Некрасов А.А. Становление и этапы развития англо-американской советологии - файл n1.doc

приобрести
Некрасов А.А. Становление и этапы развития англо-американской советологии
скачать (1689.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1690kb.15.09.2012 17:47скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6
А.Н.] встретятся на полпути »), то Линкольн Стеффенс, партнер Буллитта по поездке в Россию, уверял, что Ленин и Троцкий изначально проводили абсолютно правильную политику, и успех русской революции зависит от твердости курса. Все эти авторы, тем не менее, были единодушны в их протестах против интервенции в Россию и настаивали на необходимости немедленного дипломатического признания Советского правительства со стороны Запада. И, конечно, многочисленные работы были посвящены Ленину, который привлекал внимание миллионов своей харизмой, даже тех, кто еще вчера едва ли слышал о нем. Ленин привлекал внимание и тех, кто симпатизировал большевикам, и тех, кто считал его простым демагогом, совратившим русских рабочих своей «абракадаброй». Одной из первых попыток объективной характеристики личных качеств и политических взглядов Ленина была книга известного американского писателя и журналиста Исаака Дон Ливайна «Ленин как человек»94, вышедшая вскоре после кончины советского лидера.

94 Levine I.D. The Man Lenin. N.Y., 1924.

Ливайн приводит в своей книге довольно полное и точное

изложение ленинской биографии, завершая ее главой о ленинизме как политическом учении и одной из форм политической практики. Во многом этот анализ отражал тогдашние массовые представления о вожде большевиков, а также предвосхищал будущие тезисы «тоталитаристской» советологии. «Ленин был воплощением большевизма, - полагает автор.- Большевизм был порождением ленинской личности не только как организованное политическое движение, магнитное притяжение человеческих частиц к ленинскому «эго», но и как идея он явился порождением ленинского мозга, ленинской ментальности и этики».95 Успехи Ленина в политической борьбе, его колоссальное влияние на людей были вызваны, по мнению Ливайна, сочетанием крайнего ленинского фанатизма и непримиримости к политическим противникам с полным отсутствием заносчивости и личного эгоизма.

Ленинский характер отличался исключительной противоречивостью. Он был "философом, презиравшим философию, интеллектуалом, ненавидящим интеллигентов, мыслителем, преклонявшимся перед практикой; он был способен одержать победу, взяв на вооружение и усовершенствовав стратегию своих противников.


Levine I.D. Op.cit. P.191 Ibid. P.193.
Ливайн отдает Ленину должное как выдающемуся политическому стратегу, почти гению. Однако он все же отказывает Ленину в гениальности, на том основании, что тот "не придумал ничего принципиально нового; он лишь усовершенствовал... инструменты власти, используемые

капиталистическими государствами,... инструменты, старые, как

97

мир, а именно - неограниченное насилие и деспотизм".

В 1920-е - 1930-е годы попытки дать историческую оценку политических и экономических процессов и событий, происходивших в СССР, предпринимались на Западе в основном

историками, социологами, экономистами из среды русской

98

97 Ibid. P.207


98

Милюков П. Россия на переломе. 2 тт. Париж, 1927; Прокопович С. Н. Очерки хозяйства Советской России. Берлин, 1923; Ростовский Ю. Кризис НЭПа и современное положение в России. Новый Сад, 1923; Сорокин П. Современное состояние России.

Прага, 1923.
эмиграции. Они же в значительной степени заложили основы комплексного изучения советского общества, то есть будущей советологии (Михаил Флоринский, Михаил Карпович, Александр Гершенкрон, Наум Ясный и другие). Некоторые из ранних эмигрантских исследований достаточно интересны (например, работы Милюкова). Тем не менее, их анализ лежит в стороне от нашей основной темы. Кроме того, эти исследования были опубликованы на русском языке и не получили сколько-нибудь широкого распространения в англоязычной среде. В то же время, наиболее значительные советологические труды, принадлежащие перу натурализовавшихся авторов-эмигрантов рассиатриваются в диссертации вместе с работами англо-американских историков.

99 Dobb M. Russian Economic Development since the Revolution. London, 1929; Idem. Soviet Economic Development since 1917. London, 1966; Fisher L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the Rest of the World. 1917­1929. 2 vols. L., 1930; Chamberlin W. H. The Russian Revolution. 2 vols. New York, 1935.

Из собственно англо-американских авторов следует в первую очередь назвать английского экономиста левой ориентации Мориса Добба, журналистов Луиса Фишера и Уильяма Чемберлина.99 Книга Чемберлина "Русская революция", обширное двухтомное исследование, считается классическим исследованием русской революции и высоко оценивается представителями различных, зачастую противоборствующих, направлений в советологии. Показателем объективности автора и ценности данной книги как исторического исследования является и тот факт, что эта работа, как правило, положительно оценивалась не только западными рецензентами, но и советскими " специалистами" по критике буржуазной историографии, несмотря на крайне антикоммунистические взгляды автора. Эта книга фактически была первым основательным научным исследованием причин, сущности и последствий Октябрьской революции. Она отличалась от других работ широчайшим использованием, насколько это было возможно, разнообразных источников, включая архивные материалы. Автор хорошо знал Россию, пробыв там тринадцать лет (1922-1934) в качестве корреспондента газеты "Christian Science Monitor". Это обстоятельство, в сочетании с широким использованием документов, давало Чемберлину значительное преимущество по сравнению с авторами, никогда не бывавшими в России или пробывшими там пару месяцев. Будучи талантливым журналистом, он смог написать книгу, которая, нисколько не теряя в "научности", отличалась в то же время живым образным языком, что непременно сделало бы ее бестселлером, будь она написана лет на двадцать-тридцать позднее, в период максимально высокого массового интереса к Советскому Союзу.

100Цит. по: Garlin S. Full Face: William Henry Chamberlin// Soviet Russia Today. August 1944. P.23.

101Chamberlin W.H. Russia's Iron Age. N.Y., 1934; Idem. Soviet Russia. N.Y., 1935.

Однако научная объективность автора ни в коей мере не означала, что он безразлично относился к советской политике или был ее сторонником. Чемберлин всегда занимал последовательно либеральную позицию, что принципиально несовместимо с сочувственным отношением к любому диктаторскому режиму, будь то немецкий фашизм или советский сталинизм. Это очень неудобная и крайне уязвимая позиция, зачастую ошибочно трактовавшаяся левыми как профашистская, особенно в предвоенные и военные годы. Сам Чемберлин так оценивал свой "советский" опыт: "Я приехал в Советский Союз, будучи настроенным благожелательно, но с течением времени моя позиция изменилась радикальным образом, по крайней мере в отношении господствующего режима".100 Aнтикоммунизм Чемберлина проявился вполне наглядно в некоторых других его книгах, не являвшимися строго научными исследованиями,101 а также в газетных и журнальных статьях. В американских общественных и научных кругах, где левые настроения ощущались довольно сильно, уже в 1930-е годы, а тем более в 1940-е - 1950-е Чемберлин обладал имиджем завзятого антикоммуниста. Так, в начале 1940-х годов известный специалист в области советской литературы и театра, профессор Генри Уодсворт Лонгфеллоу Дана, симпатизировавший Советскому Союзу, будучи приглашенным сотрудничать в новом журнале "Russian Review", в письме к главному редактору журнала Д.С. Мореншильду в свойственной ему деликатной манере выражал обеспокоенность по поводу того, что одним из редакторов журнала является У.Чемберлин, "известный своей антисоветской

102

позицией", которая якобы "может сыграть на руку нацистам". Однако честность и обьективность У.Чемберлина, присущая ему не только как историку, но и редактору журнала, сделала свое дело, и несколько месяцев спустя в другом письме Г. Дана уже высказывается о Чемберлине с симпатией, называя его по-

103


102

Hoover Institution Archives. Russian Review Collection. Box 1. H.W.L. Dana to D.S. von Mohrenschildt. September 10, 1941.
103Ibid. H.W.L.Dana to D.S.von Mohrenshildt, October 8, 1941.

дружески Биллом. В своей книге "Русская революция" Чемберлин поставил практически все основные проблемы, связанные с русской революцией, которые впоследствии стали предметом специального изучения: экономическая и политическая ситуация в России в предреволюционные годы, политические партии и их деятельность,

104Chamberlin W.H. The Russian Revolution. Vol.2. Pp.462-463.

активность масс и факторы, влияющие на эту активность, взаимосвязь Февральской и Октябрьской революций 1917 года, характер Октябрьской революции и ее последствия, причины гражданской войны и победы большевиков, "военный коммунизм", НЭП и логика его развития. Не увлекаясь изобретением сомнительных с научной точки зрения концепций, чем, к сожалению часто грешат работы профессиональных историков, Чемберлин воспринимал революцию и Советскую власть как объективную реальность, как результат очень сложного и длительного процесса развития политических, экономических и социальных противоречий, а не элементарного путча горстки фанатиков, сумевших одурачить и прибрать к рукам целую страну. В конце книги, оценивая последствия и значение русской революции, автор отмечает: "Любая революция неизбежно сочетает в себе триумф и трагедию, ибо она уничтожает, смещает, вырывает с корнем отдельные личности и целые классы, одновременно выталкивая наверх тех, кто прежде был угнетен. Русская революция - величайшее событие своего рода в мировой истории, независимо от того, измеряется ли ее значение той нищетой и лишениями, в которые она повергла одну часть населения, новыми возможностями, которые она создала для другой, либо коренной реорганизацией общества, которой эта революция сопровождалась".104 О серьезном подходе автора к предмету исследования говорит и само название книги, а также ее хронологические рамки. Фактически Чемберлин предвосхитил основные подходы "ревизионистской" историографии, о которой речь пойдет позднее, за тридцать лет до ее возникновения. Не случайно ярчаиший представитель этого направления в советологии Стивен Коэн отмечает, что книга Чемберлина не только была одним из немногих исследований "ранних советологов", выдержавших испытание временем, но и "оказала значительное влияние на ревизионистскую школу 1960-х -1970-х годов".105 "Русская революция", "Советская Россия", "Железный век России" и другие книги, впрочем, как и многочисленные журнальные и газетные статьи, сделали имя Чемберлина весьма популярным в кругу людей, интересовавшихся тем, что происходит в СССР, а таковых становилось все больше, хотя до " советологического бума" 1950-х - 1960-х было еще далеко.

105Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience. Politics & History since 1917. N.Y., 1985. P.159

Несмотря на то, что, как уже отмечалось выше, американское и английское славяноведение были тесно связаны между собой, между ними существовало определенное соперничество. Не только подходы историков и филологов к изучению истории и культуры России и других славянских стран существенно отличались, но и сами цели этого исследования были различны, что и определило впоследствии приоритет, по крайней мере количественный, американской советологии над английской. И там, и здесь славяноведение было первоначально удовлетворением чисто академического интереса горстки энтузиастов, считавших данное направление исследований важным и перспективным. Однако, если британские ученые

106Kerner R.J. Slavonic Studies in America// The Slavonic Review. 1924. Vol.III. №8. P.243

видели свою основную цель в укреплении "добрососедских отношений между англоязычным и славянским мирами", то их американские коллеги теснее увязывали собственные академические интересы с геополитическими интересами США. В одной из ранних статей о ситуации в американском славяноведении один из выдающихся его пионеров, Роберт Кернер писал: "Географическое положение Америки... делает неизбежной нашу заинтересованность, как со стороны правительства, так и народа, в изучении этого [славянского.- А.Н.] региона. Американские интересы на Аляске, в Китае и Тихом океане не позволяют нам проявлять безразличие к жизненно важным проблемам Восточной и славянской Европы".106 Соперничество США и Японии на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии предопределяло заинтересованность США в сохранении территориальной целостности бывшей Российской империи, что, безусловно, повлияло не только на определение приоритетов в исследованиях американских историков по истории России, но и на конечные результаты этих исследований. Американское россиеведение приняло сразу более прикладной характер, становилось все более политизированным, многие крупные историки совмещали академическую деятельность в университетах с выполнением правительственных заказов в обмен на государственное финансирование исследовательских проектов.



107

Frank V.S. Soviet Studies in Western Europe (Britain)// The State of Soviet Studies.W.Laqueur and L.Labedz, eds. Cambridge, MA, 1965.
Поскольку прогресс славянских исследований был невозможен без подготовки необходимого числа специалистов со знанием славянских языков, в первую очередь русского, много усилий и денег было вложено в развитие системы обучения русскому языку в американских университетах. Из всего комплекса славяноведческих дисциплин приоритетное положение заняла история с сильным влиянием со стороны политологии. Британское же славяноведение долгое время развивалось в русле «чистой науки", с большим креном в сторону филологии и лингвистики. Кроме того, изучение истории и культуры славянского мира по-прежнему занимало в Великобритании маргинальное положение по отношению к истории Западной Европы, было сосредоточено в немногих наиболее крупных университетах и не имело такой правительственной поддержки, в том числе и финансовой, как в США. Специальные учебные и научные центры в британских университетах, ставившие своей целью изучение современной истории, политики и экономики СССР даже в послевоенный период можно было пересчитать по пальцам. Так, исследования в области новейшей истории Восточной Европы велись с успехом в колледже Св. Антония Оксфордского университета, с начала 1950-х годов развивается изучение советской экономики и политики в Лондонской школе экономики и политологии, с 1940-х годов были развернуты исследования в области советской экономики в Бирмингемском университете и университете Глазго.107 В большинстве же остальных британских университетов, имевших факультеты или отделения славяноведения, упор делался на славянскую, преимущественно русскую, лингвистику и литературу XIX века. "Отставание" британских университетов от американских в области комплексных исследований истории, культуры, экономики, социологии и психологии советского общества особенно наглядно проявилось после Второй мировой войны, когда стала очевидной необходимость изучения СССР не только с чисто академической, но и политической и военно-стратегической точки зрения. Имея в своем составе ряд блестящих специалистов по истории России и СССР, британские университеты отнюдь не могли похвастаться таким размахом, буквально "поточным" методом подготовки специалистов по изучению СССР со знанием русского языка, как американские. Кроме политических и других объективных факторов (недостаточное, по сравнению с США, финансирование, значительно меньший объем доступной информации об СССР, документов, материалов и т.д.), очень важно назвать по крайней мере один субъективный, а именно то, что многие талантливые британские ученые панически боялись неизбежной вовлеченности в политику в случае специализации в области советской истории и

экономики и "старались укрыться от реалий современного мира в

108

филологическом трансе", занимаясь такими проблемами, как " Тропические размеры в ранней русской силлабо-тонической поэзии" или "Антиох Кантемир и его немецкие переводчики".


Обеспокоенный таким положением дел, Виктор Франк, автор аналитической статьи о британской советологии, перефразируя

знаменитую фразу Маркса, замечает: "Филология - опиум

109

ученых".

Таким образом, на протяжении нескольких десятилетий в конце XIX и первой половине XX века в США и Великобритании происходит становление и медленное развитие россиеведения, преимущественно в рамках славяноведения и с большим креном в сторону лингвистики и филологии. Одновременно делались попытки изучать историю и культуру России как целостный феномен, однако, они фактически провалились из-за отсутствия, во-первых, массового интереса к России, считавшейся отсталым полуазиатским государством; во-вторых, квалифицированных специалистов и надежных источников по русской истории. Тем не менее, в этот период создается интеллектуальная база для развития россиеведения и советоведения: в ряде американских и британских университетов вводится изучение русского языка и русской истории, формируются книжные и архивные собрания о России, возникают первые славяноведческие научные центры (Гуверовский институт войны, революции и мира в США, Лондонская школа славяноведения и Ливерпульский центр русских и восточноевропейских исследований в Великобритании) и периодические издания ("Russian Review", "Slavonic Review"). В тоже время необходимо отметить слабость материальной базы россиеведения до второй мировой войны, крайне низкий уровень финансирования этой сферы исследований. Безусловно, в этот период россиеведение в США и Великобритании во многом держалось на профессорах-энтузиастах, таких, как Бернард Пэйрс в Великобритании, Арчибальд Кулидж, Роберт Кернер и Джероид Робинсон - в США.

Бурные события в Европе в начале ХХ века - первая мировая война, революция 1917 года и гражданская война в России - в какой-то степени пробудили интерес англо­американской общественности к российской и советской политике. Николай II, Распутин, Ленин, Троцкий - эти имена вызывали живой интерес у публики, который россиеведы из академической среды не в состоянии были удовлетворить. Интерес этот, как правило, был неглубоким и скоропреходящим, публику интересовали прежде всего «жареные» факты, часто она пробавлялась слухами, распространявшимися во множестве как прессой, так и «очевидцами».

Несмотря на то, что Россия занимала в англо-американском общественном мнении не слишком большое место, можно выделить несколько категорий населения за пределами СССР, проявлявших повышенный интерес к России по разным причинам. Прежде всего, это были российские эмигранты, как в США, так и в Европе. Их реакция на положение дел в России была различна, но всегда довольно эмоциональна; они определенно не могли быть безразличны к российским проблемам. Во-вторых, местные социалисты и профсоюзные активисты. В-третьих, политические деятели и бизнесмены, рассматривавшие Россию как стратегически и экономически важный объект. В-четвертых, журналисты, главным образом, корреспонденты американских и британских журналов и газет, работавшие в России. В-пятых, поклонников российской культуры среди западных интеллектуалов. У этих групп было разное отношение к России, российской культуре, политике и политическим деятелям, к советскому экономическому эксперименту. А если даже их мнения в чем-то совпадали, этот интерес по-разному мотивировался.

Можно заключить, что в первые годы после революции публика на в Великобритании и США, была слабо информирована относительно положения в России, и что отрицательное отношение к Советской России преобладало. Первые предупреждения о «советской угрозе» и «коммунистической заразе» прозвучали, главным образом, в правительственных документах и периодике, праволиберальной прессе, а также во многих профсоюзных изданиях, видевших в политике большевиков нарушение общепринятых представлений о рабочей демократии. В то же время многие либеральные газеты и авторы оставались либо на нейтральных позициях, либо сочувственно относились к советскому эксперименту, не говоря уже о «левых» интеллектуалах. Это не означает, однако, что «сочувствующие» одобряли все действия Советской власти: распространение коммунистической идеологии, отмену рынка и частной собственности, красный террор и тому подобное. Но они твердо верили, что потребности экономики, здравый смысл и большевистских лидеров, и простых советских людей заставят в конце концов смягчить «линию» в сторону либеральных ценностей. Таковы были политические соображения, но не меньшую роль играли также экономические интересы, побуждавшие деловые круги Запада воздерживаться от осуждения большевиков и настаивать на их признании. Со временем общее отношение к Советской России в США и Великобритании стало более благоприятным, не только вследствие большей информированности о ней населения на Западе, но и ввиду стабильности советского режима, а также озабоченности западных граждан их собственными проблемами.

Разумеется, нельзя совершенно точно определить степень массового интереса и информированности рядовых американцев и англичан о России в то или иное время, тем более, что интерес академический не всегда совпадает по времени с массовым. К началу второй мировой войны наметились существенные различия между британским и американским советоведением. Степень академического интереса к Советскому Союзу в США определялась скорее государственной необходимостью, стратегическими и дипломатическими соображениями, нежели настроением масс. В Великобритании же по-прежнему преобладали узкоспециальные академические исследования о России. Все это, наряду с другими факторами, предопределило в будущем значительное отставание британской советологии от американской, по крайней мере, по объему финансирования и количеству исследований.

Уже в 30-е годы наиболее значительные советологические исследования, к каковым можно отнести, например, работы Уильяма Генри Чемберлина о русской революции и Луиса Фишера о международном положении и внешней политике

Советской России, появляются именно в США. Здесь же в 1941 году начинается издание специального россиеведческого журнала «Russian Review". Конечно, этот приоритет американской советологии был весьма относительным. Именно ее чрезмерная политизированность помешала создать в США в первые десятилетия после второй мировой войны исследования такого масштаба, как 14-томная "История Советской России" Эдварда Карра.

Оценивая развитие в США и Великобритании как славяноведения в целом, так и россиеведения и советоведения в частности в довоенный и военный период, можно заметить, что эта сфера научных исследований почти целиком оставалась делом энтузиастов, которые в силу разных причин считали изучение истории и культуры славянских стран, и в первую очередь России, совершенно необходимым. Они собирали книги, создавали библиотеки, научные общества, факультеты и отделения славяноведения при университетах и колледжах, устанавливали друг с другом контакты, искали спонсоров, доказывая на каждом шагу, что они занимаются действительно серьезным делом. Ни широкие массы, ни правительства западных стран существенного интереса к России и Восточной Европе не испытывали. Этот интерес, смешанный со страхом, возникнет позднее, в конце войны, когда СССР начнет активно вторгаться в европейскую и мировую политику, и существенно усилится в связи с появлением в советском арсенале ядерного оружия и запуском советского спутника в 1957 году. Тогда казалось, что сбываются невероятные пророчества (представлявшиеся еще более невероятными в связи с потерями и экономическим уроном, понесенным СССР в годы войны) тех, кто еще за 10-15 лет до этого предупреждал о грядущей экономической, научно-технической и военной угрозе

со стороны СССР. 110

II. Развитие советологии в первые послевоенные

десятилетия (середина 1940-х - конец 1960-х гг.)


2.1. Становление советологии как научной дисциплины

110Окончание войны почти сразу же ознаменовалось началом новой, "холодной войны" между СССР и Западом, преимущественно США. Сигналом к началу "холодной войны" стала знаменитая речь У.Черчилля в Фултоне (штат Миссури) 5 марта 1946 года, где он впервые упомянул о "железном занавесе" между Восточной и Западной Европой. Хотя в целом тон этой речи был не настолько враждебным, как это подавалось советской пропагандой, и она была полна реверансов, правда, несколько язвительных, в сторону бывшего союзника, смысл речи Черчилля сводился к тому, что западные страны должны объединиться против угрозы со стороны Советского Союза на принципах ООН, в противном случае катастрофа неизбежна (См. The American Image of Russia. P.179)

Только после второй мировой войны советология действительно стала приоритетным направлением в западном славяноведении, особенно в США. Изучение Советского Союза, по мере его превращения из союзника в потенциального противника, а затем и врага номер один, стало не личным, а воистину государственным делом. Уже в первые послевоенные годы советология выделяется из славяноведения в самостоятельную научную дисциплину, с собственным предметом исследования, научно-исследовательскими центрами, кадрами специалистов и широким финансированием. Если до войны главный акцент в изучении России и Восточной Европы делался на истории и филологии, то теперь он смещается на политику и стратегические исследования. Уже в первое послевоенное десятилетие США оставляют далеко позади Англию и другие европейские страны в комплексном изучении Советского Союза, поэтому в данной главе речь пойдет в основном об американской советологии.

Еще в годы второй мировой войны в США началась разработка амбициозной образовательно-исследовательской программы, получившей название «программа региональных исследований» (area studies).

Главная цель программы заключалась в подготовке специалистов по различным регионам Европы, Азии и Латинской Америки, знающих местные языки, порядки и обычаи, и способных выполнять в этих регионах административные функции (США воистину готовились управлять всем миром!). Для этого предусматривалось создание при крупнейших американских университетах специальных подразделений, которые должны были готовить специалистов для американских правительственных организаций, размещенных как в США, так и за границей, а также координировать научные исследования по тому или иному региону и давать информацию правительству, если потребуется. Таким образом, планируемые институты должны были в основном иметь прикладной, а не академический характер.

Новизна и сложность программы региональных исследований состояла в ее междисциплинарном характере, что требовало координации действий различных факультетов. Создавало это дополнительные трудности и для участвующих в ней аспирантов, которые за два года должны были усвоить несколько различных по характеру специальных курсов (интенсивная языковая подготовка, география региона, история, экономика, политические и социальные институты, психология и антропология) наряду с общими, такими, например, как основы дипломатии. Кроме того, будущий специалист должен был получить обычную подготовку в какой-либо специальности, ибо создатели программы опасались, что в противном случае выпускник окажется дилетантом, знающим обо всем понемногу и не получившем конкретной специальности.111 Для участников региональных программ предусмотрена была также годичная практика в изучаемом регионе. Разумеется, организовать такую практику в СССР в то время было невозможно, и студенты ограничивались теоретическими занятиями.

111Cowan L.G. A History of the School of International Affairs and Associated Area Institutes. Columbia University. N.Y. : Columbia University Press, 1954. P.3.

Развитие программы региональных исследований шло очень быстрыми темпами. Если в 1946 году было разработано 13 таких программ по разным регионам мира, то в 1951 году их было уже 23, а в 1954 году - 29, с общим количеством студентов около

700. В обеспечение этих программ было вовлечено около 400 профессоров. В соответствии с государственными интересами США в то время большинство программ было ориентировано на СССР и Дальний Восток (по данным на 1951 год из 23 региональных программ функционировало 5 "русских" программ и 8 - по странам Дальнего Востока, хотя по количеству студентов на первом месте находились программы, связанные с Советским

112

Союзом). Несмотря на то, что первая такая программа начала осуществляться с 1943 года в Корнелльском университете, после войны лидером становится Колумбийский университет, где специальный Русский Институт был открыт в сентябре 1946 года. Вскоре подобные программы были разработаны также в Гарвардском, Мичиганском и некоторых других американских университетах.

Наряду с Русским институтом Колумбийского университета крупнейшим советологическим центром после войны становится Русский исследовательский центр Гарвардского университета, открытый 1 февраля 1948 года. Материальную поддержку центру оказала корпорация Карнеги, с которой было заключено соглашение о финансировании исследований Центра сроком на 5 лет, начиная с 1 июля 1948 года, впоследствии продленное до 1958

113

112Ibid. P.8.


113

Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. 5 Year Report. May 1953 . P.5.
года. Главная цель создания Русского исследовательского центра заключалась во всестороннем исследовании Советского Союза как собственными силами, так и в кооперации с другими исследовательскими центрами. Предусматривалось не только
изучение литературы и архивных материалов, касающихся
Советского Союза, но и другие методы исследования: интервью с
американцами и европейцами, недавно вернувшимися из СССР, а
также с советскими беженцами в Европе и США; полевые
исследования, научные командировки в СССР. Полученные
результаты планировалось публиковать, чтобы сделать их
«доступными не только ученым, но и просвещенной публике, а
также правительству США».114 Контакты Русского

исследовательского центра с американским правительством, разведкой и военно-промышленным комплексом США до сих пор остаются предметом ожесточенных споров в академических кругах. Судя по официальным документам Центра, такие контакты не носили систематического характера. Сотрудники Центра, с которыми автору настоящей диссертации удалось побеседовать, проработавшие в нем многие годы, а некоторые - с момента его основания (Марк Филд, Ричард Пайпс), также решительно заявляют о полной независимости Центра от правительственных организаций, особенно ЦРУ и ФБР. С другой стороны, уже в отчете Русского исследовательского центра за пять лет работы (май 1953 года) выражалась некоторая обеспокоенность тем, что частые правительственные запросы отрывают сотрудников Центра от академических исследований. Далее перечислены некоторые формы подобных контактов: лекции в военных учебных заведениях, а также презентации для «прочих правительственных групп», предоставление в

пользование рукописей до их официальной публикации, предоставление информации по разовым запросам государственных органов или подготовка специальных отчетов по той или иной проблеме.115 Никакой конкретной информации о содержании таких справок или о тематике правительственных запросов в отчете не приводится.

Однако, совсем не эти прямые и официальные контакты
Русского исследовательского центра с американским
правительством дают в основном повод для утверждений о его
политической ангажированности, а как раз те неофициальные и
скрытые контакты, о которых в вышеупомянутом отчете
говорится глухо, одной фразой: «Проводилось много
неформальных
консультаций (для сотрудников

правительственных учреждений. - А.Н.), а некоторые сотрудники как частные лица являлись постоянными консультантами (правительства. - А.Н.) по секретным вопросам».116

На момент открытия Русского исследовательского центра весь его персонал, включая библиотекарей, секретарей и аспирантов, насчитывал 25 человек. В его штат в то время входили такие видные ученые, как политологи Мерл Фэйнсод и Алекс Инкелес, историки Михаил Карпович и Адам Улам, один из

117


Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. 5 Year Report. P.11.
116 Ibidem.


117

Harvard University Archives. Russian Research Center Collection.
крупнейших американских социологов Толкотт Парсонс. До сих пор вызывает удивление у самих сотрудников центра, что его первым директором стал Клайд Клукхон (Kluckhohn; иногда его фамилию произносят как Клакхон), не только не являвшийся советологом (он был антропологом по специальности, изучал американских индейцев), но не знавший даже русского языка. Не занимался изучением России и Парсонс, возглавивший исполнительный комитет Центра. Разумеется, здесь дело было не в отсутствии специалистов по России, способных в то же время быть хорошими организаторами. Таким человеком был Карпович, возглавлявший в то время факультет славяноведения в Гарварде. Мог возглавить работу центра и Питирим Сорокин, не слишком обремененный в то время преподавательской и административной работой. В 1944 году у него отобрали руководство созданным им факультетом социологии, передав его Парсонсу. Эта акция, инициаторами и главными участниками которой были ученики и младшие коллеги Сорокина во главе с Парсонсом, готовилась в течение нескольких лет. По крайней мере, с 1937 года заинтересованные лица начали сбор компромата на Сорокина. Ему вменяли в вину неправильное расходование факультетских денежных средств, субъективизм в наборе на факультет студентов и аспирантов и в оценке их работы, произвольные изменения в учебных программах факультета, высокомерие, неумение работать с людьми и т. п. Верхом всего явилось обвинение в некомпетентности!


List of Staff Members, February 11, 1948.
В нашем распоряжении оказался один из доносов на Сорокина, находящийся в архиве Гарвардского университета, в фонде Толкота Парсонса. Документ, как и положено доносу, не подписан, но из его содержания ясно, что его автором был Парсонс, занимавший в то время на факультете должность инструктора (преподаватель, ведущий семинары по курсу того или иного профессора; в данном случае - Сорокина). Донос написан очень грамотно и четко, по пунктам, и составляет несколько страниц текста. После тщательного перечисления всех «грехов» Сорокина (неправильное выставление оценок, предпочтение, оказываемое отдельным студентам, навязывание студентам собственной точки зрения и т.д.), автор делает вывод о неспособности профессора, имевшего уже мировую известность, руководить факультетом, и предлагает сместить его с должности

118

декана. Интересно, что Парсонс как умный и компетентный человек не упрекает Сорокина в невежестве, наоборот, он высоко оценивает его талант ученого.


118

Harvard University Archives. Talcott Parsons. Correspondence and Related Papers, 1923 - 1940. Box 2. Folder "Departmental Correspondence, c. 1938-1940". Report on Sociology A. P. 4.
В 1944 году появилось первое издание книги Сорокина «Россия и Соединенные Штаты», где автор проводит параллели между русскими и американцами, а также Россией и США, и делает вывод о их неуклонном сближении и эволюции их общественно-политических систем к единому типу государственной и общественной организации. Во время войны такие выводы встретили положительный отклик, и в последующие несколько лет книга Сорокина неоднократно переиздавалась, но в услових «холодной войны», когда в идеологии обеих стран подчеркивалась полная противоположность и несовместимость советской и западной моделей развития, мнение автора казалось абсурдным. Не только западные антикоммунисты критиковали за это Сорокина, но и авторы, положительно относившиеся к советской политике.119

В такой ситуации, разумеется, и речи быть не могло о назначении на должность руководителя Русского исследовательского центра ученого русского происхождения. Не совсем понятно, чем руководство университета не устраивали, допустим, Мерл Фэйнсод или Алекс Инкелес, либо кто-нибудь другой из сотрудников центра, не вызывавших подозрений с идеологической точки зрения.

119 См. Nearing S. The Soviet Union as a World Power. N.Y., 1945. PP. 73-79.

Так или иначе, центр проводил большую работу по изучению, в первую очередь, советской политической системы и идеологии. Немалое внимание с самого начала его функционирования уделялось также исследованю советской экономики. В первые годы существования центра в ряды его сотрудников влились такие известные специалисты по Советскому Союзу как политологи Альфред Мейер, Баррингтон Мур, Збигнев Бжезинский, экономисты Джозеф Берлинер, Грегори Гроссман, Александр Гершенкрон, Александр Эрлих, социологи Марк Филд и Рэймонд Бауэр, историки Ричард Пайпс и Сидней Монас. Таким образом, к 1 апреля 1953 года штат Центра насчитывал более 50 человек, в его рамках успешно разрабатывалось несколько десятков групповых и индивидуальных исследовательских проектов. Исследования были в высшей степени политизированы. Так, несколько проектов под общим руководством Мерла

Фэйнсода было посвящено истории и современному состоянию советской Коммунистической партии: история политических репрессий в СССР (З.Бжезинский), оппозиционные группы в партии в 20-е годы (Роберт Дэниелс), Х1Х съезд партии (М. Фэйнсод), структура и функционирование низовых парторганизаций (Сидней Харкейв), первые оппоненты большевизма («легальные» марксисты, «легальные» народники, «экономисты»; Артур Мендель) и другие. Если первоначально ставилась задача изучения только советской политической системы, то вскоре в программу исследований были включены проекты по коммунистическим партиям стран социалистического

120

содружества (Китая, Польши, Чехословакии).


Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. 5 Year Report. P.16.
Из более исторически ориентированных проектов (хотя они тоже касались главным образом политической истории) следует отметить исследования о Данилевском и его теории, о деятельности Третьего отделения при Николае I, истории и современном положении Русской православной церкви, а также интереснейшее исследование Александра Даллина о германской оккупационной политике на советской территории в 1941-1944 годах. Около десятка исследовательских проектов под общим руководством Александра Гершенкрона было посвящено изучению русской дореволюционной и советской экономики. Главная цель подобных проектов заключалась в сравнительном анализе русской дореволюционной и советской экономики, советской плановой и западной рыночной экономики, определении степени эффективности советской экономики и вообще в поисках ответа на вопрос: как могла функционировать

121

советская экономика, теоретически невозможная в принципе?!

Многочисленные исследования были также ориентированы на изучение русского языка, советской литературы, социальных и межнациональных отношений в советском обществе и т. д.

Результаты работы центра в первое пятилетие его существования были впечатляющими. В процессе осуществления двух взаимосвязанных проектов по интервьюированию советских "перемещенных лиц" (1949-1951, параллельно в Европе и США) было собрано более 35 тысяч листов разнообразных материалов, включавших интервью, рукописи и 11 тысяч анкет, которыми до

122

сих пор пользуются исследователи. Была также собрана подробнейшая библиография исследований по различным аспектам советской истории и политики, подготовлены десятки

123

солидных монографий.

121 Ibid. P.24.


122

Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. 5 Year Report. P.7.

123

В том числе: Inkeles A. Public Opinion in Soviet Russia: A Study in Mass Persuasion. Cambridge, 1950; Moore B. Soviet Politics - The Dilemma of Power: The Role of Ideas in Social Change. Cambridge, 1950; Fainsod M. How Russia is Ruled. Cambridge, 1953; etc.
Помимо Русского института при Колумбийском университете и Русского исследовательского центра в Гарварде, в 40-е - 50-е годы было создано еще несколько крупных советологических центров в США, а к концу 60-х годов такие центры существовали практически во всех крупных американских университетах. Возникали подобные центры и в Великобритании, хотя размах здесь был значительно меньшим. Так, в конце 40-х -начале 50-х годов начинают проводиться исследования по советской истории и экономике в университетах Глазго и Бирмингема.

Центр российских и восточноевропейских исследований Бирмингемского университета возник формально в 1963 году, но к этому времени уже была проделана значительная подготовительная работа. У истоков Центра стоял русский ученый - эмигрант Александр Байков, сотрудничавший в 1930-е годы в Праге с С.Н. Прокоповичем, но через некоторое время после оккупации Чехословакии вынужденный перебраться в Англию. В годы войны он работал над своим монументальным трудом «Развитие советской экономической системы» (Сambridge, 1946), который в течение последующих 25 лет, до выхода книги А. Ноува, был настольной книгой каждого исследователя советской экономики. По мнению А. Ноува, книга А. Байкова и в 1960-е годы оставалась одним из лучших исследований довоенной советской экономики. В том же 1946 году в США вышла другая его работа - «Советская внешняя торговля». К этому времени Байков, бывший некогда непримиримым противником «советского эксперимента» и сражавшийся в годы гражданской войны против большевиков, пришел к выводу о прогрессивности советской системы государственного планирования, и в своих исследованиях он проводит мысль о необходимости для Запада заимствовать положительный советский опыт, полагая, что все западные страны вынуждены будут рано или поздно пойти по пути развития плановой экономики. Подобные идеи высказывались и некоторыми другими видными британскими учеными, в частности, Морисом Доббом и Эдвардом Карром. Видимо, труды Байкова не вызывали сильного раздражения у советских властей, поскольку в 1963 году, незадолго до смерти, он получил разрешения приехать на два месяца в СССР по

124

приглашению Института экономики. Благодаря многолетним стараниям Байкова осенью 1963 года, несколько месяцев спустя после его кончины, при Бирмингемском университете был открыт Центр российских и восточноевропейских исследований (CREES), успешно функционирующий и по сей день под руководством выдающегося британского советолога Роберта Дэвиса. Дэвис некогда сотрудничал с Карром, подготовив вместе с ним фундаментальный двухтомный труд «Основы плановой экономики, 1926-1929» (L., 1969), явившийся частью 14-томного исследования Карра «История Советской России», хронологически доведенного до 1929 года. Дэвис продолжил работу Карра после его смерти, издав к настоящему времени 4 из 6 запланированных томов исследования о советской экономике c

125

конца 1920-х годов до начала второй мировой войны.


124

Davies, Robert W. Alexander Baykov. Неопубликованная биография, находится в библиотеке CREES.

125

Davies R. W. The Industrialization of Soviet Russia. Vols. 1-4. Cambridge (Mass.), 1980-1996.
С 1949 года в Великобритании началось издание одного из крупнейших советологических изданий - журнала «Soviet Studies». Журнал был основан по инициативе двух британских исследователей - коммунистов, Джейкоба Миллера и Рудольфа Шлесинджера. Журнал издавался ежеквартально, и уже в 60-е -

70-е годы являлся ведущим советологическим изданием в мире.126 Страницы журнала были открыты, разумеется, не только для авторов леворадикальной ориентации. В нем публиковались исследования практически всех мало-мальски известных британских и американских советологов, в частности Ивэна Моудсли, Моше Левина, Алека Ноува, Роберта Конквеста, Стивена Уиткрофта и многих других. С 1993 года журнал выходит под новым названием - «Europe - Asia Studies».


  1. Дэвис Р. У. Великобритания и Соединенные Штаты: анализ развития советской экономики в межвоенный период// Россия Х1Х - ХХ веков. Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С.204.

  2. См., например: Яковлев Н.Н. ЦРУ против СССР. М.,1983; Петровская М.М. В ответ на вызов века. М., 1988; Замошкин Ю.А. Вызов цивилизации и опыт США: история, психология, политика. М., 1991; Stoessinger J.G. Nations in Darkness: China, Russia, and America. N.Y., 1981; LaFeber W. America, Russia and the Cold War, 1945 - 1996. N.Y., 1997; Gaddis J. L. The United States and the
Поскольку советология как наука формировалась в условиях «холодной войны», на ее характер оказали сильное влияние антикоммунистические настроения, широко распространившиеся уже с 1947 года, как в США, так и в Великобритании. Американский послевоенный антикоммунизм широко исследован в западной и отечественной исторической литературе.127 Роль Великобритании в разжигании «холодной войны», распространение антисоветских и антикоммунистических настроений в британском обществе, к сожалению, почти не исследованы. Связано это, видимо, как со значительно меньшим размахом подобных настроений в послевоенном британском обществе, чем в американском, так и с тем, что основное внимание исследователей, естественно, обращено на борьбу между «сверхдержавами».

Рост антикоммунистических настроений в США после войны был, действительно, впечатляющим. Страх перед угрозой «американским ценностям» со стороны СССР был настолько велик, что это привело, по выражению Дэниела Белла, к «консенсусу «холодной войны»» в американском обществе.128 В 1947 - 1948 годах около 70% американцев полагали, что США «занимают слишком мягкую позицию в отношении России».129 Такое отношение способствовало утверждению в США в 1950 -1953 гг. такого глубоко антидемократического явления, как «маккартизм».

В это время по инициативе сенатора-республиканца от штата Висконсин Джозефа Маккарти началась всеобъемлющая кампания по выявлению скрытых коммунистов и советских агентов в правительстве, армии, университетах США. В феврале 1950 года Маккарти публично заявил что 57 всем известных коммунистов служат в Госдепартаменте США. Впоследствии в числе "советских агентов", "разоблаченных" Маккарти, попал генерал Дж. Маршалл, бывший во время войны начальником штаба армии, а после войны занимавший последовательно должности Государственного секретаря и министра обороны

130


Origins of the Cold War, 1941 - 1947. N.Y., 2000, и многие другие.

  1. Цит. по: Петровская М.М. Указ соч. С. 101.

  2. Петровская М.М. Указ. Соч. С.101.

130

The American Image of Russia. P.205.
США. Естественно, положение многих американских интеллектуалов, с симпатией относившихся к Советскому Союзу, а также советологов, по роду своей деятельности находившихся, по мнению Маккарти, под усиленным воздействием советской пропаганды, было гораздо более уязвимым. Среди американских университетских профессоров, вызывавшихся для дачи показаний в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности в связи с их научными командировками в Советский Союз до войны, либо деятельностью в области ленд-лиза во время войны, были такие видные советологи с довоенным стажем, как Джон Хазард, специалист в области советского права, и Эрнест Симмонс, один из организаторов изучения русской и советской литературы в США. В резyльтате деятельности вышеупомянутой комиссии по меньшей мере 600 профессоров и учителей были уволены с занимаемых должностей и гораздо большее количество

131

было обвинено в нелояльности.

131 Cohen S.F. Rethinking the Soviet experience. P.18

В этих условиях большую роль в становлении и развитии советологии после войны играли разведывательные органы, такие, как Оффис стратегических служб (ОСС), преобразованный в 1947 году в ЦРУ, и ФБР, а также военное ведомство, руководящие органы ВВС и ВМФ США. Еще в 1943 году в рамках ОСС был создан исследовательско-аналитический отдел под руководством Джероида Робинсона, в котором были собраны лучшие специалисты по России и СССР, разбросанные по разным университетам, - историки, социологи, экономисты, антропологи, в том числе Абрам Бергсон, Маршалл Шулман, Герберт Маркузе, Василий Леонтьев и другие. Одни специалисты, начавшие службу в ОСС в годы войны, переходили затем на работу в университеты, во вновь открытые исследовательские центры (например, Абрам Бергсон - в Русский институт Колумбийского университета, а затем в Гарвард), другие из университетов были приглашены в ЦРУ (например, Роберт Бирнс).

Таким образом, становление советологии как науки происходило в условиях крайнего обострения отношений между СССР и США, разгула антикоммунизма на Западе, начинающейся «холодной войны». Это, безусловно, отразилось в максимальной степени на характере тогдашней советологии, придав ей ярко выраженную антикоммунистическую направленность. Тем не менее этот период, по признанию самих советологов, был лучшим для советологии, отмеченным максимальным ее финансированием, как из правительственных, так и частных фондов, когда были созданы крупнейшие советологические центры, периодические издания, были подготовлены десятки и сотни специалистов-советологов.

2.2.
1   2   3   4   5   6


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации