Быть может, религиозно-ма­гические представления еще не офор­мились в регламентированную систе­му и просто вплетались в повседнев­ную жизнь? Во всяком случае, на Крите не было такой строгой, непре­ложной, все себе подчиняющей рели­гии, как в Древнем Египте. Здесь бы­ло что-то другое, здесь чувствуется вольное, не скованное канонами от­ношение к миру. И более всего об этом говорит искусство — главный источник знаний и догадок об этой исчезнувшей культуре.

Многими чертами оно сходно с еги­петским — микенские охоты на львов, кошки, ловящие птиц, живо напоми­нают подобные же мотивы на египет­ских рельефах и росписях, особенно эпохи Нового царства. Критяне были мореплавателями, они поддерживали торговые отношения с Египтом и, коечно, знали его культуру. Но за сход­ством обнаруживаются и коренные различия мироощущения и стиля. Ха­рактерные для Египта монументаль­ность, строгая числовая мера (мо­дуль) , симметрия, каноничность изоб­ражений в Эгейском искусстве отсутствуют, здесь больше непринужденно­сти. Плавная линия, красивый силуэт налицо и там и здесь, но у египтян линейный силуэт воспринимается как чеканная графическая формула, а у критян он напоминает свободно вьющийся узор. В кносском дворце найден большой раскрашенный рельеф — увенчанный лилиями юноша, держа в руке жезл, идет плавным, широким шагом по цветущему лугу среди порхающих ба­бочек. Фигура юного «царя-жреца» (как назвали его археологи) постро­ена по типу египетских: плечи, грудь и глаз даны в фас, лицо и ноги — в профиль. Но она отличается от ана­логичных египетских фигур, как хруп­кий цветок от прямой и крепкой паль­мы. Те, несмотря на свой условный разворот, анатомически продуманы и построены крепко, основательно; «царь-жрец» со своей осиной талией, змеевидными кудрями и произволь­ными пропорциями тела не уклады­вается ни в какие правила.

В так называемом «тронном зале» кносского дворца на стене изображе­ны грифоны — мифические существа с львиным туловищем, орлиными крыльями и головой орла. Они тоже, как и «царь-жрец», окружены цвету­щими лилиями (должно быть, лилии были любимыми цветами в царстве Миноса) и производят совсем иное впечатление, чем суровые и грозные египетские сфинксы. Кносские грифо­ны кажутся не чудовищами, а скорее какими-то беспечными обитателями райского сада, ручными декоративны­ми существами. У них длинные лебе­диные шеи, львиный хвост поднят кверху и оканчивается завитком. С такими животными можно играть и резвиться на лугу.

Еще интереснее изображения жен­щин, которые в критской живописи и мелкой скульптуре встречаются очень часто (и это дает основание думать, что женщина занимала почет­ное место в обществе, может быть, еще преобладали отношения матриар­хата) . Этих критских женщин иссле­дователи прозвали «парижанками», «дамами в голубом», «придворными дамами»; такие прозвища к ним под­ходят, хотя на самом деле «парижан­ки» были, возможно, жрицами, закли­нательницами змей или даже богиня­ми. У них тончайшие талии, голубые и гранатовые платья с пышными кри­нолинами, открытые корсажи, затей­ливые прически, перевитые жемчугом, с локонами, выпущенными на лоб, хо­леные обнаженные руки, тонкие носы с горбинкой и маленькие ротики с застывшей полуулыбкой.

Причудливая асимметрия царит в критских дворцах-лабиринтах, и ту же асимметрию, ту же любовь к из­вилистым, прихотливым формам кри­тяне проявляют в живописи, в орна­менте и прикладных изделиях. При­морские жители и моряки, они вдох­новлялись флорой и фауной моря. Хотя морских пейзажей они не пи­сали, но море вошло в их искусство извивами волн, лазурным цветом, за­крученными спиралями раковин, из­гибами водорослей, движениями пла­вающих рыб. Морские мотивы в из­бытке встречаются в критском декоре, и особенно на вазах стиля камарес (по названию места, где эти вазы были найдены). Знаменитая ваза с осьминогом — произведение в своем роде уникальное и вместе с тем ха­рактерное для эгейского стиля. Сама форма вазы асимметрична: словно подчиняясь волнообразным движени­ям щупальцев осьминога, она как буд­то то расплывается, то сокращается, колышется и пульсирует. Заметим, что в современном прикладном искус­стве возрос интерес к эгейской кера­мике. Современные керамисты, маетеpa фарфора, майолики и художест­венного стекла, ищут для своих изде­лий гибкие, эластичные, как бы «жи­вые» формы. В своих поисках они об­ращаются к эгейскому искусству, создавшему шедевры такого рода.

Эванс, открывший и исследовавший культуру Крита, подразделял ее на раннеминойский, среднеминойский и позднеминойский периоды («минойский» — от имени легендарного Ми-носа). Описанные выше произведения относятся к позднеминойскому време­ни—к 16 веку до н. э., когда, по предположению Эванса, на Крите царствовал Минос. Мы не знаем в точности, что за люди там жили, к ка­кой этнической группе они принадле­жали, каков был их общественный строй,— была ли это рабовладельче­ская монархия или еще родовое до­классовое общество с племенным вождем во главе. Так или иначе, Крит был сильным торговым государством древнего мира, и его искусство отли­чалось роскошной изысканностью. Эванс сравнивал его с модерном нача­ла 20 века нашей эры. В самом деле, бархатные глаза минойских «парижа­нок» чрезмерно велики, талии слиш­ком узки, голубые и красные цвета росписей слишком ярки, орнамента­ция чересчур изощренна. Такие вещи могли быть только плодом зрелой культуры, уже стоящей на грани некоторой манерности. И вдруг, приблизи­тельно в конце 16 века до н. э., Крит постигла катастрофа. Его города пре­вратились в развалины. По-видимому, главной причиной было какое-то страшное стихийное бедствие, отра­зившееся в легендах о Девкалионовом потопе. По последним исследованиям, Крит сначала стал жертвой сильней­шего землетрясения, а потом — из­вержения вулкана на близлежащем островке Фера. Извержение было на­столько мощным, что полностью унич­тожило жизнь на Фере, а на Крите произвело огромные опустошения. Критские города потом еще отстраи­вались, в 15 веке до н. э. их падение было довершено, очевидно, нападе­ниями ахейских племен.

Критской культуры не стало, но еще около трех столетий близкая ей микенская культура существовала на греческом материке. Близкая, но не точно такая же: росписи суше, стро­же, архитектура более сурова. В крит­ских городах не было крепостных стен, военных укреплений: островное государство рассчитывало только на свой флот. Микенский и тиринфский дворцы — это уже настоящие крепо­сти. Они воздвигались на высоких холмах и окружались стенами, сло­женными из огромных каменных глыб. Такую кладку стен греки впос­ледствии назвали циклопической —по их мнению, только сказочные великаны — циклопы могли подни­мать эти камни. Толщина крепостной стены Тиринфа достигает восьми мет­ров. Из мощных блоков известняка сложены знаменитые «Львиные воро­та», ведущие на микенский Акрополь; большие надвратные рельефы двух львиц — единственный сохранивший­ся образец монументальной скульпту­ры Эгейского мира.

Люди микенской эпохи недаром строили крепости: жизнь была суровой, войны длились годами. О великой Троянской войне, продолжавшейся десять лет, рассказано в «Илиаде», где также миф переплетается с историей. Гомер, конечно, не был современни­ком событий, он рассказывал о делах давно минувших столетий. Тем не ме­нее древняя Троя — не вымысел пев­цов и сказителей, она действительно существовала, действительно вела войну с ахейцами в 13 или 12 веке до н. э., то есть именно в микенскую эпоху. Все тот же археолог Шлиман, еще до того как стал вести раскопки в Микенах, обнаружил останки Трои на побережье Малой Азии. Шлиман свято верил в истинность повество­вания Гомера, верил каждому сло­ву «Илиады», которую читал и пере­читывал с детства. И еще в дет­стве мечтал найти Трою. Он не был профессиональным археологом; был купцом, коммерсантом, жил во мно­гих странах (между прочим, несколь­ко лет провел в России, любил Россию и даже хотел завещать ей свои кол­лекции), нажил большое состояние и только тогда, в 46-летнем возрасте, приступил к осуществлению своей детской мечты. У него была замеча­тельная интуиция: постоянно справ­ляясь с «Илиадой», он стал вести рас­копки именно там, где нужно. В од­ном Шлиман ошибся: он принял за гомеровскую Трою более глубокий слой, на самом же деле, как теперь доказано, город, описанный у Гомера, находился в седьмом слое раскопок, считая снизу. Глубже лежали еще бо­лее древние поселения, где Шлиман нашел сокровища, названные им «сокровищами Приама». , Воодушевленный удачей, он начал раскопки «злато обильных Микен» (так называет их Гомер) и обнаружил целый ряд царских погребений — шахтных гробниц. В них оказалось множество золотых украшений, куб­ков, драгоценного оружия, а также золотые маски усопших. Одна из них доныне именуется маской «Агамемно­на», хотя Шлиман и в этом случае ошибся: она намного старше истори­ческого Агамемнона, предводителя греков в Троянской войне. Тем не менее Шлиман был вправе гордо ска­зать: «Я открыл для археологии совершенно новый мир, о котором никто даже и не подозревал». Дальнейшие открытия делались уже по его следам. Эпические сказания, вошедшие в «Илиаду» и «Одиссею», слагались на протяжении веков, в основном в 10 — 8 веках до н. э., а записаны были только в 6 веке до н. э. Понятно, сколько там исторических напласто­ваний — не меньше, чем археологиче­ских слоев, обнаруженных Шлиманом при раскопках,— и сколько легенд. Но древнейшие слои гомеровского эпоса запечатлели историческую па­мять о микенской эпохе. И Троя, где царствовал Приам, и Микены, где правил его главный противник Ага­мемнон, принадлежали к очагам куль­туры эгейского мира. У Гомера есть описания, восходящие к памятникам этой культуры, гораздо более богатой и утонченной, чем та, современником которой был сам гениальный рапсод (Гомер жил, вероятно, в 9 или 8 ве­ке до н. э.). Например, описание щита Ахилла, изготовленного богом ремес­ла Гефестом,— Гефест покрыл щит разнообразными картинами полевых работ, плясок, празднеств. До раско­пок в Микенах и на Крите многие ученые полагали, что это просто фан­тазия сказителя, поскольку в гоме­ровское время подобных изделий в Греции не было. Но оказалось, что они были несколькими столетиями , раньше; описанное у Гомера напоми­нает о красочных динамических ком­позициях Крита и Микен. В Микенах была найдена и чаша искусной работы с двумя голубками, ее назвали «куб­ком Нестора», также упоминаемым в «Илиаде».

В «Одиссее» есть поэтическое пре­дание о стране феаков, на которую набрел в своих странствиях Одиссей; это цветущий остров, где живут мир­ные мореплаватели, не любящие войн, любящие гимнастические состязания и игры. Жена царя правит страной на равных началах с царем и «трудные споры мужей разрешает», а их дочь, «юная стройно-высокая» царевна Навсикая, вместе со своими служанка­ми стирает белье на берегу моря и иг­рает с ними в мяч. У феаков женщины равноправны, а рабы еще не превра­щены в одушевленные орудия. Не от­разились ли здесь воспоминания о строе жизни Крита? Но если и так, то это далекие воспоминания, уже во времена Гомера успевшие стать ле­гендой, сказкой о потерянном рае.

В эпоху, когда слагались сказания, вошедшие в «Илиаду» и «Одиссею», не только критская культура стала дале­ким прошлым, но пришла к концу и микенская. В длительных войнах греческие племена истощали и ослаб­ляли друг друга. Приблизительно в 11 веке до н. э. начинается смутный период греческой истории, его основ­ным событием историки считают вторжение в Грецию северных пле­мен — дорийцев, стоявших на значи­тельно более низком уровне развития. Эгейская культура уступила натиску дорийцев, принесших с собой иные, еще примитивные формы культуры и так называемый «геометрический стиль искусства», в общем, похожий на искусство неолита. Большие дере­вянные идолы дорийцев не сохранились; до нас дошли только мелкие глиняные статуэтки и сосуды, покры­тые схематическим узором, явно вы­полненным с помощью циркуля и ли­нейки,— геометризм, совершенно чуждый крито-микенскому художе­ственному мышлению. Однако у этих ваз есть свои достоинства: они тек-тоничны, конструктивны, их скупой, суховатый орнамент нанесен в стро­гом соответствии с членениями сосу­да. Постепенно в геометрический узор начинают вводиться изобразительные мотивы — фигуры людей, животных, особенно часты изображения погре­бальных процессий (большинство со­судов предназначалось для заупокой­ного культа). Трактованы они так же условно и плоскостно, как соседству­ющий с ними орнамент из треуголь­ников, крестов, клеточек.

Дорийские статуэтки тоже, как пра­вило, тяготеют к простейшим геомет­рическим объемам — цилиндрическим или пирамидальным. Они очень лю­бопытны, как образчики крестьянско­го искусства далеких времён; особен­но интересны фигурки, найденные в Беотии — земледельческой области Греции. Это забавные, разрисованные узорами, не считающиеся с анато­мией, но по-своему выразительные статуэтки, даже целые группы, изоб­ражающие, например, пахаря с быка­ми. Странным образом беотийские изделия иногда напоминают наши дым­ковские игрушки.

По-видимому, и мелкая пластика, и керамика геометрического стиля из­древле существовали в местных цент­рах греческого материка, еще до рас­цвета крито-микенской культуры. По мере того как последняя угасала, гео­метрический стиль заново возрож­дался, становился преобладающим. У него было мало общего с изыскан­ным искусством Крита и Микен. По­надобились века, чтобы разнородные общественные и этнические группы ассимилировались, образовали новое целое и чтобы их искусство тоже при­шло к синтезу. А пока происходили эти сложные процессы, изобразитель­ное искусство 11—9 веков до н. э. как бы замерло. Крито-микенское искус­ство было прекрасной прелюдией гре­ческого, потом последовала длитель­ная пауза, а в конце 8, главным об­разом, в 7—6 столетиях до н. э. скла­дываются уже вполне отчетливые и целостные стилистические черты гре­ческой архаики.
Греческая архаика

В искусстве греческой архаики видны «наследственные» черты преемствен­ности и с крито-микенским, и с гео­метрическим стилем, а также явные следы влияния соседних восточных культур, но его новые качественные особенности, очевидно, связаны с со­циальными сдвигами эпохи. Они по­влияли на становление культуры Древней Греции. Говоря коротко, они заключались в переходе к развитым формам рабовладельческого строя, причем — что особенно , важно — в Греции, в отличие от стран Древнего Востока, складывался не монархиче­ский, авторитарный, а республикан­ский образ правления. Правил не еди­ноличный властелин, поддерживаемый старой родовой аристократией, а кол­лектив свободных граждан полиса — города-государства. В острой и на­пряженной политической борьбе на­рода — демоса — против родовой аристократии побеждал демос. Толь­ко в Спарте и немногих других гре­ческих центрах аристократия упрочи­ла за собой власть (но и там в форме олигархической республики, а не мо­нархии), в большинстве же полисов политическая борьба приводила к де­мократизации строя — в одних рань­ше, в других несколько позже.

Этот путь исторического развития воспитал у греков особое мировоспри­ятие. Он научил по достоинству це­нить реальные способности и возмож­ности человека — не сверхчеловека, не высокомерного властелина простых смертных, а обычного, свободного, по­литически активного человека-граж­данина. Именно эти способности и возможности были возведены в выс­ший художественный принцип, в эс­тетический идеал Греции.

В понимании египтян или ассирий­цев герой могуч своей таинственной причастностью к миру стихий: его си­ла — сила льва, его мудрость —' муд­рость коршуна или змеи, его жилище подобно громадной горе или дрему­чему лесу. Греческий герой побеждает своим чисто человеческим хитроуми­ем (так Одиссей победил чудовищно­го Циклопа), ловкостью и слаженно­стью небольшого, но отлично приспо­собленного ко всевозможным дей­ствиям гармонически пропорциональ­ного тела. Греческое искусство не знает гигантомании. Оно стремится к человеческой мере во всем, для него человек — мера всех вещей; его из­любленный образ — стройный юно­ша-атлет. Греческая архитектура не грандиозна, но основана на нача-лах ясной и целесообразной тектони­ки несущих и несомых частей. Сама греческая мифология, в отличие от зооморфной восточной мифологии, целиком антропоморфна: олимпий­ские боги, победившие чудовищ и ги­гантов, обладают человеческой внеш­ностью, человеческими достоинствами и даже человеческими слабостями. Они сердятся, увлекаются, ошибают­ся, ревнуют — все это не мешает им быть существами сильными и пре­красными. Ничто человеческое не чуждо героям античной религии и ан­тичного искусства.

Очевидно, в демократии и гуманиз­ме кроется разгадка «греческого чу­да». И если еще принять во внимание, что у греческого искусства было бо­гатое художественное прошлое, то это чудо объяснимое. Такое же, как вечно возобновляющееся чудо прекрасного, полного сил детства. К. Маркс гово­рил, что древние греки были «нор­мальными детьми», а взрослый видит в ребенке свою незамутненную «ис­тинную сущность» и стремится во­спроизводить ее «на высшей ступени». Так и человечество, проходя по сложным лабиринтам истории, снова и снова обращает взор к своему детству, в котором есть непреходящее оча­рование.

В эпоху архаики (7—6 вв. до н. э.) жизнь греческих государств еще не отлилась в завершенные формы, все было в становлении. Велась борьба за права демоса, за ограничение еди­ноличной власти в городах (так на­зываемой «тирании»), за коллегиаль­ность и выборность правителей, за уничтожение долговой кабалы, пре­вращавшей крестьян в рабов. Рефор­мами Солона в начале 6 века до н. э. долговая кабала была отменена, с тех пор в Греции не стало внутрен­него рабства, рабами были только иноземцы, захваченные в плен. В по­литической борьбе деятельно участ­вовали все слои населения, она про­текала с интенсивностью и энергией, неведомой застойным древневосточ­ным государствам. Так же интенсивно развивалась культура. Говорить о ее примитивности не приходится — это была великая эпоха в духовном раз­витии человечества. В 7—6 веках до н. э. процветала знаменитая греческая лирика. Лесбосская поэтесса Сапфо слагала гимны страстной, повелитель­ной любви; Архилох писал насмеш­ливые «ямбы», басни и эпиграммы; радостям юности и печалям надвига­ющейся старости посвящал лирические миниатюры Анакреонт, тот са­мый Анакреонт, чья поэзия вдохнов­ляла молодого Пушкина. Философия переживала не менее блестящую эру: малоазийские философы — Фалес, Анаксимандр, Анаксимен — были первыми античными мыслителями, ис­кавшими единое первоначало всего сущего. Анаксимандр первым выска­зал догадку о бесконечности Вселен­ной и о множестве миров. А в конце 6 века до н. э. Гераклит Эфесский положил начало диалектической фи­лософии.

В пластических искусствах в эпоху архаики уже возникли те основные типы и формы, которые потом раз­вивались в ранней и зрелой классике, считающейся золотым веком антич­ного искусства. Однако нельзя ска­зать, что архаика была только подго­товительной Ступенью классики, более примитивной или менее совершенной. Нет, искусство архаики обладает сво­им собственным неповторимым об­ликом.

Начнем с архитектуры. Постройки предшествующих «гомеровских» сто­летий делались из дерева и глины и почти не сохранились. Теперь воз­двигаются сооружения из камня — храмы на вершинах холмов, посвя­щенные божеству — покровителю по­лиса. Эти торжественные жилища бо­гов имеют своим прообразом человеческое жилище, так называемый ме-гарон,— простая балочно-стоечная конструкция с входным портиком и двускатной кровлей. Взятая за основу, она обогащается и технически, и эс­тетически при строительстве храмов: скромный портик из двух или не­скольких столбов разрастается в ко­лоннаду, окружающую храм, склады­вается тип храма-периптера («перип­тер» означает «оперенный» — здание в оперении из колонн). Четко расчле­няются основные элементы его кон­струкции: постамент, колонны, антаб­лемент, то есть несущие и несомые части. Образуемая ими композиция называется ордером. В греческой ар­хитектуре сложились три основных ордера: дорийский, ионический и ко­ринфский. В древнейшем из них, до­рийском ордере, колонны сравнитель­но более приземистые, сужаются кверху, покрыты продольными желоб­ками (каннелюрами), капитель про­стая и строгая. Лежащая на колоннах горизонтальная часть (антаблемент) делится на три слоя: архитрав, фриз и карниз, причем фриз расчленен на отдельные ячейки (метопы). В иони­ческом ордере колонны прямые, про­порции облегчены, капитель имеет ха­рактерную изогнутую форму, похо­жую на рога барана (волюты). Фриз, в отличие от дорийского, тянется сплошной лентой. Коринфский ордер отличается от ионического более сложной формой капители в виде сти­лизованных листьев аканфа.

Последний тип ордера — коринф­ский — появляется позже, но оба первых — дорийский и ионический — уже возникают в зодчестве архаики. В дорийском стиле построены храм Геры в Олимпии ( 7 в. до н. э.), храм Аполлона в Коринфе (6 в. до н. э.). Их колоннады производят впечатле­ние тяжести и мощи. Более изящный и нарядный ионический стиль ведет свое происхождение из городов Ма­лой Азии, близко соприкасавшихся с культурой Востока. Особенно славил­ся роскошный храм Артемиды в Эфесе, окруженный двойной колоннадой ионического ордера. Это тот знаме­нитый храм, который был сожжен Ге­ростратом, чье имя стало нарицатель­ным, как символ стремления достичь славы любой ценой,— если не сози­данием, то разрушением.

В конструктивном, функциональном отношении греческие архитектурные ордера мало различаются между со­бой: и дорические, и ионические ко­лонны выполняют одинаковую функ­цию — поддерживать горизонтальные балки. Тождественно и их располо­жение в пространстве: они окружают внутреннюю постройку с глухими сте­нами, где помещается, «живет» статуя божества (ритуальных действий внут­ри античного храма не совершалось, только снаружи). Различие ордеров только пластическое. Римский архи­тектор Витрувий считал, что дорий­ский ордер выражает идею муже­ственности, ионический — женствен­ности. Мужская и женская фигуры построены по общим законам анато­мии, но разнятся по своим пропор­циям, как и греческие храмы. В тех случаях, когда античные зодчие за­меняли колонны статуями, передавая им функцию подпоры, они ставили мужские фигуры атлантов в построй­ках дорийского стиля, а в иониче­ских — женские фигуры кариатид.

В скульптуре архаической эпохи преобладают статуи стройных обна­женных юношей и задрапированных молодых девушек — куросы и коры. Ни детство, ни старость тогда не при­влекали внимания художников, ведь только в зрелой молодости жизнен­ные силы находятся в расцвете и рав­новесии. Раннее греческое искусство создает образы Мужчины и Женщины в их идеальном варианте.

В ту эпоху духовные горизонты не­обычайно раздвинулись, человек как бы почувствовал себя стоящим лицом к лицу с мирозданием и захотел по­стичь его гармонию, тайну его це­лостности. Подробности ускользали, представления о конкретном «механизме» вселенной были самые фан­тастические, но пафос целого, созна­ние всеобщей взаимосвязи — вот что составляло силу философии, поэзии и искусства архаической Греции.

Подобно тому как философия, тог­да еще близкая к поэзии, проница­тельно угадывала общие принципы развития, а поэзия — сущность чело­веческих страстей, изобразительное искусство создало обобщенный чело­веческий облик. Посмотрим на куро-сов, или, как их иногда называют, «архаических Аполлонов». Не так важно, имел ли намерение художник изобразить действительно Аполлона, или героя, или атлета. Он изображал Человека. Человек молод, обнажен, и его целомудренная нагота не нуж­дается в стыдливых прикрытиях. Он всегда стоит прямо, его тело прони­зано готовностью к движению. Кон­струкция тела показана и подчеркнута с предельной ясностью; сразу видно, что длинные мускулистые ноги могут сгибаться в коленях и бегать, мышцы живота — напрягаться, грудная клет­ка — раздуваться в глубоком дыха­нии. Лицо не выражает никакого оп­ределенного переживания или инди­видуальных черт характера, но и в нем затаены возможности разнооб­разных переживаний. И условная «улыбка» — чуть приподнятые углы рта — только возможность улыбки, намек на радость бытия, заложен­ную в этом, словно только что со­зданном человеке.

Статуи куросов создавались пре­имущественно в местностях, где гос­подствовал дорийский стиль, то есть на территории материковой Греции; женские статуи — коры — главным образом в малоазийских и островных городах, очагах ионийского стиля. Прекрасные женские фигуры были найдены при раскопках архаического афинского Акрополя, возведенного в 6 веке до н. э., когда там правил Писистрат, и разрушенного во время войны с персами. Двадцать пять сто­летий были погребены в «персидском мусоре» мраморные коры; наконец их извлекли оттуда, полуразбитыми, но не утратившими своего необыкновен­ного очарования. Возможно, некото­рые из них исполнялись ионийскими мастерами, приглашенными Писи-стратом в Афины; их искусство по­влияло на аттическую пластику, ко­торая отныне соединяет в себе черты дорийской строгости с ионийской гра­цией. В корах афинского Акрополя идеал женственности выражен в его первозданной чистоте. Улыбка светла, взор доверчив и как бы радостно изумлен зрелищем мира, фигура це­ломудренно задрапирована пепло-сом — покрывалом, или легким оде­янием — хитоном (в эпоху архаики женские фигуры, в отличие от муж­ских, еще не изображались нагими), волосы струятся по плечам вьющими­ся прядями. Эти коры стояли на постаментах перед храмом Афины, держа в руке яблоко или цветок.

Архаические скульптуры (как, впрочем, и классические) не были та­кими однообразно белыми, как мы представляем их сейчас. На многих сохранились следы раскраски. Волосы мраморных девушек были золотисты­ми, щеки розовыми, глаза голубыми. А храмы облицовывались цветной тер­ракотой или частично покрывались восковыми красками — красными и темно-синими. На фоне безоблачного неба Эллады все это должно было выглядеть очень празднично, но вме­сте с тем и строго, благодаря ясно­сти, собранности и конструктивности форм и силуэтов. Чрезмерной цвети­стости и пестроты не было. Раскраска архитектуры производилась в проду­манном соответствии с тектоникой: колонны и архитрав, а также поста­мент оставались белыми, цветом де­корировались кольца под капителиями, фриз и фронтон, являвшийся фоном для скульптурного рельефа.

Поиски рациональных основ красо­ты, гармония, основанная на мере и числе,— очень важный момент в эс­тетике греков. Философы-пифагорей­цы стремились уловить закономерные числовые отношения в музыкальных созвучиях и в расположении небесных светил, считая, что гармония музы­кальная соответствует природе вещей, космическому порядку, «гармонии сфер». Художники искали математи­чески выверенные пропорции челове­ческого тела и «тела» архитектуры. В этом уже раннее греческое искус­ство принципиально отличается от крито-микенского, чуждого всякой математике.

Посмотрим на позднеархаический рельеф с Дипилонского некрополя в Афинах, изображающий гимнастиче­ские игры. Очень живая жанровая сцена: двое обнаженных борцов со­шлись в поединке, слева стоит болель­щик, справа смотритель отмечает пал­кой границу боевой площадки. Но как симметрично и конструктивно постро­ена эта композиция! Центральная группа борцов, расставив ноги, сце­пившись руками и сомкнув лбы, обра­зует уравновешенную замкнутую фи­гуру, наподобие треугольника, боко­вые фигуры ее фланкируют — почти геометрическое построение, несмотря на естественность телодвижений и поз.

Художники древнего Крита также любили изображать спортивные со­стязания, в частности игры с быком, но в их композициях царила динами­ка, равновесие масс отсутствовало, их художественные вкусы тяготели к за­тейливости ходов лабиринта, к при­хотливым ритмам.

Эволюция эстетических принципов еще яснее прослеживается на примере вазописи. Об архаической вазописи нужно сказать особо. Этот вид искус­ства был широко распространен и, в отличие от памятников скульптуры, его произведения сохранились в боль­шом количестве до наших дней.

Жизнь деятельная, насыщенная со­бытиями,— а такой она и была в ту пору,— рождает потребность в дина­мическом художественном рассказе. Где могла найти себе выход эта по­требность? Прежде всего, конечно, в искусстве слова; именно в 6 веке до н. э., при Писистрате, были впервые записаны и систематизированы эпи­ческие поэмы Гомера о Троянской войне и приключениях Одиссея. А в пластических искусствах? Язык архаической скульптуры и монументаль­ной живописи был для этого слишком громоздок и скован, а станковой жи­вописи не существовало. Ее функцию несли росписи на глиняных сосудах, употреблявшихся в быту. На них изображались сложные сюжетные композиции — смесь мифологическо­го, бытового и батального жанров. Тут были пиры и битвы, подвиги Ге­ракла, конские ристалища, победные колесницы...

Особенно охотно рисовали на ва­зах эпизоды из истории Диониса — бога виноделия.

Самой распространенной и, пожа­луй, самой красивой формой грече­ских сосудов была двуручная амфора с яйцевидным туловищем и сужа­ющейся горловиной, предназначенная для хранения вина. Существовали и многие другие: например, килик — плоская чаша на подставке, из кото­рой вино. пили; узкий кувшин — лекиф, в который наливали масло и бла­говония. Большие широкие кратеры служили для смешивания вина с во­дой, их форма давала простор для росписей. Знаменитый кратер, так на­зываемая «ваза Франсуа», покрыт ро­списью, расположенной в несколько поясов, где изображено более 200 фи­гур, рассказана вся история подвигов Ахилла, героя Троянской войны. Стиль вазовых росписей на протя­жении двух столетий изменялся. Для раннего архаического периода (7 в. до н. э.) характерен ориентализирующий стиль (от слова oriente — восток), по­том он постепенно и повсеместно был вытеснен чернофигурным; в конце 6 века до н. э. возникла краснофигурная техника.

Ориентализирующий стиль, как по­казывает само слово, развивался под сильным влиянием восточных куль­тур — Сирии, Египта. Оттуда заим­ствовались фантастические крылатые львы, грифоны и прочие чудовища, а также орнаментальные мотивы спира­лей и волют, похожих на капители ионического ордера. Этим спирале­видным узором заполнялись проме­жутки между фигурами, незарисован­ного пространства почти не остава­лось — для ориентализирующего сти­ля характерна «боязнь пустоты», ваза иной раз напоминает ковер. Более всего такие сосуды производились на островах Кикладского архипела­га — на Родосе, Делосе, в городах ма-лоазийского побережья, тесно связан­ных с восточными цивилизациями, и на Крите, где восточные влияния скрещивались с собственными древ­ними традициями. Варианты ориента-лизирующих росписей разнообразны, поскольку изготовлялись они в раз­личных местах различными школами. Но общим признаком можно считать тяготение к нарядной полихромности, пышности и недостаток того благо­родного чувства меры, которое было затем внесено в вазопись мастерами чернофигурного стиля.

Чернофигурный стиль зародился в Аттике. (Слово «керамика» происхо­дит от названия афинского предме­стья Керамик, где работали особенно искусные гончары.) Его техника ка­жется простой, хотя секрет ее утра­чен, это — чернолаковые силуэты на красновато-желтом фоне обожженной глины. Силуэт и линия — первоэле­менты греческой живописи, с этого она начиналась. Легенда рассказыва­ет, что первой художницей была де­вушка, очертившая на стене тень, от­брасываемую фигурой ее возлюблен­ного.

В 6 веке до н. э. чернофигурная вазопись стала господствующей и вы­двинула знаменитых мастеров, подпи­сывавших, свои имена на сосудах. К ним принадлежали Клитий (один из создателей упомянутой выше «вазы Франсуа») и работавший несколько позже аттический гончар и вазописец Эксекий.

Чтобы лучше почувствовать досто­инства чернофигурного стиля, а заод­но эволюцию художественного созна­ния на протяжении веков, попробуем сопоставить три вазы: критскую вазу стиля камарес, дипилонскую амфору геометрического стиля (8 в. до н. э.) и амфору Эксекия, расписанную на сюжет «Илиады»,— Ахилл и Аякс иг­рают в кости. На критской вазе узор из мягко изгибающихся растений и звезд, напоминающих морскую флору, покрывает сплошь весь сосуд, обте­кает его кругом, нигде не прерываясь, захватывая и носик сосуда и ручки. По сравнению с ней дипилонская ваза покажется крайне сухой, а вместе с тем и какой-то наивной. Вся она ста­рательно расчленена на горизонталь­ные ленты, каждая лента заполнена однообразным геометрическим узором типа меандра. Друг с другом гори­зонтальные поля не сообщаются. В одном из полей — сюжетный мотив (похоронная процессия), но на пер­вый взгляд кажется, что это просто разновидность того же геометриче­ского орнамента. Фигурки людей составлены из черных треугольников и палочек, все они одинаковые, рассто­яния между ними тоже одинаковые. Теперь обратимся к вазе Эксекия. От критской вазы ее отличает прежде всего четкость и ясность конструкции, а от дипилонской — гармоничность и жизнеподобие этой конструкции. Форма вазы'отчетливо делится на со­ставляющие ее части: внизу круглая устойчивая подставка, на ней яйцеоб­разное туловище, которое переходит в горло вазы, слегка расширенное квер­ху, по бокам две симметричные ручки. Этот тип амфоры в основном тот же, что и в дипилонском сосуде, состоит из тех же частей. Но легко заметить, что здесь эти части образуют гораздо более живое и органическое целое. В дипилонской амфоре горловая часть слишком резко отделяется от тулови­ща, кажется приставленной к нему, а в амфоре Эксекия она плавно из него вырастает. Ручки на дипилонском со­суде слишком малы, а здесь они стро­го пропорциональны и своим краси­вым широким изгибом естественно продолжают и завершают линии ниж­ней части.

Можно сказать так: в первом из этих сосудов перед нами нерасчленен­ное, слитное единство формы, во вто­ром — резкое и не вполне гармонич­ное разделение ее на конструктивные части, в третьем — вновь достигнутое живое единство, но уже на основе ясного, продуманного членения.

Аналогичная эволюция происходит и в росписи: рисунок Эксекия так же сочетает живую непринужденность с тектоничностью. Два воина, увлечен­ные игрой, — очень жизненная группа, бесконечно далеко ушедшая от при­митивно-геометрических фигурок на дипилонской вазе. Но, кажется, нет ни единой черты в этом изящном ри­сунке, которая бы не несла конструк­тивной функции, подчеркивая форму амфоры. Склоненные спины игроков вторят округлости стенок сосуда. Щи­ты, расположенные по бокам, еще раз акцентируют эту округлость. Кубооб-разный столик помещен в середине, как бы утверждая устойчивость ам­форы, отмечая центр тяжести. Может быть, ваза Эксекия показалась бы че­ресчур «построенной», рационалистич­ной, не будь в ней вместе с тем пре­лестной свежести мироощущения, че­го-то, при всей искусности, безыскус­ственного. «Три... четыре...» — шеп­чут играющие. Эти слова, написанные крошечными буковками, витают возле их голов.

Это, собственно, уже бытовая сце­на — герои не сражаются и не совер­шают какой-либо ритуал, просто от­дыхают, играя в настольную игру. На месте Ахилла и Аякса тут могли бы быть любые другие персонажи, не обязательно герои древнего эпоса. Встав на путь 'подобного бытового жанра, заинтересовавшись сюжетами повседневной жизни, искусство ва­зописи неизбежно должно было искать и более реалистический и худо­жественный язык. Такой язык был об­ретен в краснофигурной технике, ко­торая в конце 6 века до н. э. начинает применяться наряду с чернофигурной, а потом, в классическую эпоху, окон­чательно ее вытесняет.

Разница между ними та, что теперь черным делается фон, а фигуры — желто-красные. Тем самым фигуры перестают быть плоскими силуэтами, тенями с процарапанными внутренни­ми линиями, они становятся пластич­нее, появляется возможность изобра­жать их в сложных поворотах, ракур­сах, угловатость очертаний смягчает­ся. Оставаясь графической монохром­ной декорировкой сосудов, вазопись делает шаг к живописи.

Расписные вазы не были в Греции предметами роскоши или украшения, они, как посуда, имелись в каждом доме. Естественно, они не были сплошь шедеврами. Но существовали выдающиеся мастера, которые зада­вали тон и на которых равнялись дру­гие. В краснофигурном стиле конца 6 века до н. э. (его принято называть «строгим стилем») работал прослав­ленный Евфроний. Ленинградский Эр­митаж располагает несколькими про­изведениями этого замечательного ва-зописца, лучшее из них — пелика с ласточкой. Всего три фигуры: юноша, мужчина и мальчик — три цветущих возраста. Они увидели летящую ла­сточку. Первым заметил ее юноша, самый зоркий; указывая, он воскли­цает: «Смотри-ка, ласточка!» Мужчи­на оборачивается, смотрит вверх на птицу и подтверждает: «Правда, кля­нусь Гераклом!» А мальчик-подро­сток, самый эмоциональный, протяги­вает к ней руку и кричит: «Значит, наступила весна!» Прелестная поэти­ческая миниатюра, лаконичная, почти как японские трехстрочные стихотво­рения, выраженная и пластически, и словесно. Все тут на своем месте, и нет ничего лишнего. Движения и жесты фигур так гибки и мягки, как не было свойственно чернофигурным росписям. Однако Евфроний не хуже Эксекия согласовывает композицию с формой вазы, не забывая о декора­тивной роли рисунка. В последующую, классическую эпо­ху, когда в Греции появилась и жи­вопись, вазописцы стали часто пере­носить на сосуды композиции изве­стных художников, меньше заботясь об их соответствии формам сосудов, поверхность вазы рассматривалась как поле для живописи, поэтому в декоративном отношении такие ро­списи что-то утрачивали, выигрывая в сложности и богатстве многофигур­ных сцен. Архаическая вазопись, сравнительно с более поздней, обла­дает драгоценным качеством сораз­мерности и сообразности свдах эле­ментов — объема сосуда, линий и си­луэтов рисунка.

В своих ведущих тенденциях искус­ство греческой архаики строго архитектонично, архитектурно: оно строит, мерит, соразмеряет и уравновешивает, веря, что в мире должен царить по­рядок. Но оно смотрит на мир свет­лым, радостно-удивленным взглядом, как смотрят золотоволосые коры, не­когда украшавшие афинский Ак­рополь.

  1   2   3   4   5   6


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации