Некрасов А.А. Становление и этапы развития англо-американской советологии - файл n1.doc

приобрести
Некрасов А.А. Становление и этапы развития англо-американской советологии
скачать (1689.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1690kb.15.09.2012 17:47скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6
Концепция «советского тоталитаризма», ее теоретическая основа и исследовательские приоритеты.

Как раз в это время и возникает знаменитая теория "советского тоталитаризма". Историки -"тоталитаристы" (Адам

132

Улам, Мерл Фэйнсод, Уильям Лакер и др.) в методологическом отношении основывали свои труды на работах известных политологов, таких, как Ханна Арендт, Збигнев Бжезинский, Карл Фридрих, Алекс Инкелес, которые, собственно, и разработали

133


132

Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge,1963; Ulam A. The New Face of Soviet Totalitarianism. N.Y., 1964; Laqueur W. The Fate of the Revolution. N.Y., 1967.

133

Arendt H. The origins of Totalitarianism. N.Y., 1951; Friedrich C., Brzezinsky Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, 1956; Inkeles A. Social Change in Soviet Russia. N.Y., 1971
главные принципы этой концепции. Суть ее заключается в утверждении о тоталитарной природе Советского государства, его принципиальной неизменности, абсолютной верхушечности советской политики. С точки зрения "тоталитарной" концепции, Октябрьская революция 1917 года была переворотом, совершенным кучкой большевиков, не имевших сколько-нибудь прочной опоры в массах и вынужденных поэтому удерживать власть с помощью террора. Впоследствии "враги" появились и в партии, в советском аппарате и даже в карательных органах. Разумеется, крайний детерминизм этой концепции сродни детерминизму марксистско-ленинской теории: победа большевиков, а затем Сталина, была предопределена, никаких альтернатив не было и быть не могло. В советологии имеется даже параллель понятию "развитой социализм" - "развитой тоталитаризм", то есть советский режим после смерти Сталина. Одним из главных принципов "тоталитарной" теории является принцип преемственности политической власти в СССР. С этой точки зрения ленинский режим нисколько не противостоит сталинскому, а является его прямым предшественником. Классическую формулу такой преемственности сформулировал один из "отцов" концепции "советского тоталитаризма" М.Фэйнсод: "Из тоталитарного эмбриона неминуемо должен был развиться тоталитаризм полностью сформировавшийся".134 Движущей силой процесса развития советского общества была некая "внутренняя логика тоталитаризма" (тот же тезис в советском варианте звучал как "закономерность исторического развития от капитализма к социализму"), которая делала преемственность между ленинизмом и сталинизмом не только вероятной, но и неизбежной. Таким образом, ленинская политика, включая НЭП, являлась не качественно иной по отношению к сталинской, а количественно: наполовину сформировавшийся

135

134Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge, 1963. P.59


135

Cohen S.F. Rethinking the Soviet Experience. P.43
тоталитаризм. НЭП, по мнению представителей "тоталитарной школы", был продиктован необходимостью для большевиков подстроиться к сложному внутреннему и международному положению в условиях недостаточной прочности власти, являлся
простой "уловкой", не менявшей тоталитарного характера режима.
Соответственно, послесталинский период советской политической
жизни характеризовался как смягченный вариант тоталитаризма,
который, приспосабливаясь к меняющимся обстоятельствам и
будучи в достаточной степени сложившимся и укрепившимся на
советской «почве», мог уже не прибегать постоянно к террору и
большим человеческим жертвам. По мнению С.Коэна, одного из
наиболее значительных и интересных представителей
противоположной "тоталитарному" направлению

" ревизионистской" историографии и последовательного критика " тоталитарного" подхода к советской истории, главным негативным результатом политизации американской историографии в 1950-е годы был консенсус в отношении к истории и политике Советского Союза. При всех индивидуальных особенностях историков "тоталитарной" школы (кстати, работы некоторых из них Коэн оценивает весьма высоко, если это, конечно, не является простой данью академической этике), все они придерживались главных принципов "тоталитарной" концепции: антинародный, "внешний" по отношению к большинству населения Советского Союза характер коммунистического режима, осуществление государственной политики исключительно "сверху" при полном контроле "властвующей элиты" над массами, преемственность политики советского режима на всем протяжении его существования. Этот консенсус сводил на нет все достигнутые успехи в изучении советского общества и привел к кризису советологии в конце 1960-х годов, ибо все проблемы советской истории казались решенными, все точки над "и" были поставлены и подведены окончательные итоги, поэтому двигаться дальше в рамках данного направления историографии было некуда.

Одним из краеугольных камней «тоталитаристской» концепции советской истории было отождествление сталинизма с фашистскими режимами Германии и Италии. Это было вызвано не только стремлением дискредитировать советскую политическую систему и идеологию в условиях «холодной войны», но и шпытаться идентифицировать сталинизм, уникальный исторический феномен, приведя его к общему знаменателю с другими тоталитарными режимами.

Такое сравнение выглядело вполне естественным: сходство между двумя системами бросалось в глаза, а различия казались несущественными. Ещё в 1930-е годы У. Чемберлин и Л. Троцкий, а после войны - Х. Арендт, К. Фридрих и З. Бжезинский, М. Фэйнсод, Б. Вольф и многие другие авторы обращали внимание на такие характерные черты тоталитарных режимов как террор и пропаганда в государственных масштабах, установление однопартийной системы, единой государственной идеологии, культ лидера и т. д. Число «родовых» признаков тоталитарных режимов в советологической литературе колебалось от 5 до 15, однако можно удлинять этот перечень до бесконечности. Такой подход, тем не менее, почти нечего не давал для исторического исследования сталинизма, к тому же резко контрастируя с комплиментарным отношением значительной части западной общественности к Советскому Союзу и Сталину в годы второй мировой войны. Несмотря на сохранение в Советской политике вышеперечисленных тоталитарных признаков, во время войны даже сама мысль об отождествлении Советского Союза и фашистской Германии могла бы показаться кощунственной. Напротив, именно в это время П. Сорокин в книге «Россия и Соединённые Штаты» (1944) указывает на существенные сходства между СССР и США как двумя крупными индустриальными державами при весьма несущественных системных различиях между ними, которые вполне можно игнорировать. Позднее эта мысль была им развита в знаменитой теории «конвергенции», подробно обоснованной в статье 1960 года «Взаимное сближение Соединённых Штатов и СССР к смешанному социокультурному типу».

Тем не менее, уже в конце 1940-х-начале 1950-х гг. параллели между сталинизмом и фашизмом вновь активно используются в рамках теории «тоталитарных режимов». Классическое определение тоталитаризма было дано в книге З. Бжезинского и К. Фридриха «Тоталитарная диктатура и автократия», впервые опубликованной в 1956 г., а обоснование тоталитарности советского режима с исторической точки зрения - в книге гарвардского профессора М. Фэйнсода «Как управляют Россией» (первое издание - 1953 г.). Фэйнсод, в частности, сравнивая СССР и фашистскую Германию, отмечает, что выборы в Советском Союзе, «как и плебисциты при Наполеоне и Гитлере», призваны продемонстрировать, что «советский народ и режим составляют единое целое»136.

136Fainsod M.. How Russia is Ruled. Cambridge, 1956. P. 382.

Подобным же образом оценивали природу советского режима А. Улам, Ф. Боркенау, Б. Вольф, Р. Дэниелс и другие советологи «тоталитаристской» школы. В этих условиях скорее
исключением из правила были попытки Э. Карра и И. Дойчера дать более объективный анализ советской истории и текущей политики. Так, Дойчер в одной из первых на Западе биографий Сталина, вышедшей первым изданием в 1949 г., еще при жизни советского лидера, не отрицая общих черт сталинизма и фашизма, категорически возражает против их отождествления. По Дойчеру, Сталин ближе в истории к деятелям революционного типа: Кромвелю, Робеспьеру, Наполеону. Если Гитлер был «лидером чистейшей контрреволюции», превратив процветавшую Германию в униженную, разоренную, отброшенную далеко назад страну, где устраивались костры из книг Лессинга и Гейне, а в философии «Альфред Розенберг занял место Канта», то Сталин был «одновременно и вождем, и эксплуататором трагической,

137

противоречивой, но созидательной революции». Среди главных заслуг Сталина Дойчер отмечает превращение России за 20 лет из полудикой азиатской страны в передовую индустриальную державу, сохранение и популяризацию классического культурного

138

наследия, развитие системы образования. Несмотря на некоторую идеализацию Сталина, подход Дойчера представляется более продуктивным, нежели односторонние, схематичные и донельзя политизированные оценки политологов и историков -«тоталитаристов».

137Deutscher I. Stalin. A Political Biography. N.Y., 1960. P.565-569.

После смерти Сталина, когда масштабы репрессий резко

сократились, и они уже не являлись одним из основных инструментов советской политики, а в политической и идеологической атмосфере ощущалось дыхание «оттепели», необходимость пересмотра «тоталитаристской» концепции советского режима стала очевидной. Если в 1950-е речь шла лишь о новом лице советского «тоталитаризма» (А. Улам) или «тоталитаризме без террора», по выражению политолога А. Кассофа, то в 1960-е годы в рамках общего «тоталитаристского» подхода возникает уже целый ряд альтернативных теорий, таких как теория «развития», или «модернизации» (Дж. Каутский, С. Блэк), теория «бюрократического» (А. Мейер) или «административного общества» (А. Кассоф, П. Холландер), «кремлинология» (А. Инкелес, Г. Скиллинг и др.). «Кремлинологи», оставаясь в рамках политической истории, отказались от фундаментального «тоталитаристского» тезиса о монолитности и неизменности советского режима, выделяя в нем «группы интересов», пытающиеся приспособить государственный и партийный аппарат к меняющимся условиям. Теория «модернизации» вообще ушла от политики, положив в основу изучения советского общества тип и уровень его экономического развития. Разумеется, при этом и речи не могло идти о сравнении СССР с фашистскими режимами. В рамках теории модернизации советское общество сопоставлялось скорее с развивающимися

139


139

Black C. et al. The Modernization of Japan and Russia: A Comparative Study. N.Y., 1975; McDaniel T. Autocracy, Modernization and Revolution in Russia and Iran. Princeton, 1991.
странами Азии и Латинской Америки.

140Brzezinski Z. The Grand Failure. N.Y., 1989. P.7.

Новое дыхание «тоталитаристская» концепция обрела в первой половине 1980-х гг., в связи с новым обострением «холодной войны». Вновь заговорили и о «красном фашизме», а в Германии появилось целое историографическое направление (Historikerstreit), представители которого пытались представить германский фашизм как реакцию цивилизованного Запада на угрозу коммунистической экспансии (например, Э. Нольте). Как это ни странно, «перестройка) в СССР, открыв простор для лавинообразной информации об «ужасах сталинизма), ещё более оживила деятельность историков «тоталитаристского) направления, актуализировав вновь сравнения сталинской России с гитлеровской Германией. Характеристики сталинского режима, принадлежащие перу адептов «тоталитаристской) школы (Р. Пайпс, З. Бжезинский, М. Малия) конца 1980-х-1990-х гг. стали едва ли не более хлёсткими, чем тридцать лет назад. З. Бжезинский в своей книге «Большой провал. Рождение и смерть коммунизма в ХХ веке», опубликованной в 1998 г., называет Великую Отечественную войну братоубийственной войной «между двумя лагерями, разделяющими общую веру».140 Он сравнивает Гитлера даже не со Сталиным, а с Лениным, утверждая, что «Гитлер был настолько же ленинистом, насколько Сталин - нацистом».141 Почти дословно эти утверждения повторяет и Ричард Пайпс в книге «Россия при большевистском режиме» (N.Y.,1995). Как позиция Э. Нольте, так и оценки

Бзежинского и Пайпса вызвали резкие возражения у коллег и стимулировали новые исследования о взаимоотношениях нацизма и сталинизма (И. Кершоу, А. Буллок, Э. Эктон). Наиболее фундаментальным из них является почти 1000-страничный труд Буллока «Гитлер и Сталин. Параллельные жизнеописания». (L., 1991). Автор пытается на основе колоссального фактического материала, пользуясь методом Плутарха, не только сравнить два режима, но и показать, каким образом национальные лидеры повлияли на сущность этих режимов и определяли их лицо. При этом Буллок подчёркивает, что не намерен строить на материале своего исследования какую бы то ни было отвлечённую концепцию типа «тоталитаристской», а хотел бы, сравнивая Гитлера и Сталина, показать не только их сходства, но и различия, создать глубоко индивидуальный образ каждого из них. «Параллельные жизнеописания, как и параллельные линии,

142

142Bullock A. Hitler and Stalin. N.Y., 1993. P.XXII

143Acton E. Nazism and Stalinism. A Suitable Case for Comparison?

никогда не сходятся вместе», - отмечает автор. Решительно возражает против механического отождествления нацизма и сталинизма и профессор университета Восточной Англии (Норидж) Эдвард Эктон. В своей небольшой, полемически заострённой брошюре «Нацизм и сталинизм. Возможно ли сравнение?» (L., 1998) он, в частности, отмечает, что если оба режима отличаются от модели либерально-демократического государства, это ещё не значит, что они принадлежат к одному типу государств, так же, как «огонь и лёд, резко отличающиеся по температуре от комнатной, отнюдь не одно и то же».143 Признавая наличие общих черт у двух антидемократических режимов, Эктон акцентирует их различия в идеологии, экономике, репрессивной политике, организации и функционировании государственного аппарата. Большое значение, с точки зрения автора, имеет также моральный аспект: для «миллионов погибших с обеих сторон на советско-германском фронте сама мысль о некоем единстве

режимов показалась бы не только абсурдной, но и

144

оскорбительной».


L., 1998. P. 9. 144Ibid., P.6


Таким образом, несмотря на некоторые модификации концепции «советского тоталитаризма», происходившие с конца 1950-х - начала 1960-х годов, и десятилетие спустя в советологии все еще сохранялся, по выражению С.Коэна, «тоталитаристский консенсус». Разумеется, мы не склонны зачислять всех советологов старшего поколения в разряд «тоталитаристов». И в 50-е -60-е годы, и позднее, было немало историков, как в США, так и, особенно, в Англии, которые старались держаться в стороне от политики и выше всего ставили научную объективность. К таким авторам можно отнести, например, Эдварда Карра, Исаака Дойчера, Роберта Дэвиса, Дэвида Граника, Питера Кенеза, и многих других. Тем не менее, можно согласиться с Коэном в том, что «тоталитарное» направление в советологии до середины 70-х годов все же превалировало.

В результате вышеупомянутого консенсуса в советологии на рубеже 60-х - 70-х годов начался кризис, проявившийся в наибольшей степени в США и вызванный целым рядом причин как политического, так и методологического характера. В это время в науку приходит новое поколение советологов, отвергнувшее старую «тоталитаристскую» парадигму и попытавшееся выработать новые, менее политизированные подходы к изучению советской истории.

III. Особенности советологических исследований в 1970-е - 1990-е годы

2.1. Кризис советологии на рубеже 60-х - 70-х годов и возникновение "ревизионистского" направления в советологии.

Кризис советологии совпал по времени с политическим кризисом в США, вызванным войной во Вьетнаме и Уотергейтом. На волне довольно сложного по своему составу движения "новых левых" против устоявшихся политических реалий в США подобная тенденция к пересмотру, или "ревизии", господствующего направления в советологии привела к рождению " ревизионистского" направления в историографии советского общества.

" Ревизионистами" становились, как правило, молодые историки, которых не удовлетворяли односторонность и детерминизм "тоталитарной" школы. Кроме чисто академических, существовали еще и социально-психологические причины ревизии. Во-первых, перед молодыми историками стоял выбор: либо развивать все ту же "тоталитарную" линию, а следовательно, конкурировать с "зубрами", либо ее опровергнуть, а сделать это без "деполитизации" исторической науки, без тщательного изучения социально-экономической истории СССР было нельзя. Во-вторых, молодежное движение в США во второй половине 1960-х годов было направлено как против "истэблишмента", так и против старшего поколения в целом: его ценностей, образа жизни, лицемерия, агрессивной внутренней и внешней политики.

Историки - "тоталитаристы" олицетворяли для молодого поколения историков и то, и другое: они занимали все ведущие должности на университетских кафедрах и в исследовательских институтах, не давая возможности молодым сделать карьеру и не терпя иных мнений; они поддерживали и оправдывали " реакционную" политику правительства как прямыми высказываниями, так и эксплуатируя идею "советского тоталитарного режима"; они представляли "истэблишмент" и в прямом, причем самом негативном смысле, поскольку одни советологи старшего поколения пришли в науку из военной разведки (Маршалл Шулман, Мерл Фэйнсод, Адам Улам и др.), другие же в разное время занимали ответственные посты в правительстве (Збигнев Бжезинский и Ричард Пайпс, например). В связи с этим становится понятной буквально "классовая ненависть" американских историков-ревизионистов к их собратьям-"тоталитаристам", не утихающая даже сейчас, спустя 25-30 лет после начала конфликта; в других западных странах, скажем, Великобритании, такого резкого противостояния нет.

В противовес "тоталитарной" школе, ревизионисты занялись в основном изучением социальных, социально-политических и социально-экономических аспектов советской истории. Они начали разрабатывать такие проблемы, как социальная структура и социальная мобильность советского общества (Шейла Фитцпатрик), крестьянство и его самосознание (Моше Левин), протест "снизу" против Советской власти (Пол Аврич, Оливер Рэдки, Сет Синглтон и др.), положение и самосознание рабочего класса (Уильям Чейз, Хироаки Куромия и Льюис Зигельбаум), история советской культуры (Ш. Фитцпатрик, Энтони Кемп-Уэлч,

Ричард Стайтс).145 В области политической истории ревизионисты сосредоточились на изучении различных оппозиционных течений внутри партии; в центре внимания оказались лидеры оппозиции -Троцкий, Бухарин, Коллонтай и другие, причем их оппозиционность часто преувеличивалась, либо причины ее понимались неверно, что привело к возникновению различных концепций "альтернативного развития" советской истории. Альтернативы связывались чаще всего с именами Л.ДТроцкого (Э.Х.Карр, И.Дойчер) и Н.И.Бухарина (С.Коэн). 146

145Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power. N.Y., 1969; Avrich P. Kronstadt, 1921. N.Y.,1970; Fitzpatrick Sh. The Comissariat of Enlightenment. London, 1970; Idem. Education and Social Mobility in the Soviet Union. Cambridge, 1979; Stites R. Revolutionary Dreams. Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N.Y.,


1989.
146 Carr E.H. A History of Soviet Russia; Deutscher I. The Prophet Armed. Trotsky: 1879 - 1921. N.Y., 1965; Idem.The Prophet Unarmed. Trotsky: 1921 - 1929.N.Y., 1959; Idem.The Prophet Outcast. Trotsky: 1929 - 1940. N.Y., 1963; Cohen S. Bukharin and the


Bolshevik Revolution. N.Y., 1973.
У ревизионистов появились, разумеется, и «любимые» периоды советской истории. Так, период новой экономической политики, ранее в основном игнорировавшийся советологами как случайность или тактический маневр большевиков, занял в англо­американской историографии советской истории почетное положение. Демократизация советской экономики, активизация общественной и культурной жизни, развитие самоуправления, частное предпринимательство, концессии, внутрипартийная оппозиция, альтернативы дальнейшего развития политической системы СССР, - все это прочно ассоциировалось у западных историков с НЭПом. Но, пожалуй, самое большое внимание в то время в ревизионистской историографии уделялось кризису военного коммунизма и причинам перехода к НЭПу. В связи с этим началось изучение жизни и деятельности В.И.Ленина, не только как одного из создателей советской политической системы, но также умного и дальновидного реформатора, гибкого политика, способного принимать неординарные решения и круто менять

147

курс, когда этого требуют обстоятельства.

Конечно, ревизионистская историография возникла не на пустом месте. Среди историков, значительно повлиявших на новое поколение советологов, выше уже отмечался У. Чемберлин. Пожалуй, не меньшее, если не большее влияние на них оказал британский историк Эдвард Х. Карр, причем не только на историков ревизионистского направления. Подавляющее большинство западных историков отмечает заслуги Карра в советологии, как и его обьективизм, хотя в то же время его работы подвергались в 1950-х - 1960-х годах, а в некоторой степени и сейчас, суровой критике. Интересно, что почти все критики Карра, отмечая его сугубо объективный подход к советской истории, и

148


147

См., например, Rabinovitch A. Bolsheviks Come to Power. N.Y.,

1976.
148Laqueur W. The Fate of the Revolution. Pp. 120-121.

иногда даже ставя его в вину (например, У. Лакер ), пытались наклеить ему политический ярлык, от сталиниста до троцкиста. В отношении Карра критики часто использовали привычный и безотказный метод: акцентировать не его реальный вклад в историческую науку, а то, что он не успел, не смог или не планировал сделать. В связи с этим представляется необходимым остановиться на жизни и деятельности Э.Х.Карра несколько подробнее.

Один из старейших английских советологов, Карр как бы явился связующим звеном между старым и новым поколениями специалистов по советской истории. Родился он еще в прошлом веке, в 1892 году, и после окончания Тринити-колледжа быстро сделал дипломатическую карьеру, отдав дипломатической службе двадцать лет жизни. Э.Х.Карр участвовал в работе Версальской мирной конференции в составе британской делегации, а в 1930-е годы был одновременно секретарем английской миссии в Риге и советником Лиги Наций. Эта служба в значительной степени определила научные интересы Карра: русская и восточноевропейская история, с одной стороны; Лига Наций - с другой. После отставки в 1936 году Карр преподавал в университете Уэльса, а в годы второй мировой войны был заместителем редактора газеты "Таймс". После войны Карр постоянно преподавал в Оксфорде и Кембридже, а также занимался научными исследованиями. Научное наследие Карра огромно. Оно включает относительно ранние, но высоко оцениваемые историками книги о К.Марксе, М.А.Бакунине, Ф.И.Достоевском, А.И.Герцене, Г.Гервеге, международных отношениях в межвоенный период, труды по методологии и философии истории, в том числе небольшую по объему, но оказавшую на западных историков значительное влияние, книжку " Что такое история."

Однако, самым значительным исследованием Э.Х.Карра стала четырнадцатитомная "История Советской России", над которой он работал более тридцати лет, с 1945 до конца 1970-х годов. Весь труд организован в несколько серий: "Большевистская революция", включающая в себя первые три тома (выходили соответственно в 1950, 1952 и 1953 годах), охватывает период с 1917 до 1922 года; затем следует один том под названием " Междуцарствие (1923-1924)", последующие четыре тома, тематически охватывающие период 1925-1926 годов, носят название "Социализм в одной стране"; заключительные тома под общим названием "Строительство плановой экономики", написанные совместно с другой легендой британской советологии, специалистом по экономической истории СССР, Робертом Дэвисом, посвящены свертыванию НЭПа и развитию индустриализации и коллективизации в конце 1920-х - начале 1930-х годов.

" История Советской Росии" не только принесла Карру прижизненную славу, но и вызвала яростную критику. Автора упрекали в том, что он не дал в первых трех томах последовательного описания событий революции и гражданской войны, хотя в предисловии Карр дал понять, что не собирается писать очередную фактологию русской революции, а намеревается сосредоточиться на исследовании идеологии большевизма, ее эволюции, а также эволюции государственных институтов Советской России. Такое решение Карра можно понять: краткое изложение событий не имело бы смысла, а детальное фактологическое исследование отвлекло бы автора от поставленной задачи и не облегчило бы, как считают некоторые критики, а усложнило восприятие книги, значительно увеличив объем. Другим "грехом" Карра было то, что он в основном ограничился использованием советских официальных источников, проигнорировав западные, в основном эмигрантского происхождения, источники и значительную часть исследовательской литературы об Октябрьской революции. На это можно возразить, что, во-первых, дело не только в том, какие именно источники использовать, но и как использовать; во-вторых, Карр, по обьективным причинам не имея доступа к советским архивам, использовал обширный круг самых разных источников, пусть и официального прoисхождения; в-третьих, эмигрантские источники вряд ли дали бы Карру необходимые, а главное, достоверные данные по интересующему автора кругу проблем. Ставили ему в вину и "дипломатический" подход к историческому исследованию, при котором, как отмечает У. Лакер, было "нелегко проследить его истинные взгляды".149 Однако, Карр проявил скорее твердую позицию, сделав выводы, несовместимые, или плохо совместимые, с господствующим на Западе в разгар "холодной войны" отношением к большевизму, Октябрьской революции и советскому "режиму" в целом.

1 49Ib i d . P . 1 1 2

Во-первых, он, принципиально отказавшись от "вынесения приговоров" историческим личностям, положительно оценивал

150Carr E.H. The Bolshevik Revolution. Vol. 1. L., 1950. Preface. P. V.

Ленина как революционера и государственного деятеля, который, в отличие от Маркса, проявлявшего в основном разрушительные способности, обладал созидательным талантом. Во-вторых, Карр показал, что советские руководители постоянно вынуждены были считаться в своей политике с объективной реальностью, которая в какой-то степени корректировала их утопические проекты. Так, он одним из первых, если не первым среди историков сделал вывод о гибели НЭПа вследствие его естественных противоречий между необходимостью ускоренного развития промышленности и отсталостью сельского хозяйства, которое не обеспечивало и не могло обеспечить такого развития. Таким образом, полагает Карр с некоторыми оговорками, в российских условиях планируемая индустриализация требовала широкомасштабной реорганизации сельского хозяйства и подчинения рынка плану. Расцвет НЭПа в середине 1920-х годов Карр характеризует как период " компромисса, идеалистических пожеланий и ухода от реальных проблем." Здесь проявилась еще одна сильная сторона Карра как исследователя, он постоянно подчеркивал, что нельзя судить об истории другой страны, в частности, России, с помощью англо­американских аналогий: "Ни один разумный человек не станет измерять Россию Ленина, Троцкого и Сталина аршином, позаимствованным у Британии Макдональда, Болдуина и Черчилля или у Америки Вильсона, Гувера или Франклина Рузвельта."150 Это замечание Карра представляется очень важным с методологической точки зрения, так как, к сожалению, подобные

151Joll, James. Prussian Night// New Statesman. 1978, January 20; Aycoberry, Pierre. The Nazi Question. N.Y., 1981.

аналогии, не говоря уже о весьма распостраненной некогда аналогии с фашистской Германией, преобладали в западной историографии советской истории, что приводило, как правило, к серьезным ошибкам. Так, знаменитая теория "советского тоталитаризма" строилась как раз на сравнении и противопоставлении советского государства западной парламентской демократии. С этой точки зрения, которая, впрочем, для западного историка, воспитанного на принципах политического либерализма, совершенно естественна, любое государство, не соответствующее параметрам парламентской демократии, является в той или иной степени тоталитарным. Не вдаваясь в детальный политологический анализ, заметим, однако, что " теория тоталитарных режимов" является чисто теоретической моделью, сконструированной вначале политологами, а затем вошедшей в обиход историков, поэтому на практике ни одно государство, претендующее на "тоталитарность" (нацистская Германия, СССР, Китай и др.), не обладало всеми признаками " собирательного образа" идеального тоталитарного режима. Да и логически такой режим не может существовать, по крайней мере, длительное время. Если относительно СССР мнения западных историков расходились, то уж тоталитарность нацистской Германии ни у кого сомнений не вызывала, тем не менее в последние двадцать лет появились исторические исследования, оспаривающие эту точку зрения.151 С другой стороны, основываясь на многочисленных фактах "промывания мозгов" в США, можно без особого труда «доказать» наличие в этой стране тоталитарного режима. Таким образом, концепция, незаменимая в идеологической борьбе, оказывается совершенно несостоятельной в качестве исторической модели. Добавим, что вышеуказанная теория совершенно игнорирует национальные и региональные особенности, исторические традиции, менталитет, хотя внешне она выглядит вполне убедительно. Стивен Коэн по этому поводу заметил, что действия Советского правительства, особенно во внешней политике, сделали критику "тоталитаристской" концепции очень трудным делом.152

Среди других предшественников ревизионистской историографии можно отметить Исаака Дойчера и Моше Левина. Дойчер, оставивший большое литературное наследство, получил широкую известность в основном благодаря основательным и

153


152

Cohen, Stephen. Rethinking the Soviet Experience. P. 19.

153

Deutscher, Isaac. Stalin. A Political Biography. N.Y., 1949; Idem. Lenin's Childhood. L., N.Y., 1970. См. также упомянутую выше биографию Троцкого в 3-х томах.
живо написанным биографиям Троцкого, Ленина и Сталина. Будучи марксистом по политическим взглядам и сторонником Троцкого, в частности, Дойчер отошел в значительной степени от марксистского догматизма в оценке советских лидеров и поставил целью создать яркие и объективные политические портреты. Об объективности Дойчера свидетельствует и такой факт: будучи горячим приверженцем политической линии Троцкого, он в то же время отдавал должное Сталину как политическому деятелю и даже полагал, что политические репрессии в СССР накануне второй мировой войны были в некоторой степени оправданны
перед лицом грозящей военной опасности.154 Это ни в коем случае
не означает, что Дойчер был апологетом сталинизма, напротив, он
был одним из самых горячих его критиков, однако, он полагал, что
в конце 1920-х - 1930-е годы Сталин выполнил свое
предназначение в плане модернизации России, развития ее
экономического потенциала и сохранения революционных
завоеваний; если троцкизм и представлял собой теоретическую
альтернативу сталинизму, в то время на практике она была
нереализуема. Политические изменения, в которые Дойчер свято
верил даже в период наибольшей видимой стабильности
сталинизма, должны были произойти вследствие роста
политической сознательности и активности советского рабочего
класса. Говоря иными словами, по мнению Дойчера, Сталин,
проводя индустриализацию, объективно

способствовал изменению характера политической власти.155

154Deutscher, Isaac. Stalin, p.560-561. 155Ibid. P.569

156Cohen S. Rethinking the Soviet Experience. P.169n.

Моше Левин, профессор истории Пенсильванского университета (Филадельфия), как и Дойчер, не вписывается полностью в ревизионистскую схему, однако он также значительно повлиял на ревизионистскую историографию и упоминается С.Коэном как один из предтеч этого направления.156 Одним из первых авторов в американской историографии Левин сосредоточил внимание на взаимоотношениях крестьянства и Советской власти, причем не только в смысле насилия Коммунистической партии и Советского правительства над крестьянством, но и влияния крестьян на политику Советской

власти, а также на исследовании социального состава советского

157

крестьянства.

157Lewin M. Who Was the Soviet Kulak? //Soviet Studies. 1966.Vol. 18. №2; Idem. Lenin's Last Struggle. N.Y., 1968; Idem. Russian Peasants and Soviet Power. Evanston(Ill.), 1968.

Левин в своих работах уделял большое внимание преемственности советской политики и, в частности, влиянию гражданской войны и "военного коммунизма" на формирование НЭПа и его судьбу. Он совершенно справедливо отмечал несколько аспектов негативного влияния "военного коммунизма": 1) бюрократизация партии вследствие отождествления партии и государства; 2) формирование "командного" менталитета советско-партийных чиновников, что сыграло большую роль в свертывании НЭПа в конце 1920-х годов; 3) изменение крестьянского менталитета в смысле возврата к уравнительно-общинным принципам Х1Х века и ликвидация тем самым положительных результатов столыпинской реформы. Преимущественно эти, а также ряд других факторов привели, по мнению М. Левина, к формированию сталинского режима, который, однако, не был тоталитарным. Советская бюрократия, которая являлась главной опорой сталинизма, отнюдь не была столь монолитной, как это представляется на первый взгляд;

сплоченная против внешней угрозы, она была тем не менее разделена на многочисленные группы, боровшиеся друг с другом за сферы влияния в государственной политике, что не позволяло бюрократии полностью контролировать общество. Левин неоднозначно оценивал и взаимоотношения Сталина с его бюрократическим окружением. С одной стороны, Сталин был тесно связан с аппаратом и опирался на него в своей политике, с другой - постоянно с ним боролся, добиваясь со стороны бюрократического аппарата полного подчинения. Чистки 1930-х годов и были, считает Левин, орудием этой борьбы, однако, орудием неэффективным, поскольку они, ослабляя одну бюрократическую группу, усиливали другую. Здесь Левин солидарен с Максом Вебером в том, что раз созданную бюрократию уничтожить очень трудно, или даже невозможно.158 Таким образом, в своих работах М.Левин старался показать наличие конфликтов - социальных, политических, идеологических - в раннем советском обществе и исследовать эти конфликты на разных уровнях, что совершенно шло вразрез с основными постулатами "тоталитаристского" подхода.


158

Левин М. Бюрократия и сталинизм// Вопросы истории. 1995.

3. С. 18.
159Communist Studies and the Social Sciences, ed. by Frederick J.

Так же, как и "тоталитаристская" концепция, в основе которой лежала разработанная политологами "теория тоталитарных режимов", ревизионизм в советологии базировался на исследованиях политологов-ревизионистов, акцентировавших конфликтный характер советского общества. 159 По мнению


Fleron, Jr. Chicago, 1969; Tucker R. C. The Soviet Political Mind.

N.Y., 1971.
160Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience. P. 30. Среди "кремлинологов", объективно повлиявших на ревизионистскую политологию, Коэн называет Вольфганга Леонхарда, Роберта Конквеста, Бориса Николаевского и других.

161Nove A. The Uses and Abuses of Kremlinology// The State of Soviet Studies. Walter Z. Laqueur and Leopold Labedz, eds. Cambridge

С. Коэна, корни такого подхода уходят в такое известное направление американской политологии 1950-х - 1960-х годов, как "кремлинология", которая, несмотря на "кровное" родство с теорией "тоталитарных режимов", концентрировала внимание "на скрытой борьбе внутри советского руководства" и тем самым "подрывала идею монолитности советского режима".160 Множество исследований на эту тему появилось после знаменитого разоблачения "антипартийной группы Маленкова, Молотова и Кагановича" в 1957 году, которое выявило в какой-то степени борьбу в советском руководстве, остававшуюся доселе "за сценой." В то же время противники "кремлинологии" ставили ей в вину недооценку или игнорирование более крупных социальных конфликтов, нежели просто междоусобная борьба в высшем эшелоне власти. Так, британский историк советской экономики Алек Ноув заметил по этому поводу, что борьба между различными политиками за власть на персональном уровне совершенно естественна и характерна для любой страны, а не только СССР, и на этой основе нельзя делать далеко идущие выводы о характере всего общества.161 Методологический кризис в советологии на рубеже 1960-х - 1970-х годов проявился не только в неспособности западных историков объяснить многие факты советской истории и современной действительности исходя из «тоталитарной» модели, но и в терминологической неопределенности. Каждый вкладывал в понятия «тоталитаризм», «национал-большевизм», «авторитаризм», «сталинизм» и многие другие термины, число которых выросло в 1960-е годы до нескольких десятков, разное содержание, что приводило к терминологической путанице и возникновению сомнительных с научной точки зрения и малопонятных для аудитории, но очень звучных сочетаний: тоталитарный синдром, логика тоталитаризма, тоталитарный менталитет и другие. В связи с этим известный советолог старшего поколения Альфред Мейер заметил в 1965 году, что понятие «тоталитаризм» является очень широким и неопределенным, а «термины, которые слишком неопределённы, становятся бесполезными». 162


(Ma.), 1965. P.136-137.
162 Meyer, Alfred. The Soviet Political System. N.Y., 1965. P. 471.

163См. Meyer, Alfred. The Comparative Study of Communist Political Systems// The Soviet Political System, ed. by Richard Cornell.

Кстати, он стал одним из первых политологов тоталитаристского направления, который отметил необходимость пересмотра устаревших концепций и отказался от употребления термина «тоталитаризм» в качестве ключевого в характеристике сущности советской системы, заменив его понятием «бюрократизм».163 В той или иной степени пересмотрели свой ортодоксальный взгляд на тоталитарную природу советского режима также такие известные историки и политологи как Роберт Такер, Роберт Дэниелс и даже стоявшая у истоков тоталитарной модели Ханна Арендт.164

Все это привело уже в первой половине 1970-х годов к спорам о сущности советологии как науки, о ее достижениях и просчетах. Эти дискуссии продолжаются, с разной степенью интенсивности, до сих пор, активизируясь с началом каждого очередного кризиса советологии. Общий смысл дискуссий сводится к попыткам определить, чем же в большей степени является советология: исторической дисциплиной или политологической и, в зависимости от этого, должна ли она в первую очередь добросовестно и объективно изучать советское прошлое либо предсказывать будущее советской системы.


Englewood Cliffs, NJ, 1970. P. 46-54.
164Tucker, Robert C. The Soviet Political Mind. Studies in Stalinism and Post-Stalin Change. N.Y., 1963; Daniels, Robert V. Introduction // The Stalin Revolution: Fulfillment or Betrayal of Communism? Boston., 1965; Arendt, Hannah. Origins of Totalitarianism. N.Y., 1973 (Preface).

Общность подходов к российской истории объединила профессиональных историков Роберту Мэннинг, Джона Арч Гетти, Габора Риттерспорна, Хироаки Куромия, Уильяма Нейза, Линн Виолу, Льюиса Зигельбаума и других. Постепенно сложилась "целая школа историков", чьё отношение к Советскому

Союзу было куда более симпатизирующим, нежели их предшественников, чьи концептуальные подходы вошли в противоречие с устоявшимися оценками тоталитарной советологии.

3.2. Борьба «тоталитаристского» и «ревизионистского» направлений в советологии в 1970-е - 1990-е годы.

165Коэн, Стивен. Бухарин. С.23.

Отправной точкой ревизионистской историографии стало представление о сложности и многовариантности советской истории. Прежде всего ревизионисты подвергли сомнению жесткую преемственность советского режима от Ленина к Сталину и далее вплоть до Горбачева. На протяжении 1970-х - 1980-х годов вопрос о происхождении и сущности сталинизма был, пожалуй, основным в советологии. По мнению Р. Такера, С. Коэна, Р. Дэя и некоторых других авторов, сталинизм не вытекал неизбежно из ленинизма, еще в меньшей степени был предопределен тот размах террора и репрессий, с которым советское общество столкнулось в 1936-1938 годах. По мнению вышеуказанных авторов, вплоть до конца 1920-х годов существовали альтернативы сталинизму. Если исторически эти альтернативы связываются в основном с НЭПом, то о персональном их воплощении мнения расходятся. Профессор Коэн видит наиболее реальную из них в лице Бухарина. И вся его книга о Бухарине - это доказательство альтер­нативности бухаринизма как более либерального и гуманного варианта русского коммунизма с его "врожденными авторитарными традициями".165 Профессор Дэниелс, автор широко известного и во многих отношениях до сих пор не превзойденного исследования об

166Daniels, Robert. The Left Opposition as an Alternative to Stalinism// Slavic Review.1991. Vol. 50. №4. Р.90


167См. Day, Richard B. Leon Trotsky and the Politics of Economic Isolation. Cambridge (Eng.), 1973
оппозиционных течениях в партии в 1920-е годы, «Совесть революции», добавлял к Бухарину и правой оппозиции альтернативу Троцкого и левой оппозиции, так как именно левые, с его точки зрения, подняли вопрос о демократии и бюрократии внутри большевистской партии как основной опасности для нее самой и страны в целом, прокладывавшей путь к "фатальной неизбежности установления личного правления".166 Представление о троцкизме как о потенциальной, хотя и нереализуемой в тогдашних условиях, альтернативе сталинизму разделял и И. Дойчер. Убежденным защитником Троцкого и его программы, реализация которой могла способствовать формированию принципиально иной политической и экономической системы в СССР, нежели сталинская, является канадский историк Ричард Дэй.167 Более осторожно и чисто теоретически оценивал возможность троцкистской альтернативы английский историк Эдвард Карр, исходя из экономической программы Троцкого. Другие кандидаты на роль носителя альтернативных тенденций в советской политике выдвигались советологами крайне редко. Так, например, Р. Такер, с известной долей скепсиса относясь в целом к возможности альтернативного развития советской системы, полагал, что если такая альтернатива была возможна в принципе, то она могла быть связана только с Рыковым как непосредственным преемником Ленина на посту председателя Совнаркома, к тому же практиком, имевшим значительный опыт административно-хозяйственной работы и обладавшего немалой популярностью в массах.168 Иногда в качестве альтернативной фигуры называют также С.М. Кирова.

Необходимо отметить, что концепция «антисталинской альтернативы» весьма уязвима и вообще плохо согласуется с приверженностью ревизионистов к социальной истории. Во-первых, если все дальнейшее развитие советской истории зависит в определенный момент от личности того или иного политика, претендующего на верховную власть (или даже не претендующего, как, например Бухарин или Рыков), то весь ход истории приобретает случайный характер. Кроме того, неясно, какую роль здесь играет политика «снизу». Во-вторых, сторонники «альтернативы» явно преувеличивали как принципиальные разногласия среди партийных лидеров, так и их реальный политический вес в советском обществе. Кроме того, если даже идеи того или иного политика о строительстве социализма теоретически были хороши и привлекательны для большей части советского общества, или некоторых его слоев, то это не значит, что они были осуществимы с экономической точки зрения.

168Такер Р. В центре внимания - советская история// Коммунист. 1990.№9. С. 81-82.

С обстоятельной и весьма убедительной критикой альтернативной концепции выступил британский историк Алек Ноув, автор многократно переиздававшейся книги «Экономическая история СССР», лучшего в советологии краткого анализа основных тенденций в развитии советской экономики и экономической политики. Он отмечает, что так называемая «бухаринская альтернатива» была всего лишь смягченным вариантом сталинизма. Выдвинув в 1925 году лозунг «Обогащайтесь!», обращенный к крестьянам, он вскоре отошел от него и призвал к «форсированному наступлению на кулачество» уже в октябре 1927 года, в выступлении на профсоюзной конференции в Москве. Еще более скептически Ноув оценивает возможность троцкистской альтернативы.169 Профессор Свободного университета в Берлине профессор Михал Рейман, признавая относительную полезность концепции альтернатив как теоретической модели, в то же время предостерегает от увлечения «историей в сослагательном наклонении». По его мнению, говоря о возможности той или иной альтернативы в истории, исследователи должны задумываться над условиями ее реализации, поскольку реальной альтернатива становится только тогда, когда она может рассчитывать на широкую общественную поддержку.

170

169Ноув А. О судьбах нэпа// Вопросы истории. 1989. №8. С.173, 175


170

Рейман М. Перестройка и изучение советской истории// Вопросы истории. 1989. №12. С.155
Все это позволяет понять, почему альтернативистская концепция, на какое-то время ставшая очень популярной на Западе, особенно в связи с выходом в 1972 году книги С. Коэна о Бухарине, довольно быстро была забыта. Ее возрождение пришлось на конец 1980-х годов, преимущественно в Советском Союзе, когда в ходе горбачевских реформ оказались востребованными некоторые идеи Бухарина и других «мягких большевиков». Но вскоре произошли события, ознаменовавшие крах политики Горбачева (распад СССР, приход к власти Ельцина и начало радикальных экономических и политических реформ), и альтернативистская концепция, наряду с другими западными моделями советской истории некритически заимствованная советскими историками из арсенала западной советологии, вновь утратила актуальность.

Почему же все-таки, по мнению советологов, в СССР утвердился сталинизм и что он из себя представлял как исторический феномен? Критики тоталитарной концепции из числа американских советологов, в первую очередь Роберт Такер и Стивен Коэн, объясняли победу сталинизма не столько объективными, сколько субъективными факторами. «Что сделало тенденцию исторической реальностью - так это не характер России и не природа большевизма, - писал профессор Такер в 1963 году, - то была природа Сталина. Его личность явилась наибольшей важности фактором, определившим историю сталинского

171

периода''. Через два года вместе со Стивеном Козном они издадут документальную книгу о процессе над Бухариным, в предисловии к которой эта мысль получит более расширенную трактовку. «Наша теория тоталитаризма, - читаем в книге, - необоснованно отвергала личностный фактор. Она не принимала во внимание, или уделяла не­достаточно внимания роли диктатора и его личности в определении деятельности режима, динамике самого тоталитаризма, в том действи­тельно тоталитарном положении, как Германия при Гитлере и Россия во

172


171

См. Day, Richard B. Leon Trotsky and the Politics of Economic Isolation. Cambridge (Eng.), 1973

172

The great purge trial, ed. by Robert Tucker and Stephen Cohen. N.Y.,1965. P. XXVIII.
времена Сталина». Не потребности самой советской системы, а потребности лично Сталина, как политические, так и психологические, определяли события 1937-1938 годов в России. Он был не только "изначальным движителем и режиссером событий, но они и имели место в основном только по тому, что он неумолимо желал их". Все, что произошло в 1930-е годы, заключают авторы, это только его воля и желание, которые не разделяла широкая часть советской правящей элиты. Английский историк Эдвард Карр, считая Сталина "жесточайшим

174

деспотом, которого Россия не знала со времен Петра", тем не менее, объясняет феномен сталинизма в первую очередь не особенностями личности Сталина, а историческими условиями, а которых ему пришлось действовать. "То было безумие, - восклицает профессор Левин, - ... политическое безумие человека со сверхчувствительными

175

органами параноика". Но за этим безумием что-то было. И он выделяет три, с его точки зрения, основных фактора, определивших сталинизм: неразбериха в социальной структуре общества и постоянные изменения в ней, вносимые индустриализацией; показатели экономического роста, хотя и далекие от стабильности, и культурно-исторические традиции России, особенно в крестьянской среде.176 В такой ситуации требовался какой-то символ стабильности и безопасности. Им стал генеральный секретарь ЦК партии и его культ.

173Ibidem.


174

Карр Э. Русская Революция от Ленина до Сталина, с. 185.

175

Lewin, Moshe. The Making of the Soviet System, p.281. 176Ibid. P.274.
Ревизионисты 1970-х годов попытались трактовать советологическую профессию как профессию историка, которая должна отвоевывать себе достойное место в борьбе с политологией, господствовавшей в советологии с первых послевоенных лет. У истоков нового направления в советологии, по оценкам самих ревизионистов, стояла профессор Шейла Фицпатрик. "Ни один ученый, - пишет Джон Арч Гетти,- не сделал большего для поощрения серьезных эмпирических исследований и предложения новых захватывающих направлений, чем

177

Шейла Фицпатрик". Она очень активно в течение уже тридцати лет занимается изучением социальных и культурных аспектов советской истории, опубликовав за это время около десятка книг по широкому

178


177

Getty, John Arch. State, Society, and Superstition// Russian Review. 1987. Vol. 46, №4.Р. 391.

178

Fitzpatrick, Sheila. The Comissariat of Enlightenment: Soviet Organization of Education and the Arts under Lunacharsky, October 1917-1921. Cambridge (Eng.), 1970; Idem. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921-1934. Cambridge (Eng.); N.Y., 1979; Idem. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, 1992 и др.
кругу проблем. В первую очередь следует отметить ее исследование по социальной мобильности в СССР в 1920-е - 1930-е годы, в котором Фицпатрик рассматривает такие процессы как миграция крестьян в города, повышение трудовой квалификации рабочих на крупных предприятиях, а также пополнение низшего и среднего звена партийно -советского аппарата за счет рабочих и крестьян - так называемых «выдвиженцев». Одним из каналов мобильности Фицпатрик считает повышение образовательного уровня населения, невозможное в таких масштабах до революции. Расширяя в 1980-е - 1990-е годы проблематику своих исследований, Шейла Фицпатрик предпринимает всестороннее иссле дование сталинской культурной революции, начиная со своей знаменитой статьи «Культурная революция как классовая


179

Fitzpatrick, Sheila. Cultural Revolution as Class War // Cultural Revolution in Russia, 1928-1931. Bloomington, 1978.
война». В ней автор не только проводит различие между ленинской и сталинской культурной политикой, но и выделяет два этапа в сталинской «культурной революции»: 1) годы первой пятилетки, отмеченные революционным натиском молодых «активистов» на старую, традиционную культуру и ее носителя - «буржуазную» интеллигенцию; 2) период «реакции», когда приоритеты в культурной политике меняются, возрождается классическое искусство, разгоняется РАПП и другие левацкие организации, а статус «буржуазных» специалистов вновь повышается. Сталинская культурная революция, таким образом, возвращается отчасти к ленинским принципам. При этом в выигрыше остаются практически все слои населения: и крестьяне, и рабочие, и старая интеллигенция, и новая. «Если бы провели опрос среди интеллигенции, допустим, в 1934 году, - полагает Фицпатрик,- он бы несомненно показал возросшее доверие к власти (и не только по сравнению с 1929, но и с 1924 годами) и надежды на дальнейшее улучшение ситуации»180 Вот в этом-то «если бы» и заключается вся проблема: рядовая демократическая процедура, столь привычная в Америке, совершенно немыслима в СССР даже в 70-е, не говоря уж о 30-х годах! Конечно, картина, нарисованная Шейлой Фицпатрик, чересчур прямолинейна и несколько идеализирована, но к ее несомненным заслугам стоит отнести представление о сталинской эпохе как о значительно более сложной и динамичной, чем это представляли себе историки тоталитаристского направления. И, разумеется, у Фицпатрик и речи не шло об абсолютном насилии «верхов» над

«низами», - по ее мнению, «революция сверху» вполне успешно сочеталась с «революцией снизу».

Направления исслевований, заданные Моше Левиным и Шейлой Фицпатрик, получили дальнейшее развитие в ревизионистской историографии 80-х и 90-х годов. В это время в науку приходит новое поколение ревизионистов, которые в пересмотре традиционных подходов советологии пошли значительно дальше своих старших коллег. Одной из форм самовыражения ревизионистов стали сборники статей по Октябрьской революции и гражданской войне, нэпу, культурной революции, сталинизму, основанные на материалах конференций и семинаров, проводившихся вначале в университете Пенсильвании по инициативе и под руководством Моше Левина и Альфреда Рибера, а затем в Индианском университете, который и стал

181

181 Кроме упоминавшегося ранее сборника статей о культурной революции см. Party, State and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History. Bloomington, 1989; Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture. Bloomington, 1991. Семинары, материалы которых легли в основу сборников, состоялись, соответственно, в 1984 и 1986 годах.

главной «базой» ревизионистов. Задачей семинаров было обеспечить преемственность между различными поколениями историков-ревизионистов, а также дать комплексную характеристику развития советского общества в первые пореволюционные десятилетия с позиций социальной истории. Так, период нэпа трактовался ревизионистами не просто как переход от ленинизма к сталинизму, «передышка» перед очередным наступлением, а как период приспосабливания власти к настроениям и потребностям общества, которое сохранило в себе многие элементы традиционного менталитета и влияло на политику, сдерживая революционный пыл партийной верхушки. Вокруг семинаров складывается костяк постоянных авторов, который составили, в числе других, Уильям Розенберг, Шейла Фицпатрик, Дайан Кёнкер, Джон Хэтч, Джеффри Брукс, Катерина Кларк, Ричард Стайтс. Круг рассматриваемых участниками семинаров проблем был очень широк и включал в себя всевозможные аспекты жизни советского общества и его социально-политической активности: классовая идентичность (Ш. Фицпатрик), взаимоотношения рабочих с крестьянами и с властью (Д.Хэтч, У. Чейз, Х. Куромия, Д. Кёнкер), настроения в армии (Марк фон Хаген), культура, в том числе массовая, и идеология (Р.Стайтс, К. Кларк, Дж. Брукс). При этом даже сам термин «тоталитаризм», столь привычный для советологии, как правило, не употреблялся.

В 1980-е годы в США и европейских странах выходит также большое количество монографий по означенным выше и другим проблемам истории советского общества, написанных

183


182

Russia in the Era of NEP, p. 3.

183

Giase, William J. Workers, Society and the Soviet State. Labor and Life in Moscow, 1918-1929. Chicago, 1987; Sigelbaum, Lewis. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941. Cambridge, 1988; Stites, Richard. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N.Y., 1989; Filtzer, Donald. Soviet Workers and Stalinist Industrialization: The Formation of Modern Soviet Production Relations. L., 1986; Viola, Lynn. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Collectivization. Oxford, 1987 и многие другие.
ревизионистами. Настоящий скандал в советологии вызвала книга Джона Арч Гетти «Истоки Больших Чисток: новый взгляд на

Коммунистическую партию Советского Союза, 1933-1938» . Дело в том, что Арч Гетти отнюдь не концентрирует внимание на ужасах сталинского террора или личности Сталина, как это часто делали его предшественники, описывая историю Советского Союза 30-х годов. Напротив, центральной главой книги является глава, посвященная обмену партийных документов в 1935 году. Гетти вообще считает, что устоявшееся представление о терроре 30-х как заранее спланированной и всеобъемлющей акции, проведенной Сталиным при опоре на бюрократию, в корне неверно. По его мнению, партия в 30-е годы отнюдь не была монолитной, существовала скрытая борьба между ее центральными органами и местными организациями. Сталин же, будучи действительно исторически значимой фигурой, тем не менее не играл решающей роли в советской политике, лавируя между различными группировками в партии. Масштабы террора 30-х годов, полагает Гетти, существенно преувеличены в западной историографии, а «ежовщина» была на самом деле не воплощением сталинского террора, а

«радикальной, даже истерической реакцией на действия бюрократии».

185


184

Getty, John Arch. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933-1938. Cambridge, 1985.
Книга Арч Гетти была с восторгом встречена ревизионистами и с негодованием - историками традиционного направления, и не только ими. В одной из своих статей Питер Кенез, историк, не принадлежащий к тоталитарной школе, возражая Гетти, отмечал: «Это были кровавые времена (30-е. - А.Н.), а сталинизм - кровавая система».186

Таким образом, если «ранние» ревизионисты в принципе не возражали против характеристики сталинизма как террористической системы, заявляя только о невозможности распространения этой характеристики на всю советскую систему и о необходимости изучать сталинизм не только «сверху», но и «снизу», то ревизионисты 80-х годов вообще не оставляли в советской истории места тоталитаризму, придя к однозначному выводу: советское общество 30-х годов тоталитарным не являлось.

Новые исследования ревизионистского толка по проблемам сталинизма появились в 1970-е годы и в Великобритании. Прежде всего это известная работа Роджера Петибриджа «Социальная прелюдия к сталинизму» (L., 1974). Петибридж подвергает в ней сомнению тезис о «сталинской революции сверху» и пытается выяснить, какова была социальная база сталинизма, какую роль сыграли различные социальные слои советского общества в становлении сталинской системы. В свое время эта книга была очень популярна, хотя одновременно вызвала немало критических откликов, в связи с тем, что выводы автора не были в достаточной степени аргументированы.

186Цит. по: Розенберг У. История России конца XIX - начала XX в. в зеркале американской историографии// Россия XIX - XX веков. Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С.15

Действительно, объем источников, оказавшихся в распоряжении Р. Петибриджа, был относительно невелик, он не имел в то время доступа к советским архивам, в то же время официальные документы не давали достаточно материала для полноценного исследования о социальных корнях сталинизма. К тому же, над историком все еще довлели старые стереотипы, что он самокритично признает в своей очередной работе «Один шаг назад, два шага вперед. Советское общество и политика в годы новой экономической политики» (Oxford, 1990), в которой он пытается дать абсолютно децентрализованную картину советской действительности в 20-е годы, сравнивая между собой два года (1922 и 1926), самые спокойные, по мнению автора, и четыре провинциальных региона СССР.

Гораздо успешнее шло развитие исследований по экономической истории СССР. Кроме уже упоминавшегося выше Алека Ноува, профессора университета Глазго, перу которого принадлежат, помимо «Экономической истории СССР», десятки исследований по экономике СССР и других восточноевропейских стран, а также о сталинизме и горбачевской политике гласности, подобные исследования проводили сотрудники Центра российских и восточноевропейских исследований при Бирмингемском университете (Роберт Дэвис, Арфон Риз и другие).

Перестройка принесла с собой новые проблемы для советологов, причем как для тоталитаристского, так и для ревизионистского ее направлений. Казалось бы, все карты в руки ревизионистам, - открылись советские архивы, появились неограниченные возможности посещать Советский Союз, проводить исследования в области социальной истории, общаться с советскими коллегами, следить за беспрецедентным ростом социальной активности в СССР. Но шло время, открывались все новые подробности сталинских преступлений, были пересмотрены цифры жертв режима, складывалась картина страшного геноцида русского народа и других народов СССР. Полученные в архивах данные явно противоречили ревизионистской концепции. Все это способствовало возрождению тоталитарной модели, а распад СССР как будто подтверждал один из основных тезисов тоталитаристов о том, что советская система не реформируема в принципе, - она может быть только разрушена. Появляются новые советологические исследования, написанные в традиционном духе, в частности, книги Ричарда Пайпса,

187

Мартина Малия и Збигнева Бжезинского. Очередная книга Р. Пайпса была выдержана в традиционном тоталитаристском духе и мало чем отличалась от его старых работ, разве что грандиозностью замысла. Отмечая, что в широком смысле слова русская революция длилась целое столетие, автор основное внимание в этой книге уделяет ее кульминационному этапу - с 1899 года до начала 1920-х годов. Иронизируя над ревизионистами с их «архивным фетишизмом» (выражение Джейн Бербэнк), Пайпс считает основной сложностью научного исследования русской революции не нехватку источников (их более чем достаточно), а необъективность исследователей и довлеющие

188


187

Brzezinski, Zbigniew. The Grand Failure: The Birth and Death of Communism in the Twentieth Century. N.Y., 1989; Pipes, Richard. The Russian Revolution. N.Y., 1990 (рус.пер: Русская революция. В 2-х тт. М., 1994); Idem. Russia under the Bolshevik Regime. N.Y., 1993 (рус.пер.: Россия при большевиках. М.,1997); Malia, Martin. The Soviet Tragedy. Ahistory of Socialism in Russia, 1917-1991. N.Y., 1992.

188

Пайпс Р. Русская революция. Т.1. С.9.
над ними идеологические установки. Обращаясь к истокам коммунизма и коммунистической партии в России, Пайпс пишет: «Политическая система, родившаяся в октябре 1917 года, стала как бы воплощением его (Ленина. - А.Н.) личности. Партия большевиков была ленинским детищем; как ее творец, он создавал ее по своему образу и подобию и, подавляя всякое сопротивление извне и изнутри, вел по пути, который определил сам... Коммунистическая Россия с момента своего появления была диковинным отображением сознания и воли одного человека: его биография и история слились и растворились друг

189

в друге». Соответственно этим установкам Пайпс рассматривает всю

советскую историю как развитие ленинско-сталинской «революции

190

сверху» с ее восходящими и нисходящими стадиями.

189Там же. Т.2. С.7. 190 Там же. Т.1. С.7-8.

191Brzezinski Z. The Grand Failure. P. 21.

Практически ничем от трактовки революции Пайпсом не отличается и версия Бжезинского: «В сущности своей это была западная доктрина, разработанная в читальном зале Британского музея одним интеллектуалом, немецким евреем. Затем это чужеземное растение было пересажено в далекую евразийскую империю с традициями полувосточного деспотизма, - пересажено одним автором брошюрок, русским революционером, выступившим в роли хирурга истории... Это Ленин создал систему, которая создала Сталина, и это Сталин потом создал систему, сделавшую возможными сталинские преступления. Но Ленин не только обеспечил возможность сталинизма, он сделал большее - ленинский идеологический догматизм и политическая нетерпимость в значительной степени исключили возможность появления любых других альтернатив. В сущности, непреходящим наследием ленинизма является сталинизм».191 Мартин Малия формально пытается встать «над схваткой», указывая на некоторые недостатки «старой» тоталитарной школы, с одной стороны, и ревизионистского направления, - с другой. Однако, версия советской истории, изложенная М. Малия в книге

«Советская трагедия», до боли напоминает классическую концепцию «советского тоталитаризма», все его симпатии также на стороне «тоталитаристов».

Разумеется, идеи, потерявшие привлекательность еще в 1960-е -1970-е годы, невозможно было возродить на Западе в новых условиях, когда отношение к России и русским было наилучшим за весь послевоенный период. Невозможно было сбросить со счетов и знания, накопленные советологией в области социально-экономической и культурной истории России.

Таким образом, в начале 1990-х годов советология вступила в по­лосу очередного методологического кризиса, пожалуй, более глубокого, чем предыдущий, на рубеже 60-х - 70-х годов. В то время речь шла о смене приоритетов в изучении советской истории, на сей же раз - о самом существовании советологии как науки. С новой силой вспыхнули методологические дискуссии, начавшиеся еще в 60-е годы. В конце 80-х и 90-е годы на Западе было опубликовано большое количество

192


192

Labedz, Leopold. The Use and Abuse of Sovietology. Ed. by Melvin J.Lasky. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1989; Rutland, Peter. Sovietology, from Stagnation to Perestroika? : A Decade of Doctoral Research in Soviet Politics. Washington, D.C. : Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1990; Holden, Gerard. Sovietology, Peace Research and Gender Studies : Historical Disciplines and the Possibility of Integration. Frankfurt/Main : Peace Research Institute Frankfurt, 1992;. Post-Communist Studies and Political Science: Methodology and Empirical Theory in Sovietology, ed. by Frederic J. Fleron, Jr. and Erik P. Hoffmann. Boulder, CO : Westview Press, 1993; Beyond Sovietology: Essays in Politics and History. Ed. by Susan G. Solomon. Armonk, NY, 1993; Beyond Soviet
монографий и сборников статей по проблемам советологии, не говоря уже о газетных и журнальных публикациях. Линия водораздела в спорах о прошлом и будущем советологии проходила между теми, кто считал советологию политической наукой и теми, кто отождествлял ее с историографией.


studies. Washington, D.C.: The Woodrow Wilson Center Press, 1995; Reexamining the Soviet experience: essays in honor of Alexander Dallin. Boulder, CO: Westview Press, 1996; Rethinking the Soviet collapse: sovietology, the death of communism and the new Russia. London; New York: Pinter, 1998.

193

Malia, Martin. From Under the Rubble, What?// Problems of Communism. 1992.Vol.XVI
. №1-2; Breslauer, George. In Defence of Sovietology// Post-Soviet Affairs. 1992. Vol. VIII. 3;.Tucker Robert C. Sovietology and Russian History// Post-Soviet Affairs.1992. Vol. VIII. № 3; Shearer, David. From Divided Consensus to Creative Disorder: Soviet History in Britain and North America// Cahiers du Monde Russe. 1998. Vol. XXXIX. №4.
Первые полагали, что, поскольку Советский Союз больше не существует, исчез сам предмет советологии. Кроме того, советология в любом своем качестве не выполнила своей основной функции - не смогла предсказать крушения Советского Союза и тех политических изменений, которые произошли в России впоследствии. Это значит, что деньги, выделявшиеся на развитие советологии в течение десятилетий, были потрачены впустую.Вторые, напротив, считали «деполитизацию» советологии позитивным явлением и надеялись, что теперь, когда «холодная война» наконец закончилась, перед историками, как зарубежными, так и российскими, открываются новые перспективы, в том числе и в организации совместных исследований. Действительно,

«конец советологии» означал, что она становится фактом истории и, в связи с этим, объектом исторического исследования. В настоящее время появились не только работы о советологии и ее эволюции в целом, но и об отдельных выдающихся ее представителях, например, книга об Эдварде Карре, написанная одним из его учеников, Джонатаном Хэсламом.194 В подобных исследованиях, безусловно, проявляется стремление подвести некоторые итоги, выявить вклад советологии в мировую историографию.

Еще одной устойчивой тенденцией в развитии советологии и россиеведения 1990-х годов можно считать растущий интерес исследователей к истории российской провинции, городов и повседневной жизни советских людей в тот или иной исторический период.195

194 Haslam, Jonathan. The Voices of Integrity: E.H. Carr, 1892-1982. London;
New York: Verso,
1999

195 См., в частности: Hamm, Michael F. Kiev: A Portrait, 1800-1917.
Princeton, NJ, 1993; Pethybridge, Roger. One Step Backwards, Two Steps
Forward. Soviet Society and Politics under the New Economic Policy.
Oxford,
1990; Figes, Orlando. The People's Tragedy: The Russian
Revolution,
1894-1924. London, 1996. Подобные исследования ведутся и в
России (см. Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы
и аномалии, 1920-е - 1930-е гг. СПб., 1999)


Таким образом, намечается постепенный выход советологии из кризиса и она обретает на пороге XXI века новые перспективы развития как деполитизированная и деидеологизированная наука, рассматривающая советский период российской истории в связи с ее многовековым историческим развитием.

Заключение

Советология как научная дисциплина формируется в первые послевоенные десятилетия, в условиях «холодной войны». Тем не менее, исследования, посвященные советскому обществу, появляются в США и Англии и до второй мировой войны. В 1920-е -1930-е годы они развиваются преимущественно в рамках славяноведения. В это время западная общественность не проявляла большого интереса к СССР, который оставался для нее как бы на периферии цивилизованного мира. Изучением России, советской политики и экономики тогда занимались небольшие группы энтузиастов, складывавшиеся вокруг талантливых и энергичных лидеров типа Бернарда Пэйрса в Великобритании и Арчибальда Кулиджа в США. Большую роль в развитии россиеведения после революции играют русские эмигранты, плохо приспосабливающиеся к западным ценностям и образу жизни. Тем не менее, часть эмигрантов вливается в западную академическую среду, как, например, Джордж Вернадский, Михаил Флоринский и Михаил Карпович, и приобретает авторитет в сфере российских исследований.

В межвоенные десятилетия создается база для изучения России и СССР в США и Англии, вводятся курсы по русской истории и культуре в некоторых университетах, складываются русские коллекции в библиотеках и архивах, появляются первые периодические издания, в значительной степени или полностью посвященные России ("The Russian Review" в США и "Slavonic Review" в Великобритании). Формируется общественное мнение относительно СССР, эволюционирующее в целом от нейтрального или негативного отношения к большевистскому режиму к позитивной его оценке. На этом фоне роста общественного интереса к СССР появляются с конца 1920-х годов первые солидные исследования о русской и советской истории, написанные, как правило, не профессиональными историками, а журналистами, дипломатами, общественными деятелями (У. Чемберлин, Р. Фюлоп-Миллер, Л. Фишер и др.). В это же время проявляются местные особенности в британском и американском славяноведении, в частности значительно более тесная связь американской науки с государственной политикой, что в дальнейшем и предопределило американский приоритет в советологии.

После второй мировой войны советология приобретает свое лицо,
и, опираясь на мощную финансовую и организационную поддержку со
стороны государства и частных корпораций, таких, как фонды
Рокфеллера, Форда и Карнеги, разворачивает широкое комплексное
исследование советского государства и политики Коммунистической
партии. Создаются многочисленные исследовательские центры,
сконцентрировавшие усилия лучших специалистов по России, быстро
растет количество советологических журналов, докторских диссертаций
по советской истории и политике. Все это происходит на фоне эскалации
«холодной войны», усиления, особенно в США, антисоветских и
антикоммунистических настроений, оказывая существенное влияние на
результаты
советологических исследований, способствуя

формированию, как в советологии, так и в общественном мнении США и Великобритании, стереотипов в отношении СССР. Во многом позиции советологов определялись также их личным жизненным и политическим опытом (допустим, служба в контрразведке), карьеристскими и материальными соображениями. Вследствие этого, складывается и почти безраздельно господствует, по крайней мере, до середины 1960-х годов, «тоталитаристское» направление в советологии (М. Фэйнсод, А.Улам, З.Бжезинский, Р. Пайпс, Л. Шапиро и др.), рассматривающее советское общество как полностью контролируемое сверху коммунистическим режимом. Поскольку такое представление о советском обществе базировалось на политологической модели, теории «тоталитарных режимов», и плохо согласовывалось с историческими фактами и современной реальностью, то во второй половине 60-х годов, как в рамках тоталитаристского направления, так и вне его, делаются попытки выйти из «прокрустова ложа» тоталитарной модели и выработать более адекватное представление о советском обществе и его политической системе. Так, на рубеже 60-х - 70-х годов складывается «ревизионистское» направление в советологии, ставившее своей задачей пересмотр («ревизию») традиционных западных представлений о советском обществе.

Наиболее драматичные страницы истории советологии связаны с борьбой двух основных ее направлений: «тоталитаристского» и «ревизионистского». Если в европейских странах, в частности в Великобритании, это противостояние не было решающим для развития советологии, то в США оно достигло невероятных масштабов, далеко выйдя за академические рамки.

196 При этом не следует сводить всю советологию к этим двум направлениям. Мало того, что они сами по себе были сложными и неоднородными, существовали и другие направления, а также историки вне направлений, такие, как Э. Карр, Р. Дэвис, П. Кенез и другие.

В этом соревновании ни одно из направлений не смогло доказать свою правоту и утвердить монополию в советологии. На наш взгляд, это и невозможно. Любая монополия, навязывание в качестве обязательной для всех ученых той или иной методологии научных исследований, как мы знаем по советскому опыту, губительно для науки. В то же время, по справедливому замечанию Стивена Коэна, «здоровая интеллектуальная жизнь - это постоянный процесс вопрошания, скептицизма и

197

ревизионизма". Единственно правильной и плодотворной была бы устремленность советологов к конструктивному диалогу друг с другом, что отнюдь не означало бы нивелирования взглядов и отсутствия критики, позволяя, в то же время, противостоять чрезмерной политизации науки, с одной стороны, и угрозы дилетантизма - с другой. Но, к сожалению, в советологии, особенно американской, попыток такого сближения не было.

Тем не менее, нельзя сказать, что советология как научная дисциплина не состоялась, и немалые деньги, направлявшиеся на ее развитие, были потрачены впустую. У каждого поколения историков, занимавшихся исследованием советской системы, были свои заслуги. Их исследования соответствовали духу времени, иногда, правда, опережая его, потребностям того общества, в котором они жили (или живут), и быть иными по духу просто не могли.

Несомненной заслугой советологов первого поколения явилось то, что они «тщательно описали» тоталитаризм. Но за этим не после­довало другого, более важного, - объяснения. Тоталитаризм, будучи всесторонне описан, оказался «плохо объяснён». Это замечание справедливо даже в отношении таких корифеев тоталитарной школы, как К. Фридрих и З. Бжезинский, сделавших акцент в описании режимов

198


Cohen S.F. Rethinking the Soviet Experience. P. 7.

198

Daniels R. Is Russia Reformable? Change and Resistance from Stalin to Gorbachev. Boulder, CO, 1988. P 11.
на их "простом идеологическом фанатизме". Но недостатки, и даже ошибки тоталитарной американской советологии, на которые указывают ревизионисты, вовсе не означают того, что тоталитарная модель проиграла в борьбе с ревизионизмом. Даже Стивен Коэн считает, что «ещё очень рано для небольшой группы социальных историков во главе

с Ш. Фицпатрик пересматривать научные изыскания по сталинизму в их

199

первоначальном и существенном виде». А перестройка и последовавшие за ней события в современной России показали, с одной стороны, что ревизионисты «зашли слишком далеко», корректируя некоторые чрезмерные образы «тоталитаризма».200 А с другой, как считает Ричард Пайпс, крушение коммунизма в России, которым так

восхищались критики тоталитаризма, нанесло самому сообществу

201

ревизионистов «такой удар, от которого им, похоже, не оправиться».

Сегодня уже мало кто отрицает, что ранняя форма тоталитарной модели была неадекватной реальности и «частью уводящей в сторону». Однако, попытка ревизионистов заменить тоталитарную модель чем-то радикально новым не увенчалась успехом.

199Cohen S. Stalin's Terror as Social History// Russian Review. 1986. Vol.45. №4. P.377.

200Beyond Sovietology. P.238

201Pipes R. 1917 and Revisionists// National Interest. 1993. №31. Р. 79

В столкновении с тоталитарной школой ревизионисты проиграли или, по крайней мере, не выиграли. Но это не исключает их по­ложительного влияния на всю американскую советологию в части выработки новых методологических подходов и обращения в большей мере к социальной истории, в то время, как их предшественники концентрировали своё внимание лишь на политике и идеологии. Ис­торию ревизионизма и послевоенной американской советологии в целом, заключает У. Лакер, ещё предстоит написать, как и ответить на вопросы: а есть ли будущее у американской советологии и кто его будет определять? Вопросы не праздные, так как история американской советологии очень тесно связана с историей взаимоотношений между Соединёнными Штатами и Россией. Причём зависимость здесь обратная, по принципу «чем хуже, тем лучше», то есть чем хуже были отношения между двумя странами, тем выше был интерес к России со стороны американских академических учреждений, тем большим был спрос на курсы по российской истории и русскому языку у американских студентов, тем больше было программ, грантов правительственных и частных фондов на научные исследования в сфере советологии. Будучи крайне политизированной, советология чутко реагировала на новые политические поветрия, переживая взлёты и падения, времена престижа и полузабвения.

Советологов сегодня иногда называют "экспертами ушедшего века". По мнению Моше Левина, советологии больше нет, в лучшем

202

случае, существует только "бывшая советология". Как полагает Майкл Буравой, советология «родилась и выросла в идеологическом мыльном

203

пузыре».


202

Lewin, Moshe. Society, Past and Present in Interpreting Russia// Beyond Soviet Studies. P.56

203

Burawoy, Michael. From Sovietology to Comparative Political Economy// Beyond Soviet Studies. P.78
Подобного рода крайности в подходах и оценках советологии среди самих американских ученых сегодня нередки. Однако ставить точку в истории науки с огромным интеллектуальным багажом и крупнейшей материально-технической базой для проведения иссле­дований не просто рано, но и в принципе невозможно. Ошибки советологов, в том числе и методологические, вовсе не означают того, что научные исследования российской истории в Америке перестанут существовать. В таком случае следовало бы поставить крест и на российской историографии, исторический опыт которой тоже изобилует разного рода заблуждениями, а иногда и откровенной фальсификацией.

204Cohen, Stephen. Rethinking the Soviet Experience. P.34

В своей замечательной работе «Переосмысливая советский опыт» Стивен Коэн, обращаясь к своим американским коллегам, заметил, что, возможно, было бы правильнее «оставить окончательную моральную оценку советским авторам; это их (имеется в виду население СССР. -А. Н.) трагедии и достижения, и только им, а не нам принадлежит право судить об этом».204 Сказано справедливо: ведь многое в российской истории понятно или, по крайней мере, близко только россиянам с их особым менталитетом. Поэтому в изучении русской, в том числе и советской, истории западные и российские историки могут с успехом дополнять и корректировать исследования друг друга. Таким образом, с нашей точки зрения, выход из современного кризиса и российской, и зарубежной историографии видится в развитии всех форм научных контактов и сотрудничества между историками.

1   2   3   4   5   6


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации