Плунгян В.А. Общая морфология: Введение в проблематику - файл n1.doc

приобрести
Плунгян В.А. Общая морфология: Введение в проблематику
скачать (4226.5 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc4227kb.19.09.2012 14:15скачать

n1.doc

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19
§ 2. Модальность и наклонение

2.1. Общее представление о модальности

Семантическая зона глагольной модальности — одна из ширных и разнородных, что делает ее описание особенно трудным., аспектуальные значения, несмотря на их разнообразие, имеют дс отчетливый общий компонент (описание «динамики» ситуации); тем, у модальных значений такого единого понятийного центра, по; детельству многих специалистов, обнаружить не удается: они св друг с другом постепенными переходами, в результате чего у знач

локализованных в противоположных областях модальной зоны, может не иметься практически ничего общего (ср. [Palmer 1986: 4]).

Тем не менее, если не один, то два таких «центра консолидации» внутри зоны модальности указать все же можно. Это, во-первых, отноше­ние говорящего к ситуации (или «оценка») и, во-вторых, статус ситуации по отношению к реальному миру (или «ирреальность»). Как представля­ется, все многообразие модальных значений (даже при самых широких интерпретациях модальности) так или иначе связано с одним из этих двух понятий (или, нередко, и с обоими сразу). Полемика вокруг по­нятия модальности во многом возникала именно из-за того, что разные лингвистические теории считали главным то «оценочный», то «ирреаль­ный» компонент в составе модальности; между тем, отказаться от одного из них в пользу другого (без существенного сужения понятия модально­сти по сравнению с общепринятым), по-видимому, нельзя — поэтому остается считать модальность «двухполюсной» зоной.

Отметим сразу, что мы придерживаемся такого понимания модаль­ности, при котором термины модальность и наклонение семантически не противопоставлены: наклонением считается любая грамматическая категория, граммемы которой выражают модальные значения (в качестве базовых). Таким образом, наклонение — это просто «грамматикализо­ванная модальность» (ср. {Lyons 1977; Bybee 1985; RaJmer 1986] и многие другие; менее традиционное решение предлагается в [Мельчук 1998], где «наклонением» и «модальностью» называются две не связанные друг с другом категории глагола).

2.2. Оценочная модальность

Присутствие «оценочных» значений в модальной зоне отражает тот факт, что модальность является одним из основных «эгоцентрических» механизмов естественных языков: модальные компоненты позволяют не просто описывать мир «как он есть», но представлять «субъективный» образ мира — т.е. мир, пропущенный через призму сознания и воспри­ятия говорящего. В предложении, содержащем модальный компонент (в семантических теориях его иногда называют, вслед за А. Вежбицкой, «модальной рамкой», ср. [Апресян 1995: 30-33]), не только сообщаются некотррые сведения о мире, но и выражается отношение говорящего к то­му, что он сообщает. Это отношение и называется, обобщенно, «оценкой» (в англоязычной литературе чаще всего употребляется заимствованный из психологии термин attitude, букв. '< психологическая> установка').

Различается несколько важнейших типов оценочных значений — в за­висимости от того, какой именно параметр ситуации подвергается оценке и по какой «шкале» он оценивается говорящим как в ту или иную сторону отклоняющийся от нормы. Возможна, например, оценка по степени ин­тенсивности реализации ситуации ('сильно' этическая

оценка (т. е. по шкале 'хорошо* ~ 'плохо', 'правильно' ~ 'неправ» и т. п.). Оба этих вида оценки, действительно, могут выражаться фсшогическими средствами в естественных языках, но степень их матикализации незначительна (в силу достаточной специфичности' значений). Интенсивность — довольно распространенное словообр вательное значение глагола, как правило непродуктивное; дальне!! грамматикализация показателей интенсивности выводит их в аспея альную сферу (итеративность) и в сферу повышающей актантной ривации (ассоциатив, реципрок, каузатив); такие словообразователь глагольные показатели широкой «количественной» семантики особен характерны для семитских, австронезийских и некоторых других язь Грамматикализация интенсивности особенно типична для статив предикатов, обозначающих постоянные свойства (и грамматическому классу «качественных прилагательных» в тех язь где имеются прилагательные). Качественные прилагательные могут i морфологические показатели повышенной интенсивности (или алаты ср. русск. ужасн-ейш-ий <удар>), пониженной интенсивности (или тенуатива, ср. русск. бледн-оват-ый), а также кумулятивные пок интенсивности и актантной деривации: это наиболее распространен значение «сравнительной степени» (или компаратива), т. е. 'в болк степени А, чем X'. Компаративные формы отличаются от исходных ч что у стативного предиката появляется второй обязательный аргумен «основание для сравнения». Таким образом, крмпаратив оказывается ) новидностью повышающей актантной деривации, поскольку он вы; не просто оценку степени проявления признака, но ее оценку по нению со степенью проявления того же признака у другого субьек Ср. различие в значении между русскими предикатами типа холе 'в небольшой степени холодный' и похолоднее 'несколько более холе чем X': в обоих случаях делается утверждение о небольшой степени i явления свойства, но в первом случае эта степень абсолютна (т. е. оная велика по сравнению с нормой), а во втором случае эта степень нее по сравнению с каким-то другим конкретным фактом проявления i свойства (но в сравнении с нормой вполне может быть и очень выс Показатели этической оценки (имеющие во всех языках лекси выражение в виде специальных — и, по-видимому, семантически; сальных — оценочных предикатов, ср. [Goddard/Wierzbicka (eds.) грамматикализуются при глаголах еще реже, чем показатели интеи ности; тем не менее, в отдельных языках (как, например, в

встречаются аффиксы со значением 'говорящий одобряет/не одобряет совершение данного действия*.

Однако главным оценочным значением, имеющим наиболее интен­сивные связи с другими значениями как в сфере модальности, так и за ее пределами, является значение так называемой эпистемической оценки (часто говорят просто об эпистемической модальности). Эпистемическая оценка имеет отношение к сфере истинности; это оценка степени прав­доподобности (или степени вероятности) данной ситуации со стороны говорящего.

Оценку вероятности ситуации говорящий может давать в двух разных случаях. Во-первых (и это наиболее естественно) можно прогнозировать вероятность некоторой ситуации, о наличии которой в настоящем, про­шлом или будущем у говорящего нет достоверных сведений. Говорящий может объявить такую ситуацию маловероятной ('вряд ли'), возмож­ной ('может быть'), высоковероятной ('скорее всего') и т. п.; показатели с таким набором значений («эпистемическая гипотеза») — самые рас­пространенные показатели эпистемической модальности. Второй тип эпистемической оценки — это тот, который говорящий дает post fac­tum, т.е. по отношению к ситуации, истинность которой ему достоверно известна; в этом случае говорящий сообщает о том, совпадает или нет наступление ситуации с той эпистемической гипотезой, которая у него имелась раньше — иными словами, соответствует ли наступление ситуа­ции его ожиданиям по этому поводу. Как и показатели «эпистемической гипотезы», показатели «эпистемического ожидания» могут квалифици­ровать ситуацию как маловероятную, возможную или высоковероятную. Наиболее часто встречаются показатели низкой вероятности (= «неожи­данности»), что прагматически естественно: говорящие, скорее, склонны эксплицитно маркировать случай нарушенных, чем случай подтвердив­шихся ожиданий. Показатель «эпистемической неожиданности» имеет специальное название — адмиратив', он встречается в глагольных систе­мах многих языков мира, и в частности, в балканских языках (албанском, турецком, болгарском), где он впервые и был обнаружен.

Сам термин адмиратив был, как считается, изобретен французским поэтом и филологом-балканистом О постом Дозоном в конце XIX в. для характеристики соответствующей глагольной формы албанского языка; название связано с тем, что в число основных значений этой формы входит как выражение эпистеми­ческой неожиданности, так и выражение высокой интенсивности (т.е. значения эпистемической и качественной (щенки совмещены), что не вполне типично для подобных показателей, которые обычно выражают скорее «удивление», чем «вос­хищение». Поэтому с типологической точки зрения, может быть, более удачным является термин миратив, предложенный в недавней статье [DeLancey 1997].

Как уже было отмечено в разделе 1.4, значения эпистемической неожиданности очень часто выражаются кумулятивно с фазовыми зна­чениями в составе показателей фазовой полярности (типа 'все еще', 'так
и не' и т. п.), находящихся, таким образом, на пересечении аспек и модальной зон.

2.3. Ирреальная модальность

Значения ирреальной модальности описывают ситуации, к< не имеют, не могут или не должны иметь места в реальном иначе говоря, модальные показатели этого типа описывают нею «альтернативный мир», существующий в сознании говорящего в высказывания. Это, безусловно, одно из самых важных в когн ном и коммуникативном отношении значений, и неудивительно, в глагольных системах языков мира эта группа значений морфологич* выражается чаще всего (опережая даже аспектуальные значения). В я: с бедным набором грамматических категорий наиболее вероятно об жить в первую очередь именно показатели ирреальной модальности.

По крайней мере со времен Аристотеля двумя основными moj ми значениями принято считать значения необходимости и возможн Оба значения описывают ирреальные ситуации (в отличие от модальной логики, по которым все необходимое является сущ< щим, в естественном языке как высказывания типа X может и высказывания типа X должен Р в равной степени предполагают, Р не имеет места). Возможность отличается от необходимости, в общих чертах, существованием альтернативы: если возможно Р, i можно и не-Р; но если Р необходимо, то это утверждение равное! тому, что не-Р невозможно. Таким образом, необходимость может представлена через комбинацию возможности и отрицания (это П] часто называют «аристотелевской эквивалентностью»).


я
С лингвистической точки зрения, однако, и возможность, и ходимость являются не вполне симметричными (и к тому же bi неоднородными) понятиями. Прежде всего, следует различать ние и внешние необходимость и возможность: первые возникают в внутренних свойств субъекта, вторые являются следствием внешних стоятельств, не зависящих от самого субъекта. Так, способность, ум< физическая возможность являются внутренними возможностями, характеризуют их обладателя наряду с другими его отличительными ствами (ср. Максим высок, красив, умеет играть на гитаре и одной может поднять двадцать килограмм); внутренняя необходимость с с потребностями и, в конечном счете, также свойствами самого та (тебе срочно нужно принять лекарство; чтобы рассказать об должен подготовиться и т. п.). Напротив, внешняя возможность прежде всего отсутствием препятствий для реализации Р (в частном случае — разрешением некоторого лица А лицу В совер! действие Р, т.е. обещанием не создавать препятствий для Р, которые во власти А), ср.: вы можете сесть (= 'я разрешаю'),
автобус, мы можем ехать и т. п. Аналогично, внешняя необходимость является навязываемой субъекту конкретными обстоятельствами моде­лью поведения, в важном частном случае она определяется социальными или моральными нормами (ср. чтобы успеть на поезд, я должен выйти в восемь часов; ты обязан явиться туда во фраке и с моноклем и т. п.). Возможна, разумеется, и более дробная классификация (особенно для решения задач лексической семантики, ср. противопоставление таких русских предикатов, как нужно, должен, обязан, следует, придется или английских shall, should, must, ought to, need и т. п.); но с точки зрения грамматически выражаемых значений релевантны прежде всего эти два крупных класса употреблений.

Особой разновидностью ирреальной модальности является обусло­вленная (или импликативная) модальность, которая также описывает воз­можность, но лишь такую, реализация которой зависит от определенного фактора (ср. Если завтра будет солнце, мы во Фьезоле поедем). В условных конструкциях различаются две части: посылка, в которой вводится фактор реализации, и импликация, в которой содержится описание возможной ситуации. Для выражения посылки в языках мира могут существовать как лексические (союзы), так и грамматические средства (особое условное наклонение, характерное, например, для тюркских языков); но неред­ко специализированные средства такого рода отсутствуют, и выражение условия совпадает, например, с выражением таксисных отношений (зна­чение посылки приравнивается к предшествованию). Так, для разговор­ного русского языка (как и для многих других языков мира) употребление специальных показателей посылки нехарактерно (союз если, по всей ве­роятности, заимствован из польского языка в XVI в.), а значение условия выражается бессоюзной связью двух предложений, ср. любишь кататься — люби и саночки возить, хотел бы прийти — уж давно пришел быт. п.; с дру­гой стороны, для выражения посылки могут использоваться формы им­ператива (будь он хоть семи пядей во лбу — все равно не разгадает загадку).

Принято различать три вида условных конструкций: реальные (реализация посылки высоковероятна), нереальные (реализация посылки маловероятна) и кон- трафактические (посылка невозможна в реальном мире); как можно видеть, эта классификация производится на базе значений эпистемической модальности, дополнительно выражаемых в составе условных конструкций. В русском языке реальное условие противопоставляется всем видам ирреального, тогда как в ро­манских и германских языках обычно грамматически противопоставляются все три, ср. предложения (1)-(3) в русском, английском и французском варианте:

  1. Реальное условие:

    1. Если будет дождь, мы останемся дома ['дождь возможен'].

    2. If it rainS, we'll remain at home.

    3. S'ii pleut, on restera й la maison.

  2. Нереальное условие:

    1. Если быавтра> пошел дождь, мы остались бы дама ['дождь маловер

тен'].

    1. If it mined, we would remain at home.

    2. S'ii pleuvait, on resterait d la maison. (3) Контрафактическое условие:

      1. Если бы <вчера> пошел дождь, мы остались бы дот ['в действительно

дождя не было']. N

      1. ff it had rained, we would have remained at home.

      2. S'ii avait plu, on serait rest4 d la maison.

Следует обратить внимание на использование различных аспек и таксисных форм в (2)-(3) для передачи эпистемической невозможно а также на использование форм презенса и претерита в (1)-(2) для опис события, возможного в будущем («ретроспективный сдвиг» временной пер тины, характерный для многих языков мира). Французские показатели conditi и английские конструкции с would являются специализированными сред выражения обусловленной возможности (т. е. импликативной модальности).

Важным отличием значений оценочной модальности от значен ирреальной модальности является то, что оценка всегда произвол говорящим, в то время как необходимость и возможность характер ют субъекта ситуации Р. Это особенно хорошо заметно в тех когда в языке для выражения оценочной и ирреальной модальности:{ пользуются одни и те же средства. Ср., например, два разных пон» предложения Иван может петь «Марсельезу» — как выражающее ви нюю (= 'Иван умеет петь') или внешнюю (= 'Иван получил разрешен возможность, с одной стороны, и как выражающее эпистемическую i можность, с другой (= 'Этот грохот за стеной, по всей вероятно означает, что Иван поет свою любимую песню'). Если при «ирреа понимании возможность петь объявляется свойством Ивана или ок ющих Ивана обстоятельств (а само пение — в момент речи не имен места), то при «оценочном» понимании ситуация 'Иван поет' предпо ется имеющей место, а возможность оказывается ее возможностью с i зрения говорящего (и 'я считаю вероятным, что сейчас Иван поет*).J

Следует обратить внимание на различную функцию показателя времени: при «ирреальной» интерпретации он указывает на то, что в речи возможность (как свойство Ивана) имеет место; напротив, при оцеи интерпретации показатель времени соотносится не с моментом су эпистемической возможности (которая всегда привязана в акту речи), а с i том существования Р, т. е. пения. Ср. предложение Иван мог петь *Ма, которое при эпистемическом понимании выражает оценку (по-прежнему, || мент речи) пения, имевшего место в прошлом. В этом случае модальный i как бы принимает на себя временную характеристику подчиненного ему i та. Это не универсальное (хотя и частое) свойство модальных глаголов; ср. ii грамматическую технику в соответствующих английских конструкциях 'может петь' и may have sung 'мог петь', букв, 'может иметь спетым'.

В силу указанных свойств оценочную модальность часто определя­ют как «субъективную» (не от слова «субъект», что как раз неверно, а от слова «субъективность»), а ирреальную модальность — как «объ­ективную» (что также не вполне корректно, поскольку ни к объекту, ни к объективной реальности она как раз отношения не имеет). Другая пара терминов — «эпистемическая» vs. «деонтическая» модальность — не так сильно вводит в заблуждение, но несколько сужает объем обо­их понятий, поскольку оценка, как мы видели, может быть не только эпистемической, термин же «деонтический» обычно применяется к не­обходимости, но не к возможности. Дж. Байби предложила различать эти типы модальности с помощью терминов «локутивная» («speaker-oriented») и «агентивная» («agent-oriented») модальность — различие по существу верное, но выбор термина «agent» не очень удачен, поскольку роль субъ­екта ирреальной модальности далеко не всегда оказывается агентивной (ср. мне нужно, чтобы меня оставили в покое).

С лингвистической точки зрения, важнее всего оказываются возмож­ные точки соприкосновения между двумя сферами модальности. Связь оценочной и ирреальной модальности может быть двоякого рода. С одной стороны, диахронически грамматические показатели модальности в язы­ках мира обычно эволюционируют от менее грамматикализованной ир­реальной модальности к более грамматикализованной оценочной (преж­де всего, эпистемической), а внутри зоны ирреальной модальности — от выражения внутренней модальности к выражению внешней56*. Почти универсальной является полисемия модальных предикатов, сочетающих в языках мира ирреальное и эпистемическое значение (ср., в частности, русские мочь и должен, французские pouvoir и devoir и т. п.).

Распространенность подобной полисемии вызывала у лингвистов естествен­ное желание построить инвариантное семантическое описание для предикатов возможности и необходимости, из которого выводились бы как эпистемичес­кая, так и ирреальная интерпретации. Такое описание много раз предлагалось (ср., в частности, [Анна Зализняк/Падучева 1989; Sweetser 1990; Шатуновский 1996] и др.). Отметим, что, независимо от успешности подобных попыток (вполне вероятно, что эпистемическое и ирреальное значения во многих языках сохра- > няют существенную общую часть), раздельное рассмотрение этих значений для задач грамматической типологии предпочтительнее.

С другой стороны, существует такая семантическая зона, в которой значения оценки и ирреальности объединяются; это — семантическая зона желания, которое, таким образом, является в некотором смысле Центральным модальным значением, поскольку содержит все основные

компоненты модальности57'. Действительно, если Xхочет Р, то это < чает, что, во-первых, Р не принадлежит реальному миру (человек, ш|| вестно, может хотеть только того, чего не существует), а, во-вторых,! X положительно оценивает Р (человек хочет того, что считает хоров

В отличие от необходимости и возможности, желание способно j писываться как субъекту ситуации ('X хочет Р'), так и говоря ('я хочу, чтобы Р'); во втором случае перед нами переход от «не тивной» модальности к «локутивной» (по Дж. Байби), который при рассматривать как усиление грамматикализации. Это также подтвер центральный статус желания в сфере модальности. i

В какой степени желание принадлежит ирреальной модальности? видели, в семантике конструкций типа X хочет Р присутствуют как оценки, так и элементы ирреальности; желание является ирреальной мс стью, но в то же время оно занимает среди других ирреальных мс особое положение. Лексикографы и специалисты по теоретической сем прилагали много усилий к истолкованию смысла 'хотеть' (который, как i имеет лексическое выражение во всех известных естественных языках, ср. dard/Wierzbicka (eds.) 1994]); в настоящее время преобладает точка зрен гласно которой это значение элементарно и принадлежит к базовым элю общечеловеческого словаря (хотя конкретные глаголы, содержащие сь теть', могут существенно различаться в других отношениях, ср., например, i русских хотеть, желать и английских want, wish в [Апресян 1994: 478-481

Особой проблемой является вопрос о том, присутствует ли элемент ' в семантике предикатов возможности (и, следовательно, необходимости)! гласно одной из гипотез (поддержанной, в частности, в ранних работах ; Вежбицкой), смысл 'X может Р' представим через смыслы .'хотеть' и 'X может Р' и 'если X хочет Р, X осуществляет Р'; эта гипотеза при и в [Мельчук 1998: 212-213]. Следует заметить, однако, что далеко не i ирреальной возможности соответствуют такому толкованию: оно весьма 1 матично не только по отношению к внешней возможности, но даже и ко i случаям внутренней возможности, которые никак не связаны с же екта; скорее, желание является распространенным, но отнюдь не единс условием реализации Р (ср.: с его умом, он может быть президентом Ф захочет быть президентом, он им будет').

Таким образом, более предпочтительной является такая классифн которой сфера ирреальной модальности делится на сферу возможности/и мости и сферу желания, обладающие значительной семантической сама ностью и не сводимые друг к другу.

К значению желания очень близко значение намерения, или ного» желания ('X хочет Р и предпринимает усилия, чтобы еде

называемое также интенционалъным. Показатели намерения, как и пока­затели желания, являются по своей семантике промежуточными между ирреальной и реальной сферой, и это их свойство широко используется в естественных языках: грамматикализация показателей намерения — один из самых распространенных способов получения показателей буду­щего времени; именно таково происхождение форм будущего времени в английском и в балканских языках. Нередко начало этой эволюционной цепочки — непосредственно значение желания, поскольку само значение намерения имеет тенденцию возникать в качестве вторичного у предика­тов «чистого» желания. (Есть такое значение и у русского глагола хотеть: ср. хотели [= 'собирались'] петь и не смогли; казалось, дождь идти хо­тел [«Граф Нулин»] и т.п.; подробнее см. [Шатуновский 1996: 298-308]).

2.4. Грамматикализация модальности: наклонение

Показатели «нелокутивной» ирреальной модальности в языках мира могут иметь морфологическое выражение, но никогда не формируют грамматические категории, так как оппозиции вида 'Р ~ хотеть Р' явля­ются привативными и относятся к сфере (продуктивного) словообразова­ния. Существуют морфологические показатели желания (дезидеративы), возможности (поссибилитивы) и необходимости (дебитивы)', они широко представлены, например, в самодийских, тунгусо-маньчжурских, эски­мосско-алеутских и других языках.

Дальнейшая грамматикализация показателей модальности возможна при их переходе в сферу оценочной, т. е. «локутивной» модальности, когда они начинают описывать точку зрения не субъекта ситуации, а го­ворящего. В этом случае возникают показатели целого ряда косвенных наклонений, которые противопоставлены индикативу (прямому, или «изъ­явительному» наклонению), описывающему реальную и/или достоверную ситуацию.

Эпистемические наклонения (возникающие на базе показателей воз­можности и Необходимости) выражают различные виды эпистемической оценки: эпистемическую невозможность, или сомнение (дубитатив), , эпистемическую возможность, или вероятность (пробабилитив), эписте­мическую необходимость, или уверенность (ассертив); адмиратив чаще имеет тенденцию выражаться совместно с показателями эвиденциально- сти (см. 2.5). Эпистемическими наклонениями богаты тюркские, само­дийские, дагестанские и другие языки. Как разновидность эпистемичес- кого наклонения можно рассматривать и выражение ирреального условия.

С другой стороны, дезидеративные наклонения возникают на базе по­казателей желания. Переход от выражения желания субъекта к выражению желания говорящего дает оптатив — одно из наиболее распространен­ных в языках мира наклонений (засвидетельствованное, в частности, а санскрите и древнегреческом).

Если оптатив выражает желание говорящего, так сказать, в чис виде, то императив совмещает выражение желаний с выражением буждения: сам факт произнесения императивной словоформы являе попыткой говорящего побудить адресата к совершению действия Р (к в случае прахибитива, к его несовершению, см. ниже).

Императив является одним из примеров того, что произнесение языков выражения может иметь какую-то иную функцию, чем простая передача формации; иначе говоря, произнесение языкового выражения в данном эквивалентно (невербальному) действию. Языковые явления такого рода выз всплеск интереса лингвистов после начала «прагматического периода» в изучен языка, ознаменовавшегося работами Якобсона и Бенвениста (ср. выше, Гл. Пионером в изучении «вербальных действий» (или «речевых актов», как их пр то называть, ср. англ. speech acts) был английский философ Джон Остин, в i 50-х гг. предложивший их классификацию в соответствии с «иллокутивной лой», т. е. той функцией, которую данный речевой акт должен по замыслу гов щего выполнять в диалоге. Помимо побуждений (которые интересуют нас в св с выражением модальности желания), различают речевые акты, содержащие < щания, декларации («объявляю собрание закрытым»), вопросы (т.е. побужден сообщить говорящему некоторую информацию), и некоторые другие. Из этих речевых актов только выражение вопроса может осуществляться с помов морфологических показателей (интеррогативов), которые в ряде случаев i к эпистемическим; впрочем, чаще интеррогативы образуют особую подсис О теории речевых актов см. подробнее [Остин 1962; Серл 1976] и др.

Императив является, по-видимому, универсальным грамматичес» значением в языках мира. В рамках императива как гоамматикализов ного средства выражения побуждения различается множество под из которых мы бегло коснемся лишь наиболее важных (подробнее см., j пример, работу [Володин/Храковский 1986], которая может счн наиболее полным типологическим описанием императивных значен

Виды побуждения различаются, во-первых, по степени кате горн сти, в зависимости от того, высказывает ли говорящий просьбу, предложение, требование или разрешение выполнить действие и Во многих языках эти значения могут передаваться разными мор ческими показателями императива (часто совмещенными с выражен различных степеней везкливости, ср. выше, Гл. 5, 2.4). О выражении i меннбй дистанции в составе показателей императива также говори выше (Гл. 5, 4.4).

Во-вторых, побуждение существенно различается по своей сек ке в зависимости от того, к какому участнику речевой ситуации обращено. Прототипический императив предполагает, что будущим полнителем действия Р является непосредственный адресат говоря т.е. второе лицо. Однако возможны и различного рода «смещен (или несобственные) побуждения, которые обращены либо к перв либо к третьему лицу. Если исполнителем является первое лицо

правило, не единственного числа), то побуждение обычно трансформи­руется в приглашение к совместному с говорящим действию (ср. русск. давай[те])\ напротив, в случае исполнителя, совпадающего с третьим лицом, прямое побуждение трансформируется в косвенное: на непо­средственного адресата говорящего возлагается задача воздействовать на реального исполнителя (ср. русск. пусть он...).

Соответственно, устройство глагольной парадигмы императива в есте­ственных языках будет различаться в зависимости от того, трактуются ли показатели приглашения к действию (гортативы) и показатели кос­венного побуждения (юссивы) как морфологически образованные на базе собственно императива, или как полностью самостоятельные. В первом случае в языке будет представлена «расширенная» императивная парадиг­ма [Володин/Храковский 1986], во втором случае — показатели трех само­стоятельных наклонений. К языкам с расширенной императивной пара­дигмой относится, например, венгерский, где во всех лицах в качестве по­казателя побуждения присутствует суффикс напротив, для тюркских или дагестанских языков типично морфологическое противопоставление императива, юссива и гортатива. Иногда морфологически противопоста­вляются только два типа побуждения (например, императив и гортатив, как в японском языке). Во многих языках только императив в узком смы­сле имеет морфологическое выражение (так обстоит дело и в русском).

Важной разновидностью императива является такая, когда побужде­ние направлено не на совершение, а на не-совершение действия. Это «отрицательное побуждение» следует отличать от обычного отрицания, которое является утверждением о ложности соответствующего высказыва­ния, а не разновидностью побуждения. Семантическая самостоятельность «отрицательного императива» (прохибитива) подтверждается и тем, что специализированный показатель прохибитива (отличный от показателя отрицания) встречается во многих языках мира и в целом является весьма распространенным феноменом.

В плане выражения различается морфологический (аффиксальный) и немор­фологический (аналитический) показатели прохибитива. Аффиксальные показа­тели прохибитива характерны, в частности, для дагестанских языков (ср. лезгинск. -mir, арчинск. -gi), для дравидийских языков (ср. тамильск. -ate-), для языков Нигер-Кбнго (ср. догон -gu), алгонкинских языков и др. С другой стороны, специализированные аналитические «отрицательные частицы», выражающие за­прет и отличные от показателей обычного отрицания, имеются в армянском (mi), новогреческом (min), персидском (та), в целом ряде австронезийских, нигеро-конголезских, шари-нильских языков и др. Весьма своеобразный ана­литический способ выражения запрета характерен для многих финно-угорских языков, использующих конструкции с императивом так называемого «запрети­тельного глагола» (финское SI-, хантыйское al- и др.), который, как правило, не употребляется за пределами прохибитивных конструкций. Типологически этот способ может быть сопоставлен с менее специализированными аналитическими

прохибитивами, подобными тем, какие представлены, например, в английс* (конструкция с don't) или латинском языке (конструкция с императивом гла nolle 'не желать' и инфинитивом основного глагола, ср. noli tangere 'не трог букв, 'не-желай трогать'16)*).

Наконец, особой семантической разновидностью прохибитива яв ется адмонитив, выражающий предостережение адресату относ» возможных негативных последствий совершения Р ('лучше бы тебе не. 'смотри не...'); специализированные показатели адмонитива хара ны, в частности, для австралийских языков. Семантически адмовд соотносится с прохибитивом примерно так же, как некатегоричес^| императив (или побуждение-совет) — с нейтральным.

Как уже много раз отмечалось, в эволюции грамматических катег большую роль играют синтаксические правила употребления их гра доля таких правил увеличивается пропорционально степени граммат лизации соответствующего значения (и пропорционально его, так с» «возрасту» в языке). Граммемы наклонения самым непосредстве» образом подтверждают эту закономерность: роль синтаксических упо блений на поздних стадиях эволюции наклонения необычайно велик*! вплоть до того, что в глазах целого ряда исследователей (опиравши главным образом, на материал сильно десемантизированных наклоне! романских и германских языков) синтаксическая функция оказыв у граммем наклонения важнейшей (если не единственной); синтаксических употреблений д ля понимания природы наклонения: черкивается и во всех основных типологических описаниях этой ; рии (см. [Palmer 1986; Bybee et al. 1994]; ср. также [Ме&чук 1998: 153-Jj и 313-315]).

Употребление показателей косвенных наклонений в глагольных i воформах, синтаксически подчиненных глаголам желания или Met ного состояния (ср. русск. Я хочу, чтобы она пришла/беспокоюсь, бы чего не вышло, и т.п.), на начальных этапах имеет бесспорно мантическое обоснование, поскольку статус синтаксически подчинен ситуации Р в таких предложениях является ирреальным; более того,4 логичное маркирование (со сходными семантическими эффектами) ! можно и в независимых предложениях (ср. Вот бы она пришла; не i бы хуже и т. п.). Однако с течением времени семантическая сс щая в таких конструкциях ослабевает, а синтаксическая — усилн в результате чего правила употребления наклонения в подчине! предложениях начинают иметь все более формальную природу, а | наклонение превращается просто в показатель синтаксической завила сти глагола. Ср., например, семантически весьма слабо мотивиров '

использование французского косвенного наклонения, так называемого subjonctif (с исходным оптативно-юссивным значением, в современном языке уже маргинальным), после уступительных союзов типа bien que 'хотя' (в семантике которых практически нет компонента ирреально­сти). Такая эволюция граммем наклонения весьма напоминает эволюцию падежных граммем, также проходящих путь от маркирования конкрет­ной семантической роли к обобщенному маркированию синтаксически зависимого статуса существительного.

2.5. Эвиденциальность

Грамматические значения, относящиеся к сфере эвиденциальности, не являются прототипическими модальными значениями; тем не менее, в силу их многообразных связей с модальными категориями (особенно с эпистемическими наклонениями), мы также рассмотрим их в данном разделе.

До недавнего времени эвиденциальность казалась «экзотической» ка­тегорией, свойственной лишь oipаниченному кругу языков; однако иссле­дования последних лет (упомянем прежде всего сборники [Chafe/Nichols (eds.) 1986 и Guentch6va (ed.) 1996]) значительно расширили этот круг и позволяют рассматривать эвиденциальные значения как полноправный элемент Универсального грамматического набора.

Значения, относящиеся к сфере эвиденциальности, выражают экс­плицитное указание на источник сведений говорящего относительно сооб­щаемой им ситуации Р. Для носителей языка типа русского (где подобная информация не грамматикализована) этот тип значений может показать­ся непривычным: говорящие по-русски указывают на источник сведений о ситуации только в том случае, если эта информация представляется им необходимой: например, если говорящий хочет подчеркнуть, что он лично наблюдал описываемое событие (ср. у меня на глазах; я сам ви­дел, как... и т. п.) или, наоборот, если говорящий хочет снять с себя ответственность за достоверность сообщаемой информации (ср. как го­ворят; по слухам; за что купил, за то и продаю и т. п.). Между тем, существует достаточно много языков, в которых подобного рода коммен­тарий говорящего встроен в систему грамматических форм глагола, т. е. является обязательным: употребляя глагольную словоформу, говорящий не может уклониться от того, чтобы сообщить, каким образом он узнал об описываемой ситуации.

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


§ 2. Модальность и наклонение
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации