Некрасов А.А. Становление и этапы развития англо-американской советологии - файл n1.doc

приобрести
Некрасов А.А. Становление и этапы развития англо-американской советологии
скачать (1689.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1690kb.15.09.2012 17:47скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6


Ярославский государственный университет им. П.Г. Демидова

А.А. Некрасов

СТАНОВЛЕНИЕ И ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ АНГЛО­АМЕРИКАНСКОЙ СОВЕТОЛОГИИ.

Диссертация на соискание степени кандидата исторических наук по специальностям: 07.00.02 - отечественная история; 07.00.09 - историография, источниковедение и методы исторического

исследования

Научный руководитель: доктор исторических наук, профессор В.П.Федюк

Ярославль 2001




Введение

Еще в Х1Х веке выдающийся русский мыслитель Иван Киреевский писал о русской «соборности»: «Желать теперь остается нам только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность учения христианского, как оно заключается в нашей Церкви, и написал об этом статью в журнале; чтобы немец, поверивши ему, изучил нашу церковь поглубже и стал бы доказывать на лекциях, что в ней совсем неожиданно открывается именно то, чего теперь требует просвещение Европы. Тогда, без сомнения, мы поверили бы французу и немцу, и сами узнали бы то, что имеем».1

И такие «француз с немцем», пытавшиеся понять «душу России», нашлись через несколько десятилетий, явившись, правда, в соответствии с эпохой, англичанином и американцем. Так, на рубеже XIX - XX столетий началось формирование на Западе «россиеведения», специальной научной дисциплины, одна из ветвей которой позднее оформилась в «советологию».

Западная советология прошла в своем развитии длинный и извилистый путь, полный драматических коллизий, сомнений, попыток самоидентификации, высоких достижений и очевидных заблуждений. Само понятие «советология» возникло не сразу, оно вошло в научный обиход после второй мировой войны, когда на волне повышенного интереса к Советскому Союзу на Западе началось формирование междисциплинарных исследовательских центров для изучения русской и советской истории, политики, экономики, русского языка и культуры. Содержание термина


Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979. С.21

«советология» до сих пор четко не определено, и исследователи трактуют его по-разному: либо как синоним историографии истории советского общества, либо как дисциплину, относящуюся к сфере политологии и социологии, либо как комплексное изучение Советского Союза с применением методов различных общественных наук, в частности, истории, политологии, социологии, экономики и других. В зависимости от этого понимания специалисты и занимают ту или иную позицию в споре о достижениях и просчетах советологии, а также ее дальнейшей судьбе. Если советологию понимать как историографию, то ее предметом является советское прошлое во всех его проявлениях, если же как политологию, то следует признать, что предмета ее исследования - советского государства - больше не существует, и в этом качестве советология не имеет перспектив развития. Мы исходим из понимания советологии как историографии советского общества в широком смысле слова, поэтому в настоящем исследовании употребляем оба этих понятия как совершенно идентичные и взаимозаменяемые. Разумеется, западная историография, так же как и отечественная, а возможно, и в большей степени, всегда испытывала на себе влияние и политологии, и социологии, и культурологии. Тем более это характерно для нашего времени, когда междисциплинарные связи постоянно расширяются, и исторической науки в чистом виде практически не существует. Поэтому, когда мы отождествляем советологию с историографией советской истории, мы отнюдь не низводим первую до одной из ее составных частей, а, напротив, признаем значительно усложнившийся, мультидисциплинарный характер современной исторической науки.

Употребляя понятие «западная советология», или «западная историография», мы ни в коей мере не намерены нивелировать национальные историографии стран Запада, игнорировать их особенности, складывавшиеся десятилетиями. Речь пойдет о некоторых общих, но проявлявшихся по разному, подходах историков западных стран, прежде всего США и Великобритании, к изучению советской истории, резко отличавшихся по своей сути от подходов советской историографии. Кроме того, современная историография в высшей степени интернациональна, многие историки свободно переезжают из одной страны в другую, общаются между собой, вырабатывают совместные подходы, участвуют в международных научных проектах, поэтому концептуальные различия проявляются скорей на личностном или групповом нежели национальном уровне.

В данной работе предпринята попытка объективно
рассмотреть процесс становления советологии как науки и
основные этапы ее развития, возникновения исследовательских
центров и периодических изданий,
проблематику

советологических исследований, борьбу направлений в советологии и вклад каждого из них в историческую науку.

В качестве источников для подготовки диссертации использованы, прежде всего, и главным образом, работы советологов по различным аспектам истории советского общества, опубликованные как в виде солидных монографий, так и статей в научных периодических изданиях. Пожалуй, нет таких проблем в советской истории, которые не нашли бы отражение в советологических исследованиях за несколько десятилетий существования советологии, тем не менее нетрудно выявить ряд безусловно приоритетных тем, даже целых блоков: Октябрьская
революция, индустриализация и коллективизация, сталинизм и
террор, политические портреты Ленина, Сталина, Троцкого, в
значительно меньшей степени - других видных большевиков,
социалистическая оппозиция большевизму, Хрущев и борьба за
власть в советском руководстве в 1950-е годы. В последние два-
три десятилетия, наряду с вышеуказанными темами, активно
разрабатываются такие проблемы как история советской
культуры, НЭП, национальные движения и национальная
политика советского руководства, экономическая политика,
«перестройка» в СССР и личность Горбачева. С конца 1980-х
годов развитие советологии становится в высшей степени
противоречивым: с одной стороны, происходившие в то время в
СССР эпохальные и для большинства людей совершенно
непредвиденные события усилили интерес к советской истории и
современности, а открытие для исследователей советских архивов
привело к существенному расширению тематического диапазона
советологических исследований; с другой - распад СССР углубил
начавшийся несколько ранее кризис советологии и даже поставил
под сомнение правомерность ее существования как отдельной
научной дисциплины. Эти противоречия и сомнения проявились в
оживленных и страстных дискуссиях в среде советологов,
мучительных поисках ими выхода из сложившейся ситуации,
смене парадигмы исследований. Одним из результатов такой
трансформации
стало «увлечение» советологов

историографическими проблемами, означающее не просто включение историографических разделов в их работы, а именно исследование тех или иных проблем советской истории в историографическом ключе.2

Следует заметить, что появление в большом количестве собственно историографических исследований - это относительно новое явление в западной исторической науке, вызванное как внутренней эволюцией советологии, так и ее взаимодействием с отечественной историографией. Такие работы, характерные, кстати, не только для советологии, но и мировой исторической науки как таковой, можно рассматривать как стремление к саморефлексии. Сопоставление различных трактовок одних и тех же исторических проблем в западной советологии в разные периоды времени дает интереснейшую возможность проследить не только ее связи с политикой, что делалось уже неоднократно, но и смену поколений в советологии, а также ее взаимодействие с отечественной историографией. Кроме того, безусловно, работы советологов свидетельствуют в равной, если не большей, степени о том времени, когда они были написаны, чем о тех проблемах советской истории, которые в них рассматриваются.

Однако, невозможно показать «живую» историю советологии, основываясь только на трудах советологов. Необходимо также воссоздать «историографическую ситуацию», то есть по возможности рассмотреть условия развития «советских исследований» на Западе, формирования «школ», направлений, исследовательских центров и программ, источники их финансирования, биографические детали и психологические
См., например: Acton E. Rethinking the Russian Revolution. L., 1990; Ward Ch. Stalin's Russia. L., 1993; Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to Lenin Mausoleum. Cambridge, Mass., 1999.

характеристики крупнейших советологов, их привычки и пристрастия, особенности их исследовательских подходов. В какой-то степени это представляется возможным при использовании, с одной стороны, официальных документов (исследовательских планов, отчетов и т. п.) западных университетов и советологических центров, с другой - документов личного характера (например, воспоминания, дневники, переписка и т. п.).

Из документов, относящихся к первой из перечисленных групп, автор имел возможность ознакомиться с материалами, относящимися к созданию и деятельности Русского исследовательского центра при Гарвардском университете. Это и списки сотрудников центра, профессоров и аспирантов, и библиография их трудов, исследовательские планы, подробнейшие персональные отчеты, первоначально годовые, а затем и пятилетние, а также отчеты о деятельности Русского исследовательского центра за каждое десятилетие его существования. Среди наиболее известных сотрудников центра, стоявших у его истоков, - Мерл Фэйнсод, Реймонд Бауэр, Адам Улам, Збигнев Бжезинский, Роберт Дэниелс и другие советологи, многие из которых проработали в центре несколько десятилетий, а некоторые и сейчас с ним тесно связаны, хотя формально находятся на пенсии (например, Абрам Бергсон, Марк Филд, Ричард Пайпс). Указанные документы позволяют проследить, какие направления советологических исследований были приоритетными в Гарварде в конце 1940-х - начале 1950-х годов, как они трансформировались с течением времени и под влиянием политической ситуации, из каких источников финансировалась деятельность центра, как изменялся штат его сотрудников. За
исключением
опубликованных отчетов Русского

3

исследовательского центра , все вышеуказанные документы находятся в архиве Гарвардского университета.4


The Russian Research Center. Harvard University. The First Decade: 1948-1958. Cambridge, Mass., s.a.; The Second Decade: 1958-1968. Cambridge, Mass., s.a.,etc.
4 Harvard University Archives. Russian Research Center Collection.

5 Hoover Institution Library and Archives. The Russian Review

Необходимо упомянуть также и документы официального характера, относящиеся к основанию одного из важнейших советологических периодических изданий - американского журнала «Russian Review»: списки потенциальных сотрудников и подписчиков журнала, с краткой характеристикой каждого из них, рекламные листки с кратким изложением программы издания и его характера, переписка редакторов с руководством университетов, издательств, финансовых корпораций, американскими политическими деятелями, направленная на изыскание средств на издание журнала и места публикации. Документы относятся преимущественно к 1939-1941 годам и дают возможность показать драматическую историю становления первого в США научно-популярного журнала о России, ее истории, культуре, политике и экономике, а также выявить уровень интереса американской публики к Советскому Союзу накануне и в начале второй мировой войны. Документы находятся в архиве Гуверовского института войны, революции и мира.5


collection.
6 См., например: Hazard J.N. Recollections of a Pioneering Sovietologist. N.Y., 1984; Byrnes R. F. A History of Russian and East European Studies in the United States: Selected Essays. Lanham, MD,


1994.

7

Harvard University Archives, Russian Research Center Collection, Merle Fainsod's 1956 Diary ; London School of Slavonic and East European Studies Archives, Dorothy Galton Collection.
Еще одним важнейшим видом источников являются мемуары, достаточно широко используемые в диссертации. Это в первую очередь воспоминания советологов, как опубликованные,6 так и находящиеся в архивах. Воспоминания и дневники советологов содержат ценную информацию о деятельности советологических центров, о различных школах и направлениях в советологии, множество биографических деталей, размышлений, позволяющих полнее представить взгляды автора на те или иные аспекты советской истории, а также проследить эволюцию этих взглядов (разумеется, если такая эволюция имела место). Так, в дневнике Мерла Фэйнсода, составленном во время его визита в СССР в 1956 году, довольно подробно записаны его наблюдения о тех изменениях, которые произошли в советском обществе с конца 1930-х годов, впечатления от встреч с советскими чиновниками, преподавателями и студентами высших учебных заведений, прохожими на улицах. Судя по дневнику, Фэйнсод находился во время этой поездки в состоянии некоторого замешательства, не находя многих элементов тоталитаризма в СССР, которые он ожидал найти. Вспомним, что за три года до этого Фэйнсод опубликовал книгу «Как правят Советским Союзом», ставшую классикой «тоталитаристской» советологии. Трудно сейчас судить о том, в какой степени Фэйнсод пересмотрел свои прежние взгляды в 1960-е годы (пролить на это свет, безусловно, могли бы документы из личного архивного фонда Фэйнсода, находящегося в архиве Гарвардского университета, но из-за бюрократических проволочек нам, к сожалению, не удалось получить к ним доступ), но сам факт их эволюции не вызывает сомнений. В этой связи поступок Джерри Хафа, переработавшего в ревизионистском духе вышеупомянутую книгу Фэйнсода и издавшего ее в 1979 году под названием «Как управляют Советским Союзом», уже не выглядит столь необоснованным.

В высшей степени интересны документы из архива Дороти Галтон, которая на протяжении 33 лет, с 1928 до 1961 года, была секретарем Лондонской школы славяноведения, а также личным секретарем ее первого директора сэра Бернарда Пэйрса. Среди них следует назвать в первую очередь «Заметки к истории Школы славяноведения», написанные в 1981 году и представляющие собой очерк по истории Школы, основанный в значительной степени на личных воспоминаниях Галтон. «Заметки» содержат подробнейшие сведения о Б. Пэйрсе, Д. М. Святополк-Мирском, с которым Д. Галтон была очень дружна, и других сотрудниках Школы, о серьезных проблемах, возникавших в деятельности Школы славяноведения в разные годы. Ценный материал о состоянии славяно- и россиеведения в американских университетах содержится также в дневнике Дороти Галтон, который она вела во время поездки в США в мае-июле 1945 года, а также в ее отчете о поездке, подготовленном для Фонда Рокфеллера.

Много интересных подробностей о становлении советологии в послевоенной Америке, в частности, во времена сенатора Джозефа Маккарти, приводят в своих воспоминаниях профессор Колумбийского университета Джон Н. Хазард, специалист по истории советского права, и Роберт Ф. Бирнс, один из лидеров американской советологии в 1950-е - 1980-е годы. Помимо своей активной и весьма разнообразной научной деятельности (заслуженный профессор русской истории), Бирнс в разное время руководил советологическими центрами при Нью-Йоркском, Индианском университетах, избирался президентом Американской ассоциации католических историков и Американской ассоциации славяноведения (AAASS).

И, наконец, нельзя не отметить важность такого источника как периодические издания. Нами были использованы, во-первых, ряд русских эмигрантских изданий, особенно меньшевистский «Социалистический вестник», в котором в 1920-е - 1930-е годы больше всего появлялось материалов о советской экономике и политике; во-вторых, советологические журналы, в большинстве своем появившиеся после второй мировой войны, за исключением двух версий «Russian Review» (британского журнала, издававшегося в 1912-1914 гг., и американского, выходящего с 1941 года по сей день) и британского журнала «Slavonic Review» (с 1922 года); в-третьих, официальная американская пресса.


8 Американские советологи. Справочник. М., 1990. С. 16-17.
Исследовательских работ, посвященных отдельным аспектам истории англо-американской советологии, немного. В 1920-е -1930-е годы появлялись лишь немногочисленные обзорные статьи в «Slavonic Review» о развитии славяноведения в англоязычных странах, преимущественно филологии и лингвистики.9 Это и понятно, ведь анализировать было еще практически нечего. Одной из первых серьезных работ на эту тему стала небольшая по объему, чуть больше ста страниц, книга Кларенса Мэннинга «История славяноведения в Соединенных Штатах» (Milwaukee, 1957). Необходимо отметить также ряд исследований американских авторов, посвященных исследованию американского общественного мнения относительно Советского Союза и эволюции этого имиджа в связи с изменениями, подчас довольно резкими, американской политики и общественного сознания.10


См., например: Kerner R.J. Slavonic Studies in America// The Slavonic Review. 1924. Vol.III. №8
10 Lovenstein M. American opinion of Soviet Russia. Washington, DC, 1941; Lasch Ch. The American Liberals and the Russian Revolution. N.Y., 1962; Filene P. Americans and the Soviet Experiment, 1917 -


1933. Cambridge, MA, 1967.
Изучать общественное мнение всегда непросто, как с методологической, так и чисто технической стороны. Тем более трудно выявить отношение различных групп населения западных стран к СССР в 1920-е -1930-е годы, поскольку большая его часть, особенно в далеких географически от России Соединенных Штатах, вообще не интересовалась тем, что происходило в России, а следовательно, и не могла четко определить своего к ней

11 Lovenstein M. American opinion of Soviet Russia. Washington, DC,

отношения. Поэтому не удивительно, что в богатой советологической литературе всего несколько, правда, очень добротных, исследований на эту тему. Одной из первых «ласточек», если не единственной в то время, стала книга Мено Лавенстайна, «Американское мнение о Советской России».11 Автор сделал попытку проанализировать отношение различных групп американского населения (рабочие, предприниматели, академические круги, официальная пресса, и т. д.) к Советской России в различные периоды с 1917 до конца 1930-х. Несомненно, книга была написана под влиянием изменившихся настроений американцев после начала второй мировой войны. Перед автором стояла задача не только показать эволюцию американских представлений о России в недавнем прошлом, но и попробовать объяснить так или иначе Советскую Россию, эту «великую загадку настоящей войны», как профессор Лавенстайн перефразировал знаменитую характеристику России, данную У. Черчиллем в конце 1930-х годов («замысловатая головоломка, обернутая в тайну»). «Загадка настоящей войны», по-видимому, заключалась в том, что СССР внезапно оказался в 1941 году в состоянии войны с Германией, несмотря на недавние договоры с Гитлером. Из этого факта следовали два важных вывода. Во-первых, СССР немедленно превратился из идеологического противника в потенциального союзника США, и общественное мнение в Америке должно было быть ориентировано в соответствующем направлении. Во-вторых, неспособность западных официальных кругов предсказать такой поворот в советской внешней политике рассматривалась как очевидный политический просчет, и поэтому необходимо было оглянуться назад в поисках корней этой ошибки, а равно и других ошибок, которые могли быть сделаны в прежних оценках советской политики. Подобные соображения нашли отражение в авторском предисловии, где он всячески подчеркивает свою «объективность», стремление к «беспристрастному и детальному анализу всех факторов - если и

12

не без эмоций, то по крайней мере спокойно, без горячки». Еще прозрачнее эта идея заявлена во «Введении», написанном Бродусом Митчеллом, относящимся с явной иронией, даже сарказмом, к американскому «истэблишменту», который в угоду идеологии упустил массу выгод, вследствие упорного непризнания Советов в двадцатые годы. Митчелл также приводит интересные рассуждения, за несколько лет до автора «теории конвергенции» Питирима Сорокина, о близости исторического

13

пути России и США.


112941.
12 Lovenstein M. Op. Cit. P. 1

13 Ibid. P. 4

Книга доктора Ловенстайна чрезвычайно интересна и важна для своего времени. Его анализ, хотя и несколько поверхностный, отличается широким охватом и основан на сотнях газетных и журнальных статей, отчетах о слушаниях в Конгрессе и правительственных документах, им использовано также около сотни книг о Советской России, написанных преимущественно американскими авторами. Такой подход позволил показать целую панораму американского общественного мнения относительно СССР, оказавшегося гораздо сложнее и разнообразнее, чем это представлялось ранее. Исследования Лэша и Файлина позволили углубить и конкретизировать анализ американского имиджа пореволюционной России и Советского Союза в 20-е - начале 30-х годов. Кристофер Лэш провел глубокий анализ различных оттенков либеральных оценок русской революции, в то время как Питер Файлин сосредоточился на предпосылках дипломатического признания СССР Соединенными Штатами. Книга Файлина, весьма объемная (около 400 страниц) до предела насыщена фактическим материалом и в этом отношении является непревзойденной до сих пор. Такое глубокое исследование позволило автору выявить определенную закономерность чередования подъема и спада интереса американцев к Советскому Союзу в связи с главными событиями и процессами в американской внутренней политике, а также в СССР. Так, больше всего исследований о России выходило в США (в период 1917 -1933 годов) в 1919 (15), 1928 (13) и 1931 (24) годах, а наименьшее количество - в 1921 (3) и 1930 (8). Автор связывает эти резкие колебания с такими событиями, как «Великий Красный Ужас» в США в 1919 году, исключение Троцкого из партии в 1927, паника на Нью-Йоркской бирже в 1930 году и последующая «Великая Депрессия» в США на фоне успехов советской индустриализации (факторы подъема интереса); голод 1921 года в СССР и высылка Троцкого из Советского Союза рассматриваются Файлином как события, снизившие массовый интерес в США к СССР.14 К сожалению, нами не обнаружено подобных исследований о британском общественном мнении.


Filene P. Op.cit. P. 287.
Первые исследовательские работы, посвященные


Laqueur W. The Fate of the Revolution. Interpretations of Soviet History. N.Y., 1967; The State of Soviet Studies. W.Laqueur and L.Labedz, eds. Cambridge, MA, 1965.
16 Communist Studies and the Social Sciences. Essays on Methodology and Empirical Theory. F. Fleron, Jr., ed. Chicago, 1969

советологии, вышли в свет в 1960-е годы.15 Наиболее значительной из них был сборник статей о состоянии советологии в США, Великобритании, Франции и некоторых других европейских странах. Кроме этих различных по объему и аналитическим качествам статей, в сборнике содержалось несколько статей о «кремлинологии», в том числе статья Роберта Конквеста «В защиту кремлинологии». Методологическим проблемам общественных наук, в том числе и советологии, был посвящен и очень серьезный сборник статей под редакцией Фредерика Флерона «Исследования о коммунизме и общественные науки: очерки методологии и эмпирической теории»16 Материалы сборника являлись попыткой отреагировать на политические изменения в советском обществе при Хрущеве и раннем Брежневе. Главная проблема состояла в значительно более сложном и менее предсказуемом развитии советского общества, чем это представлялось ранее. Фактически книга явилась первым симптомом кризиса советологии, сопровождавшегося, с одной стороны, сокращением финансирования советологических исследований и некоторым снижением интереса к Советскому Союзу на Западе, с другой - появлением альтернативных концепций советской истории и политики (теории «групповых интересов», «модернизации» и др.). В это же время завязывается дискуссия о том, что же такое «советология» и чем она должна в первую очередь заниматься: изучать советское прошлое, современную политическую и экономическую системы в СССР или предсказывать будущее? Дискуссия эта продолжается по сей день, и явно зашла в тупик. Характерным проявлением этой «тупиковости» является появление спустя тридцать лет книг и статей о советологии почти с теми же названиями, написанных зачастую теми же авторами, в которых вновь и вновь выдвигаются

17

те же идеи.

С середины 1960-х до середины 1980-х годов за пределами вышеупомянутой дискуссии «о судьбах советологии» на Западе практически не появлялось исследований по историографии советской истории, за исключением нескольких книг по

18

историографии Октябрьской революции.


См., например, статью Дж. Бреслауэра «В защиту советологии» (Post-Soviet Affairs. 1992. Vol. VIII. №3) и сб. статей под редакцией того же Ф. Флерона и Э. Хоффмана «Пост-коммунистические исследования и политология: методология и эмпирическая теория в советологии» (Boulder, CO, 1993).

18

Laqueur W. The Fate of the Revolution; Малия М. К пониманию русской революции. Лондон, 1985.
В книге Уолтера Лакера «Судьба революции» рассматривалась западная историография Октябрьской революции. Будучи весьма обстоятельным, исследование Лакера все же выдержано в «тоталитаристском» духе, с жесткой критикой работ, не укладывающихся в рамки «тоталитаристской»
концепции (Э. Карра, И. Дойчера), вследствие чего
политизированные оценки преобладают, несмотря на многократно
декларированное Лакером стремление к объективности. Книга М.
Малия, принадлежащего к тому же кругу авторов, что и Лакер,
представляет собой запись одним из слушателей его лекций,
прочитанных в Сорбонне по-французски еще в 1970-е годы. Этим
обстоятельством, видимо, отчасти объясняется некоторая
запутанность концепции автора (которая, к тому же, в то время
еще не вполне сложилась) и обилие ошибок в транслитерации
имен упоминаемых им авторов. Малия еще в большей степени,
нежели Лакер, пытается создать видимость объективности,
рассматривая различные концепции революции, в том числе и
«тоталитаристскую», как бы со стороны, не примыкая ни к одной
из них. Начав с перечисления многочисленных интерпретаций
революции в хронологическом порядке (эмигрантские,
люксембургианско-каутскианская, троцкистская,

тоталитаристские и конвергенционалистские), автор сводит их все к трем основным моделям исторического развития России: либеральной, консервативной и марксистской.19

Либеральная модель, абсолютизирующая политический фактор в русской истории, рассматривает ее как сплошное движение к либерализму западного типа, прерванное большевистским переворотом, в значительной степени случайным. При устранении этой «деформации» продолжение прогрессивного развития России было бы вполне возможным. Начиная с С. Соловьева и других историков «государственной школы», Малия относит к этому направлению также П.Н. Милюкова, М. Флоринского, Л. Шапиро, Х. Ситон-Уотсона, А. Улама и других.

Консервативная («циклическая») модель сводится к «маятникообразному» развитию революции (и, видимо, всей русской истории, хотя Малия специально здесь это не оговаривает), когда умеренные элементы, опасающиеся эскалации насилия, вынуждены уступить место экстремистам, которые, в свою очередь, широким применением чрезвычайных мер вызывают в обществе консервативную реакцию. Итогом этого может быть остановка прогрессивного развития и даже возвращение к исходным позициям. Этой точки зрения придерживались, по мнению Малии, К. Бринтон, Н. Тимашев и отчасти западные марксисты типа И. Дойчера и А. Кестлера.

И, наконец, марксистская модель в нескольких вариантах: ортодоксальном, диссидентском (Рой Медведев), а также троцкистском варианте «преданной революции» (М. Либман, И. Дойчер, Э. Карр, М. Ферро). Все эти варианты достаточно близки, различаясь в основном оценкой степени отклонения от «правильного» социализма (развивавшегося до 1937-38 гг.), вызванного сталинизмом. Отдельно Малия упоминает «анархистскую» модель, имеющую много общего с марксистской в трактовке революции («правильное» развитие революции до 1921 года, с последующим искажением), но не признающую

20

никакой исторической закономерности (П. Эврич).

Все эти модели Малия считает неверными либо в связи с их политической односторонностью (либеральная), либо экономической (марксистская), либо чрезмерной абстрактностью и умозрительностью (консервативная). Во второй части книги Малия пытается дать свою трактовку революции, в которой в зачаточной форме содержится его будущая концепция, в законченном виде изложенная в книге «Советская трагедия: история социализма в России, 1917-1991» (N. Y., 1994). Во главу угла Малия ставит социалистическую идеологию, которая и привела в конце концов к «советской трагедии». Политическим воплощением этой идеологии в российских условиях становится «Партия-Государство», которое не допускает никаких отклонений от жесткой «генеральной линии». В тех случаях, когда возникает необходимость изменить экономическую политику, как это случилось, скажем, во времена НЭПа, допущение в ограниченных пределах элементов рыночной экономики вступает в глубокое противоречие с сохранением Партии-Государства. Поэтому любые подобные попытки оказывались нежизнеспособными и не приводили к изменению режима.21

В заключение автор приходит к типичному для

«тоталитаристской» историографии выводу: советский режим не был способен к либерализации даже в малейшей степени, ибо это привело бы к крушению всей системы. Поэтому он и прибегал постоянно к мимикрии, проводя одновременно широкую военную

22

экспансию, необходимую для укрепления советской системы.


Там же. С. 210-211. Там же. С.285.
В середине 80-х годов была издана нашумевшая книга

Стивена Коэна

«Переосмысливая советский опыт: история и политика после 1917 года» (N.Y., 1985). Представляющая собой не целостное исследование, а сборник статей, посвященных отчасти проблемам советологии, отчасти советской политики и идеологии, книга призвана была, правда, в достаточно вежливой форме, дискредитировать «ортодоксальную» советологию и сформулировать кредо «ревизионистов». Коэн не ставил перед собой задачи написать историю советологии как таковую, хотя он и отметил необходимость такого исследования в принципе, он сосредоточил внимание на политизации и «служебном» характере «старой» советологии, которая в основном выполняла правительственный заказ по борьбе с коммунизмом. Крайне субъективная (мы полагаем, намеренно), книга Коэна существенно примитивизировала взгляды оппонентов, представляя «ревизионистов» в наилучшем свете. Тем не менее, в основном с автором можно было согласиться, - советская история действительно была далеко не столь однозначна, как это представляли себе и описывали советологи - «тоталитаристы».

Коэн добился главного: к проблемам советологии было привлечено внимание академического сообщества, и вскоре разразилась многолетняя дискуссия, которая и сейчас далека от завершения. Разумеется, не только труд Коэна был этому виной, но и «горбачевская перестройка», открытие советских архивов, распад СССР и другие события, происходившие на территории бывшего СССР в 1990-е годы. В ходе этой дискуссии появилось великое множество книг и статей о советологии, носивших ярко выраженный полемический характер. Нет смысла говорить здесь о них подробно, тем более что мы вернемся к этой дискуссии в третьей главе диссертации. Отметим только, что большинство авторов, как и С. Коэн в свое время, выражали надежду, что когда-нибудь объективное историческое исследование о советологии будет написано.

Новым явлением в историографии советологии второй половины 1990-х годов стало появление отдельных исследований,

23

23 Haslam J. The Vices of Integrity: E.H. Carr, 1892-1982. L., 1999; Horowitz D. Isaac Deutscher: The Man and his Work. L., 1971; Wolfe B. D. Breaking with Communism: The Intellectual Odyssey of Bertram D. Wolfe. Stanford, CA, 1990; Engerman D. William Henry Chamberlin and Russia's Revolt against Western Civilization// Russian History. 1999. Vol. 26. №1.

посвященных выдающимся советологам и россиеведам. Наиболее интересной из этих работ стала книга английского историка из Кембриджа Джонатана Хэслама об Эдварде Карре. Хэслам - ученик и младший коллега Карра, преподает в том же Тринити-колледже (Кембридж, Великобритания), с которым долгие годы была связана преподавательская деятельность Карра. В книге Хэслама на основе всевозможных источников, в том числе личной переписки с Карром, а также документов из архива Тамары Дойчер и других личных архивов, шаг за шагом, в изящном английском стиле, освещены все аспекты жизни и деятельности Эдварда Карра. Биография историка удачно сочетается в этой книге с анализом его основных трудов, причем отдельная глава посвящена методологической книге Карра «Что такое история». Написанная с большим пиететом по отношению к учителю, книга Хэслама, тем не менее, отнюдь не идеализирует образ Карра. В результате получился живой, психологически достоверный портрет выдающегося историка и дипломата.

Проявляется в настоящее время также активный интерес исследователей к истории советологических центров, а также, в более широком плане, истории славяноведения и россиеведения в западных университетах. Этот интерес нашел отражение пока не столько в монографиях и статьях, сколько в неопубликованных

24

работах - диссертациях и докладах на конференциях. Среди этих исследований в первую очередь необходимо отметить диссертацию Чарлза О'Коннелла «Социальная структура и наука: советология в Гарвардском университете», защищенную им в 1990 году. Материалы диссертации частично публиковались ранее, в брошюре о деятельности Мюнхенского института по изучению СССР, изданной Центром российских и восточноевропейских

25


24

O'Connell Ch. T. Social Structure and Science: Soviet Studies at Harvard. PhD Dissertation, Harvard University, 1990; 100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard. 1896-1996. Cambridge, MA, 1996.

25

О'Connell Ch. T. The Munich Institute. Carl Beck Papers Series.

Pittsburgh, PA, 1988
исследований Питтсбургского университета. Диссертация О'Коннелла вызвала резкое неприятие у большинства сотрудников Русского исследовательского центра Гарвардского университета, и это неудивительно. В центре внимания диссертанта - не просто создание и функционирование Центра, а главным образом его связи с ЦРУ и ФБР. По мнению автора, вся деятельность Центра и связанных с ним учреждений, таких, как Мюнхенский институт, включая колоссальный проект по интервьюированию послевоенных беженцев из СССР, преследовала преимущественно разведывательные и пропагандистские, а не исследовательские цели. Хотя диссертация и не является чисто историческим исследованием (она защищена по специальности «социология»), тем не менее, насколько нам известно, она является единственным специальным исследованием, не считая двух не менее политизированных глав в книге Зигмунда Даймонда «Скомпрометированный кампус: сотрудничество университетов с разведывательными органами, 1945-1955»26 по истории советологических исследований в Гарварде.


Diamond Z. Compromised Campus: The Collaboration of Universities with the Intelligence Coommunity, 1945-1955. N.Y., 1992
Еще более необъективными и, как правило, значительно менее информативными были советские работы, посвященные советологии. Отношения между западной и советской историографией складывались непросто. Идеологическое противостояние требовало от советских историков резко критического отношения к так называемой «буржуазной историографии». Принципы такой критики сформулировал еще В.И. Ленин, настаивая на применении классового подхода к буржуазным историкам с точки зрения их полезности или вредности для пролетарского государства. Для ленинского стиля критики было характерно «приклеивание ярлыков» к неугодным авторам или периодическим изданиям с целью их дискредитации. Так, интереснейший, но очень недолго просуществовавший в 1922 году журнал «Экономист» был охарактеризован Лениным как

«орган современных крепостников, прикрывающихся, конечно,

27

мантией научности, демократизма и т.п.»

Подобные оценки являлись, как правило, сигналом к «травле» в печати и последующим репрессивным мерам в отношении «провинившихся». В 1920-е годы многие видные партийные и советские работники выступали в печати с критикой

28

буржуазной идеологии. Эта критика была направлена в основном против работ историков-эмигрантов, поскольку именно они составляли основную массу западных исследований о русской революции и пореволюционной советской политике и экономике. Уровень этой контрпропагандистской литературы был в целом невысок, авторы не ставили своей целью разобраться в нюансах эмигрантских и западных оценок советской действительности, задача была одна - разоблачить попытки «буржуазного реставраторства».

27Ленин В.И. ПСС. Т. 45. С. 31


28

Невский В.И. Реставрация идеализма и борьба с новой буржуазией // Под знаменем марксизма. 1922. №7-8; Бубнов А.С. Буржуазное реставраторство на втором году нэпа. М.-Л., 1923; Горев Б.И. На идеологическом фронте. М., 1923 и др.
В 1950-е - 1960-е годы, когда на Западе начинается бурное развитие советологии, в советской историографии формируется особое направление - «разоблачение буржуазных фальсификаций истории СССР». Сначала главным объектом критики становятся исследования и мемуары западных авторов, посвященные второй мировой войне, затем - о советской политике 1930-х годов, в частности, о коллективизации и индустриализации, и, наконец, о НЭПе. С начала 1960-х годов значительная часть советской «критической» литературы создается сотрудниками только что восстановленного Ленинградского отделения Института истории АН СССР. Примерно раз в два-три года институт издавал специальные выпуски «Трудов...», посвященные критике буржуазной историографии. Кроме того, в основных советских исторических журналах «Вопросы истории» и «История СССР» регулярно и довольно оперативно появлялись рецензии на советологические исследования. Основной поток советской «критической» литературы был довольно однообразным и агрессивным по отношению к западным авторам, она была сплошь заполнена пропагандистскими штампами, специфической лексикой, характеризующей деятельность «фальсификаторов» («силятся доказать», «клевещут», в лучшем случае - «хотят

29


29

Александрова Т. А., Соболев Г. Л. Вопросы истории социалистического строительства в СССР в американской буржуазной литературе// Труды ЛОИИ АН СССР. Вып. 3. М.-Л., 1961; Ваксер А.З., Скляров Л.Ф. Против извращения истории классовой борьбы в СССР при переходе к нэпу// Там же; Шишкина И.М. Современная буржуазная историография о Советском государстве в начале 1920-х годов// Там же. Вып. 14. Л., 1973 и др.
разобраться, но не могут»!). На этом фоне очень странно смотрелись те немногие исследования, где советские историки пытались объективно анализировать статью, книгу или творчество в целом того или иного советолога. К таким работам следует отнести статью А. М. Неймана о методологии Эдварда Карра, опубликованную в знаменитом методологическом сборнике «Историческая наука и некоторые проблемы современности», подготовленном сектором методологии Института истории под

30

руководством М.Я. Гефтера. Статья написана весьма квалифицированно и дает неплохое представление об очень влиятельной на Западе, но практически недоступной советскому читателю книжке Карра «Что такое история?» (L., 1962). Автор очень мягко критикует Карра за его заблуждения, и совершает при этом три непростительных для советского историка ошибки: во-первых, называет Карра «крупным» историком; во-вторых, в названии статьи вместо слова «буржуазная» ставит «немарксистская историческая мысль»; в-третьих, «рассуждает» о методологии истории в связи с книгой «буржуазного» автора, то есть косвенно ставит правильность марксистско-ленинской методологии под сомнение. Впрочем, последнее характерно для всего сборника. Неудивительно, что книга эта была подвергнута резкой критике, а сектор методологии закрыт.

30 Нейман А.М. Некоторые тенденции развития современной немарксистской исторической мысли в Англии и теоретико-познавательные воззрения Э.Х. Карра// Историческая наука и некоторые проблемы современности. М., 1969.

Небезынтересна в некотором отношении и книга Б.И. Марушкина «История и политика. Американская буржуазная историография советского общества» (М., 1969). Автор не только критикует работы американских историков и политологов о революции, социалистическом строительстве 1930-х годов и второй мировой войне (впрочем, в традиционном для советской историографии «разоблачительном» духе), но и посвящает отдельные главы характеристике некоторых советологических центров в США и основных концепций советологии.

«Критическая» литература 1970-х - 1980-х годов исчисляется сотнями наименований, достаточно однородна по своему характеру и в целом малоинтересна. Наивно было бы думать, что вся эта «армия» критиков, в совершенстве владея иностранными языками, дни и ночи просиживала в спецхранах московских и ленинградских библиотек, штудируя труды «буржуазных» авторов. Это было совершенно излишним. Десяток-полтора избитых клише, немного творческого воображения, два-три томика Ленина и сборник материалов очередного партийного съезда, - вот и весь необходимый арсенал «специалиста» по критике западной историографии. Далее производился ряд нехитрых логических операций в форме противопоставления «измышлениям» западных авторов цитат из Ленина или элементарных штампов из школьного учебника истории,- и статья готова!

В результате получались в основном стандартные работы, в которых использовались одни и те же цитаты, кочевавшие из одного "критического" исследования в другое. При этом зачастую советские авторы путали имя и пол критикуемого советолога, приписывали работы одного "буржуазного" историка другому, с похожей фамилией.31

Справедливости ради следует отметить, что не все советские историки, профессионально занимавшиеся «критикой буржуазной историографии», поступали таким образом. Исследования таких авторов как Ю.И. Игрицкий, Н.В. Щербань, Г.З. Иоффе и некоторых других, если и не очень отличались от основной массы «разоблачительной» литературы по тону критики, то были весьма информативны. Они зачастую были едва ли не единственным источником информации для читателей о том, что происходит в зарубежной историографии. Вероятно, возможность получения такой информации из первых рук побуждала и самих авторов заняться «критикой».

31 См., например, упоминавшуюся выше книгу Б.И. Марушкина, где солидное исследование Луиса Фишера «Советы в мировой политике» (Fischer L. The Soviets in World Affairs. 2 vols. L., 1930) приписывается «антикоммунисту» Гарольду Фишеру (H.H. Fisher): Марушкин Б. И. История и политика. С. 89. В данном случае это скорее досадное недоразумение, поскольку в целом книга Б. И. Марушкина была вполне добротным исследованием. См. также: Вечерский С. С. Эволюция «концепции командности» в советологических оценках экономики СССР. Л., 1991. С. 103, где Ханна Арендт упоминается в мужском роде как Г. Арендт. Примеры такого рода можно множить до бесконечности.

Как бы то ни было, в эти годы советскими историками все-таки был сделан еще один шаг вперед в «исследовании» советологии - она уже не подвергалась огульной критике, а была разделена на два направления: консервативно-реакционное

(Ричард Пайпс, Леонард Шапиро и др.) и либерально-объективистское (Эдвард Карр, Моше Левин и др.). Различие этих двух направлений, по мнению советских «критиков», состояло в том, что если представители первого сознательно фальсифицировали советскую историю, то «объективисты» действительно хотели в ней разобраться, но не смогли этого

32

сделать в силу своего буржуазного происхождения.

Перестройка не сразу внесла сколько-нибудь существенные изменения в советские исследования о буржуазной историографии. Почти до конца 1980-х годов советологов продолжали клеймить почти в тех же выражениях, что и раньше, правда, ссылаясь теперь уже на Горбачева и решения XXVII съезда КПСС, причем этот консерватизм сильнее, чем в центре, ощущался в ближней провинции (Казань, Калинин) и в союзных республиках, кроме, пожалуй, Прибалтики. В то же время в периодических изданиях, как специализированных исторических, так и общегуманитарного профиля, публиковались материалы «круглых столов» по проблемам западной историографии, интервью с советологами, началось издание книг зарубежных

33


32

См., например, Щербань Н.В. Об эволюции буржуазных оценок нэпа// Новая экономическая политика. Вопросы теории и истории. М., 1974.

33

Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. М., 1988; Рабинович А. Большевики прихрдят к власти. Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989; Карр Э. История Советской России. Книга I. Большевистская революция (1917-1923). Т.1-2. М., 1990;
авторов. Сложилась парадоксальная ситуация, когда, скажем,

А. Н. Сахаров в 1987 году на «круглом столе» историков в редакции журнала «История СССР» выступал за объективное и доброжелательное отношение к западным историкам, а в 1988 -издавал брошюру в издательстве «Знание», в которой разносил их в худших традициях 1960-х - 1970-х годов. 34


Он же. Русская революция от Ленина до Сталина. 1917-1929. М.,

1990.
34 Сахаров А.Н. История СССР под пером советологов. М., 1988.

Впрочем, ситуация на рубеже 1980-х - 1990-х годов менялась довольно быстро. На советского человека обрушился поток новой исторической информации, в которой трудно было ориентироваться, иногда она повергала в шок. Отечественная историография находилась в состоянии прострации, «доперестроечные» советские учебники устарели, а новые не издавались, практически не появлялось оригинальных отечественных исследований, а страницы исторических журналов заполнялись материалами «круглых столов», историческими очерками, объемистыми мемуарами и т. д. Это был звездный час советологов. Они получили свободный доступ в российские архивы, на телевидение, по учебникам, написанным зарубежными авторами, учились российские студенты. Любые советологические концепции, даже давно устаревшие, воспринимались в России как откровение, истина в последней инстанции. Советологов даже спрашивали, как «обустроить Россию», и они охотно давали советы. Интересно, что западные концепции утверждались в

России в обратном порядке, от самых новых к более ранним: вначале ревизионистская с альтернативным подходом, затем теория модернизации, и, наконец, на волне крайнего антикоммунизма, тоталитарная модель.

Российская историография начала «выздоравливать» и освобождаться из под влияния советологии в середине 1990-х годов, когда сама советология находилась в состоянии тяжелого кризиса. Во второй половине 1990-х годов не только появляется множество оригинальных российских конкретно-исторических исследований, но и исследований в области методологии истории. В это же время выходит ряд работ о советологии, иногда резко

35


35

См., например: Лукин А.В. Англоязычная советология и общественные науки в России// США: Экономика, политика, идеология. 1995. №9; Павлова И.В. Современные западные историки о сталинской России 30-х годов (критика «ревизионистского» подхода)// Отечественная история.1998. №5.
критических и очень несправедливых. Так, в статье А. В. Лукина,
претендующей на анализ новейших тенденций в зарубежной
историографии советской истории, на самом деле упоминаются
преимущественно старые работы советологов, написанные в 50-е -
60-е годы, к тому же почти исключительно политологические и
социологические, а не исторические исследования. В статье И. В.
Павловой очень резкой, иногда даже грубой, критике
подвергаются советологи-«ревизионисты», причем эта критика в
основном построена на набивших оскомину клише историков
тоталитарной школы и не вносит ничего нового в исследование
советологии как науки. Например, широко распространенное в
работах советологов-«тоталитаристов» обвинение

«ревизионистской» историографии в моральном оправдании сталинизма в статье И.В. Павловой звучит следующим образом: историки-ревизионисты «оказались на сталинских смысловых нарах». Вероятно, в таких выпадах проявился своеобразный комплекс неполноценности некоторых российских историков, реакция на засилье советологов в отечественной историографии на рубеже 80-х - 90-х годов. Нет ничего удивительного в том, что далекая от академической этики статья И.В. Павловой вызвала волну возмущения среди известных российских историков, которые отдали в свое время дань «критике буржуазных фальсификаций».36

Из всего вышеизложенного явствует потребность в фундаментальном историческом исследовании о советологии. Никоим образом не претендуя на исчерпывающее и всеобъемлющее исследование, автор настоящей работы все-таки надеется, что его скромный труд будет содействовать лучшему пониманию проблем, связанных с историей советологии.

36 См. статьи Ю.И. Игрицкого, Н.В. Щербань, А.К. Соколова и И.Н. Олегиной в: Отечественная история. 1999. №3.

В качестве методологии исследования использован системный подход, позволяющий рассматривать советологию как сложную систему, состоящую из взаимосвязанных и взаимозависимых «подсистем» (различные исследовательские «школы» и направления, теоретические модели, личности выдающихся советологов и т.д.). Эта система постоянно эволюционирует, обладая как внутренними механизмами саморазвития, так и под воздействием внешних факторов (например, политика и идеология). Рассматривая советологию как исторический феномен, мы пытаемся анализировать взаимодействие всех факторов ее развития в хронологической последовательности. Те же принципы могут быть применены и при исследовании взаимоотношений между западной советологией и отечественной историографией советской истории, которые также находятся в системном единстве и неоднократно проявляли схожие черты в своем развитии (например, определенное сходство между официальной советской и западной «тоталитаристской» историографией, в частности, их детерминистский характер, на что обращали внимание многие исследователи). Впрочем, эта проблема находится за пределами

нашего исследования, и мы обращаемся к ней лишь

37

эпизодически.

Таким образом, целью диссертации является по возможности полное и всестороннее изучение истории советологии, ее идейной и организационной эволюции, ее вклада в изучение советской истории. Из поставленной цели проистекают следующие задачи:

выявить их специфику, различные аспекты их взаимодействия;

- показать интеллектуальный и творческий потенциал советологии,

выявить заслуги выдающихся советологов различных поколений и

школ в изучении истории советского общества;

- проанализировать причины периодических кризисов советологии и попытки их преодоления.

Транслитерация иностранных имен и названий приводится в соответствии с нормами произношения, за исключением случаев, когда та или иная транслитерация является общеупотребительной (например, Вудро Вильсон вместо Удроу Уилсон, Гарвард вместо Харвард и т.п.).

I. Развитие славяноведения в США и Великобритании с конца XIX века до второй мировой войны.

1.1. Славяноведческие центры и периодические издания.

Исследование советского общества и его истории далеко не сразу заняло в англо-американской историографии достойное место и развивалось крайне неравномерно. Только после второй мировой войны началось целенаправленное комплексное изучение советского общества как исторического феномена, и эта сфера исследований стала называться «советологией». Разумеется, советология возникла не на пустом месте, интересные исследования по советской истории появлялись на Западе и в предшествующие десятилетия, тогда же в целом ряде американских и британских университетов началась подготовка научных кадров со знанием русского языка, формировались концептуальные подходы к изучению России и СССР, создавались первые научные центры в этой области со своими библиотеками и архивами, предпринимались попытки издавать журналы, посвященные в той или иной степени русской истории и культуре. Поскольку изучение России в то время развивалось в рамках славяноведения, охватывавшего не только славянские страны и народы, но и те, что географически к ним примыкали, необходимо прежде всего рассмотреть развитие славяноведения в США и Великобритании в первой половине XX века.

История американского славяноведения уходит своими корнями в последние десятилетия XIX века. Его начало связывают то с Оберлин- колледжем (штат Нью-Йорк), где преподавание русского языка началось еще в 1880-е годы, то с Гарвардским университетом. Как бы то ни было, Гарварду, безусловно, принадлежала на рубеже веков ведущая роль в американском славяноведении.

Инициатором изучения русской истории в Гарварде был профессор Арчибальд Кулидж, который не только, начиная с 1894 года, регулярно читал курс русской истории, но и всячески привлекал к работе в университете молодых талантливых ученых, а также содействовал расширению библиотеки университета за счет многочисленных книг и материалов по истории и культуре не только России, но и всего славянского мира. По рекомендации Кулиджа в 1896 году в университет был принят на работу эмигрант из России, поляк Лео Винер, филолог-полиглот, хорошо владевший тридцатью языками. Вклад Винера в развитие славянских исследований в Гарварде трудно переоценить. Он не только преподавал русский, старославянский, польский и чешский языки, русскую и польскую литературу, но и составил двухтомную "Антологию русской литературы" в собственном переводе, а также в течение двух лет перевел на английский язык собрание сочинений Л.Толстого в 24 томах!

С 1927 по 1957 год русскую историю в Гарварде преподавал Михаил Карпович, который не только был блестящим профессором, но и талантливым организатором. Лекции Карповича пользовались неизменным успехом у студентов, получив от них прозвище "Карпи" (подобные прозвища, образованные от фамилии человека, в Америке свидетельствуют об особой популярности их носителей). Михаил Михайлович был сотрудником Русского исследовательского центра Гарвардского университета с момента его создания в 1948 году, а с 1949 по 1954 год занимал также должность декана факультета славянских языков и литературы. Карпович широко известен и как редактор журналов "Russian review" и "Новый журнал". Среди других колоритных фигур из гарвардской профессуры, связанных со славяноведением, можно назвать итальянского эмигранта Ренато Поджолли, читавшего в Гарварде пользовавшийся популярностью специальный курс о творчестве Толстого и Достоевского (студенты в шутку называли этот курс "Толстоевским"); Дмитрия Чижевского, который, несмотря на абсолютное незнание английского языка, продержался в Гарварде в качестве профессора русской литературы с 1949 по 1956 год (Чижевский, будучи блестящим филологом, автором одного из лучших учебников по русской литературе, славился также своими странностями, -например, твердо верил в дьявола и, по свидетельству коллег, однажды опознал его в бостонском водителе такси); выдающегося специалиста по славянской филологии и лингвистике Романа Якобсона, работавшего до этого в Колумбийском университете. Якобсон был известен острым чувством юмора и независимым поведением: так, он возражал против принятия на факультет в качестве профессора русской литературы Владимира Набокова под тем предлогом, что тот не был ученым. В ответ на восклицание: "Но ведь Набоков - крупнейший из ныне живущих русских писателей!",- Якобсон заметил: "Слон - тоже крупнейшее из животных, обитающих в джунглях, но это не значит, что он

38


38

Flier M. S. 100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard // 100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard. 1896­1996. Cambridge, 1996
может быть профессором зоологии". Аргумент подействовал, и вопрос о назначении Набокова профессором был отложен.

Все эти люди, с их странностями и капризами, безусловно, способствовали быстрому развитию факультета славяноведения и пробуждению у американских студентов интереса к России и русской культуре. Это было тем более важно, что до второй мировой войны у американцев преобладало снисходительное отношение к России и русской культуре как находящихся на «обочине» цивилизованного мира. После войны, когда в Гарварде создавался Русский исследовательский центр (1948), этот снобизм не исчез, а дополнился враждебностью к СССР, связанной с началом "холодной войны". В начале 1950-х годов, в период пресловутого "маккартизма" в Соединенных Штатах положение профессоров русского происхождения, так же, как и американцев, с симпатией относившихся к русской культуре, в американских университетах было весьма шатким, они часто становились жертвами самой настоящей травли, сопровождавшейся слежкой и доносами. В качестве примера можно упомянуть о Питириме Сорокине, одном из "отцов" американской социологии, в то время профессоре Гарвардского университета, которого в течение нескольких лет всеми способами буквально "выживали" из университета, что привело к его уходу с поста декана факультета социологии и сокращению читаемых им курсов. И, тем не менее, несмотря на подобные условия, факультет славяноведения в Гарварде рос очень быстро: если до 1949 года на факультете было защищено всего 3 докторских диссертации, то в период с 1949 по 1955 их число возросло до 22, а до 1960 года было защищено еще

14 диссертаций. К тому же усилиями Арчибальда Кулиджа и его преемников в библиотеке Гарвардского университета была собрана ценная коллекция славянских книг.

Еще одним американским университетом с давними
традициями
славяноведения является Калифорнийский

университет в Беркли. Преподавание русского языка, литературы и истории началось здесь с 1901 года. Как и везде на Западе, в Калифорнийском университете было много проблем с чтением курсов по русской и славянской истории, до 1928 года не было постоянных преподавателей, тем не менее данные курсы возобновлялись каждый год. В 1928 году на исторический факультет был принят в качестве профессора Роберт Дж. Кернер, и с его приходом преподавание русской истории в университете поднялось на качественно новую ступень. Постепенно под его руководством сложилась так называемая "историческая школа Беркли", которая занималась в основном изучением процесса русской колонизации Сибири, Дальнего Востока и Аляски, а также взаимоотношений России с Китаем и Японией.40

39 Flier M.S. Op. cit.

40Riasanovsky N. University of California, Berkeley. A paper presented at the AAASS convention, Boston, Nov. 1996. P.2

Диапазон исследований по истории России в Беркли постепенно расширялся, чему способствовала первоклассная библиотека, уступавшая в то время в США, по мнению Николаса Рязановского, только библиотеке Гарвардского университета. Безусловно, большое значение для развития славянской коллекции библиотеки Калифорнийского (Беркли) университета имело приобретение ряда частных библиотек, в частности, принадлежавших Милюкову (1929 год), Масарику и Бенешу (1938 год).41 С 1930 по 1996 в университете было защищено 89 докторских диссертаций по истории России и Восточной Европы. Среди диссертантов были такие известные в будущем специалисты по русской (в том числе советской) истории, как Анатоль Мазур (1934), Патриция Гримстед (1964), Теренс Эммонс(1966), Джереми Шнейдерман (1966), Линн Мэлли (1985),

42

41Ibid. P.4


42

Ibid. Appendix B
Стивен Коткин (1988). На волне послевоенного всплеска американского славяноведения в Калифорнийском университете (Беркли) создается, как и в Гарвардском, и Колумбийском университетах, Институт славяноведения (1948), преобразованный в 1957 году в Центр славянских и востчноевропейских исследований, а с 1960 года начинает выходить журнал "California Slavic Studies". В разное время в университете работали такие видные специалисты в области славяноведения и советологии, как экономист Грегори Гроссман, польский поэт, лауреат Нобелевской премии в области литературы Чеслав Милош, историки Мартин Малия, Николас Рязановский, Гэйл Лапидус, известный историк русской литературы Глеб Струве, политолог Джордж Бреслауэр и другие.

Говоря о развитии американского славяноведения и россиеведения, нельзя не упомянуть и о Колумбийском университете в Нью-Йорке. Здесь также преподавание русского языка и русской истории началось еще до первой мировой войны. Была в Колумбийском университете и личность, подобная Кулиджу в Гарварде и Кернеру в Беркли, - историк Джероид Тэнкуэри Робинсон, сумевший привлечь в университет несколько исключительно компетентных специалистов по России и Советскому Союзу. Но, поскольку развитие россиеведения в Колумбийском университете в основном приходится на послевоенный период, начиная с создания там Русского института (1946), мы подробнее остановимся на этом во второй главе диссертации.

Сразу после окончания первой мировой войны, в 1919 году, был создан и первый в США исследовательский центр, ориентированный, впрочем, не исключительно на изучение России, а современной европейской истории и политики, -Гуверовский институт войны, революции и мира при Стэнфордском университете. Инициатором создания института стал выпускник Стэнфорда, являвшийся членом Совета попечителей университета, a впоследствии последовательно занимавший должности министра торговли и президента США Герберт Гувер. При институте постепенно сложилась библиотека с обширными коллекциями документов и материалов по текущей политике и современной истории Восточной и Западной Европы, включая, разумеется, Россию. Коллекция Гуверовской библиотеки быстро росла, приобретение материалов приняло систематический характер, постепенно заполнялись хронологические пробелы. В 1940-е -1950-е годы в нее были включены материалы по Южной и Юго-Восточной Азии и, в меньшей степени, по Ближнему Востоку.43 Поскольку основной целью Гуверовского института было изучение проблем, связанных с первой мировой войной и послевоенным урегулированием, а также революциями начала ХХ века, большое внимание уделялось расширению русской коллекции. В этом отношении возникала масса проблем, так как пополнение коллекции зависело в значительной мере от позиции Советского правительства в отношении Америки. Если в 1920-е годы вывозить материалы с разного рода информацией из СССР было сравнительно легко, то в 1930-е это стало практически невозможным.

43Sworakowski W.S. The Hoover Library collection on Russia. Collection Survey, №1. Stanford, 1956. Foreword. P.1.

44Ibid. P.1.

45Ibidem.

Основы русской коллекции были заложены профессором Стэнфордского университета Фрэнком Голдером, который привез значительное количество материалов, связанных с Россией, из поездки по странам Прибалтики вскоре после окончания войны.44 В начале 1920-х годов Русская коллекция существенно пополнилась за счет документов и материалов, собранных членами Русского отдела Американской благотворительной администрации (Аmerican Relief Administration), президентом которой был Г. Гувер.45 Впоследствии коллекция расширялась с помощью русских эмигрантов, американских специалистов, работавших какое-то время в Советской России, а также путем официальных контактов с "компетентными" Советскими органами. Будучи членом Совета попечителей университета, Гувер обеспечивал деятельность библиотеки по приобретению документов денежными средствами. Только после второй мировой войны, с конца 1940-х годов, появилась возможность получать советские журналы и газеты по подписке. Значительно проще обстояло дело с приобретением эмигрантских изданий, а также документов и материалов, связанных с русской эмиграцией, хотя и здесь требовались немалые денежные средства на приобретение частных коллекций. В результате этой многолетней целенаправленной деятельности Русская коллекция печатных материалов и рукописей Гуверовской библиотеки стала в послевоенные годы одной из лучших в США.

В период между первой и второй мировыми войнами исследования по истории и культуре России и других стран славянского мира развивались не только в вышеперечисленных, но и в других американских университетах, причем не обязательно в самых крупных и престижных. Развитие славяноведения зависело от профессоров-энтузиастов не в меньшей, а возможно, и в большей степени, чем от финансовых возможностей университета. С одной стороны, крупные университеты имели возможность привлекать к этой деятельности лучшие кадры; с другой - провинциальные университеты охотнее брали на работу русских профессоров-эмигрантов, которые часто стояли у истоков

46 Gleason A. Russian and Soviet Studies in the United States// The Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History. Wieszynski J.L., ed. Vol.34. Gulf Breeze, FLA., 1983. P.45.

славяноведения и россиеведения в американских университетах. Показателем возрастающего интереса к истории и культуре славянских народов может служить наличие в учебной программе общих и специальных лекционных курсов по истории России и славянского мира в целом. Так, курсы по истории и культуре России читались в середине 1920-х годов в следуюших американских университетах: Бостонский (проф. Ф.Новак), университет Брауна (Провиденс, штат Род-Айленд; проф.Т.Кольер), Калифорнийский (Беркли; проф.Дж. Нойс и А.Каун), Чикагский (проф.С.Харпер), Колорадский (Боулдер; проф. Дж. Уиллард), Колумбийский (проф. Дж.Т. Робинсон), Гарвардский (проф. А.К.Кулидж, Л.Винер, Р.Лорд), Стэнфордский (проф.Ф.Голдер), университет штата Миссури (Коламбия; проф. Р. Дж. Кернер), Висконсинский (проф. М.Ростовцев) и др. К концу 1920-х годов отряд американских историков-русистов пополнился за счет Г. В. (Джордж) Вернадского в Йельском университете, М. Карповича в Гарварде и М. Флоринского в Колумбийском университете.46 Почти все упомянутые курсы посвящены были современной русской истории (ХУШ - начало ХХ века) или истории русской колонизации Сибири, Дальнего Востока и Аляски (Университет штата Вашингтон, Сиэттл; университет Южной Калифорнии, Лос-Анжелес). В некоторых университетах не было постоянных профессоров, читавших данные курсы, вследствие чего в отдельные годы курсы не читались вообще (например, Гарвард, 1923-1924; Дартмутский колледж, штат Нью-

Гэмпшир, 1924-1925). 47

47The Slavonic Review. 1924. Vol. III. №8. P. VII-XI 48Ibid. P. I-V

49 Laqueur W. The Fate of the Revolution. Interpretations of Soviet History. N.Y., 1967. Pp. 21-22.

В Великобритании в эти же годы курсы по истории и культуре России читались в Оксфордском (проф. Н.Форбс), Кембриджском (проф. А.П.Гауди), Лондонском (проф. Б.Пэйрс), Ливерпульском (проф. А.Б.Босуэлл), Манчестерском (проф. М.В.Трофимов) университетах. В некоторых из них были созданы специальные центры славянских исследований: Школа славяноведения при Лондонском университете, Центр славянских и восточноевропейских исследований - в Ливерпульском. 48 Поскольку россиеведение в ту пору, как в США, так и в странах Западной Европы было уделом немногих энтузиастов, свою главную задачу они видели в популяризации русской истории и культуры, привлечении внимания широкой аудитории к этим вопросам. Для этого необходимо было издание газет и журналов о России, причем не строго научного, а популярного характера. Такие попытки неоднократно предпринимались, начиная с конца Х1Х века, в Германии (журнал «Russische Revue»), Франции («Monde Slave»), Великобритании. Здесь по инициативе профессора истории Ливерпульского (а затем - Лондонского) университета Б.Пэйрса (Bernard Pares), начиная с 1912 года, в течение двух с половиной лет выходил журнал «Russian Review».49 Б. Пэйрс прожил в России несколоько лет, имел здесь много друзей и знакомых, прекрасно знал русский язык и был восторженным поклонником русской культуры. Обладая всеми этими качествами, Пэйрс сыграл в британском славяноведении ту же конструктивную роль, что и Арчибальд Кулидж или Джероид Робинсон - в американском. К тому моменту, когда началось издание «Russian Review», Пэйрс был уже автором объемного, более 500 страниц текста, труда о российских реформах второй половины XIX века,50 а также ряда переводов русской литературной классики на английский язык (среди этих произведений - басни И.А. Крылова и «Горе от ума» А.С. Грибоедова).

Усилиями Пэйрса в Ливерпуле сложился первый в Великобритании Центр славянских и восточноевропейских исследований, который должен был координировать деятельность специалистов-россиеведов по всей Великобритании. Следует заметить, что академического исследования России в то время практически не проводилось, и вся активность нескольких десятков «знатоков», поимённо перечислявшихся в каждом номере «Russian Review» с указанием адресов, сводилась в основном к преподаванию русского языка, как в университетах, так и частным порядком. Едва ли не большую часть этих «специалистов» составляли русские эмигранты, причём далеко не всегда из академической среды.


Pares B. Russia and reform L. 1907.
Журнал "Russian Review" не был, разумеется, научно-историческим изданием, и содержал материалы самой разной тематики: статьи по истории и географии России, экономические обзоры, фрагменты или полные тексты литературных произведений (как правило, в переводах Пэйрса), статьи о русской литературе и фольклоре, народных обычаях, библиографические материалы. Цель журнала состояла в том, чтобы дать британскому читателю самое общее представление о России и ее культуре. Тем не менее, Россия так мало интересовала в то время англичан, что издание журнала оказалось нерентабельным, и его пришлось прекратить.

Наследником британской версии «Russian Review» в начале 1920-х годов стал также издававшийся первоначально в Англии журнал "The Slavonic Review", со временем, после неоднократной смены названия и места издания, превратившийся в американский журнал "Slavic Review", но это был преимущественно литературоведческий журнал, и собственно исторических материалов в нем появлялось крайне мало. Издавался этот журнал при участии таких знаменитостей как Б. Пэйрс, перебравшийся к этому времени уже в Лондонский университет; выдающийся русский филолог, князь Д. Святополк-Мирский; историк, бывший член Государственной Думы, барон А. Ф. Мейендорф; британский бизнесмен Лесли Уркварт, предпринимательская деятельность которого была тесно связана с Россией, и другие. В сущности, журнал был международным, имел не только британского, но и американского редактора, в нем публиковались статьи представителей ряда европейских стран, а также США. В подзаголовке журнала было сказано, что он посвящен обзору "истории, экономики, филологии и литературы" славянских народов, но при этом истории России уделялось очень мало места. Это не было, конечно, результатом "злого умысла" со стороны редакции, ведь многие ее члены были настоящими энтузиастами изучения русской истории.

Причин здесь было несколько: во-первых, очень сильно ощущался недостаток оригинальных статей, и объем журнала часто заполнялся совершенно случайными материалами, что придавало ему весьма эклектичный характер; во-вторых, мешало отсутствие традиции изучения русской истории, специалистов, хорошо знающих русский язык; в-третьих, сказывалась труднодоступность документов и материалов по истории и экономике России, вследствие чего авторы из среды русских эмигрантов, преобладавшие численно, публиковали статьи по тем проблемам, в которых они хорошо ориентировались, занимаясь их исследованием еще с дореволюционных времен. Безусловно, все это не способствовало получению читателями свежей и достоверной информации о том, что происходит в России. С течением времени американские авторы и издатели заняли в журнале преобладающие позиции, и с 1943 года журнал стал издаваться в США с подзаголовком «Американская серия», сменив двумя годами позднее заглавие на "American Slavonic and East European Review", а затем (в 1960 г.) на «Slavic Review». После войны в Англии было возобновлено издание журнала под прежним названием - «Slavonic and East European Review».

Материалы, публиковавшиеся в журнале «The Slavonic Review», охватывали географически более широкий регион Восточной Европы, по сравнению с «Russian Review», посвященному исключительно России, не только в связи с тем, что страны этого региона исторически были тесно связаны между собой. Польша, Венгрия или Чехословакия считались европейскими государствами и вызывали гораздо больше интереса в Великобритании, чем «дикая» полуазиатская Россия. Причем русская революция очень мало здесь изменила, поскольку «большевистская» Россия в глазах «цивилизованных» англичан стала еще более «дикой» и «азиатской». Поэтому не могло идти и речи об издании «русского» журнала. Такой журнал появился в США, да и то только в начале 40-х годов, и выходил он под тем же названием, что и его давний британский предшественник, -«Russian Review».

К началу 1940-х годов западная общественность, особенно в США и Великобритании, стремилась к получению объективной информации о Советском Союзе. Однако получить ее было неоткуда. Лишь немногие из англоговорящих читателей могли пользоваться русскими эмигрантскими изданиями, к тому же содержащаяся в них информация о Советском Союзе не вызывала большого доверия у публики. В этих условиях, когда ни в США, ни в Англии не было ни одного издания, целиком посвященного истории и культуре России, издание серьезного, по возможности обьективного, журнала, выходящего на английском языке, было крайне необходимо.

Инициативу в создании журнала «Russian Review» проявила небольшая группа русских и американских профессоров, преимущественно историков, во главе с Дмитрием Сергеевичем фон Мореншильдом, специализировавшемся на русской военной истории, в том числе истории Красной Армии. Создавался журнал очень сложно: не было денег, правительственной поддержки, сотрудников, подписчиков,- ничего, кроме энтузиазма издателей, поддержки самых близких друзей и стремления сблизить не только два народа - русских и американцев, но и сделать русскую культуру и историю более понятной для американского общества, сломать старые стереотипы и не дать утвердиться новым. В рекламных материалах, распространявшихся в процессе подготовки первого номера журнала, подчеркивалось, что "Russian Review" - не очередной партийный журнал русской эмиграции, а американский журнал, посвященный России, причем многие авторы соглашались сотрудничать только при этом условии, боясь оказаться невольно орудием в борьбе между враждующими эмигрантскими группировками или, не дай бог, в борьбе против России.51 Именно поэтому на должность главного редактора был приглашен известный журналист, успевший к тому времени издать несколько книг о России, Уильям Генри Чемберлин.

"Russian Review" не был узкоспециальным историческим изданием, напротив, его задачей было "показать широкую панораму русской жизни, истории, политики, экономики и

52

51Hoover Institution Archives. Russian Review Collection. Box 1. D.Fedotoff-White to D.S.von Mohrenshildt; S.Yakobson to W.H.Chamberlin, October 30, 1941.

52Russian Review. 1941. Vol.I. №1. P.1

культуры". Стараясь всячески подчеркнуть объективный характер журнала, издатели пригласили в редакционный совет людей разных политических взглядов, что зачастую вызывало упреки, а иногда и решительный протест со стороны сотрудников. Одному не нравился, скажем, У. Чемберлин на посту главного редактора, поскольку он явный антикоммунист, другой, наоборот, недоволен был засильем "коммунистов" (к таковым относили, например, известного литературного критика Эдмунда Уилсона) в редколлегии журнала. Так, прокоммунистический журнал "Soviet

53

Russia Today" в августе 1944 года опубликовал большую статью об У.Чемберлине, где говорилось: «Russian Review"- журнал, который Чемберлин издает в сотрудничестве с группой белогвардейцев".54 Под "белогвардейцами" имелись в виду два русских редактора журнала - М.Карпович и Д.С. фон Мореншильд, а также секретарь редакции А. Тарсаидзе, время от времени дававший свои статьи в националистическую (по терминологии военного времени - "фашистскую") эмигрантскую газету "Россия".

53 Журнал был печатным органом левой общественной организации «Друзья Советского Союза» и издавался с 1932 года. Позднее он был переименован в «New World Review». Журнал по формату и содержанию напоминал «Огонек», в нем публиковались в основном материалы в поддержку Советского Союза, о русско-американских связах, а также очень резкие по тону памфлеты, направленные против антикоммунистически настроенных политиков и журналистов. Эти памфлеты и интересуют нас в первую очередь. 54Soviet Russia Today. August 1944. P. 31

Конечно, на практике очень трудно было сохранять абсолютную обьективность журнала и удовлетворить все требования вероятных спонсоров, сотрудников и подписчиков. Стараясь держаться последовательно либеральной линии, редакторы не пропускали на страницы журнала статьи, выражавшие крайние взгляды, будь то уверенность в разгроме

55Russian Review. 1941. Vol.I. №1. P.5

56Hoover Institution Archive. Russian Review. Box 1. D.Fedotov-White to D.S. von Mohrenshildt, September 30, 1941

Красной Армии немецкими войсками и желательность такого исхода, или безоговорочная поддержка Советского правительства. Эта позиция была отражена и в "Предисловии" к первому номеру "Russian Review", написанному У.Чемберлином. Подчеркнув еще раз, что журнал является независимым, внепартийным демократическим изданием, открытым для выражения различных мнений, кроме открыто профашистских или прокоммунистических, он не удержался от следующего заявления: " Вне сомнения, многие русские в СССР, которые пока не могут говорить открыто, равно как и живущие за границей и имеющие возможность свободно выражать свое мнение, солидарны в надежде, что из "крови, пота и слез" нынешнего тяжкого испытания в результате событий, ход которых трудно пока предсказать с точностью, возникнет свободная Россия как часть свободной Европы."55 В условиях стремительного роста симпатий американцев к СССР во время войны подобные заявления часто расценивались как антисоветские, что, в совокупности с другими причинами (популярный, а не чисто академический характер журнала, большой удельный вес материалов, предоставленных авторами-эмигрантами, что делало журнал якобы "рупором эмиграции"56) привело к уходу из редакции ряда способных и энергичных сотрудников, внесших большой вклад в предварительную работу по подготовке журнала к изданию (например, профессор истории Пенсильванского университета Д. Федотов-Уайт, сотрудник Библиотеки Конгресса Сергей Якобсон).

Серьезные трудности возникали и с подбором материалов для журнала. Несмотря на поистине титаническую работу редакторов по выявлению и привлечению к сотрудничеству потенциальных авторов с различными научными и творческими интересами (от В. Набокова-Сирина до И.Стравинского), комплектовать первые номера журнала было чрезвычайно сложно: одни авторы отказывались сотрудничать по политическим мотивам или под предлогом чрезмерной занятости, другие представляли статьи, отклонявшиеся редакцией как слабые, либо слишком специальные, или как политически рискованные. Так, М.Карпович писал Д. Мореншильду в декабре 1942 года по поводу Б. Николаевского: "Он предлагает две темы: политика Сталина по отношению к Америке или русские социалисты в Америке и их роль в американском рабочем движении. Первая, конечно, представляет больший общий интерес, но я боюсь, что она будет слишком политически заостренной и может создать для нас

57


57

Ibid. M.Karpovich to D.Mohrenshildt, December 1,1942.
трудности". И в другом письме: "Что касается моей статьи, то, признаться, сейчас мне не очень хотелось бы писать о России и Польше по целому ряду соображений (видимо, в связи с разделом Польши в 1939 году между Германией и СССР. -
  1   2   3   4   5   6


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации