Батищев Г.С. Введение в диалектику творчества - файл n1.doc

приобрести
Батищев Г.С. Введение в диалектику творчества
скачать (2555 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc2555kb.13.09.2012 12:10скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

ФИЛОСОФЫ РОССИИ XX ВЕКА

Г. С. Батищев

Введение в

диалектику творчества

С. -Петербург РХГИ 1997
В. А. Лекторский. Генрих Степанович Батищев и его «Введение в

диалектику творчества» ............................. 3

Часть первая На подступах к диалектике творчества

Глава первая, вводная. Диалектика творчества в связи с общей теорией диалектики, с ее общекультурными истоками и логикой «Капитала» К. Маркса ........... ............. 23

§ 1. Необходимость и ограниченность жанра введений ....... 23

§2. Отрадные и тревожные знамения нашего времени ....... 24

§ 3. Интересы развития общей теории диалектики .......... 28

§4. Когда и где проблематизируется сам способ развития? .... 32

§ 5. Непреходящие ценности сокровенного детства .......... 38

§ 6. Идея межпарадигмальных, гармонических (полифонических)

отношений в истории и теории культуры... ............ 44

§ 7. В каком смысле само творчество по сути своей есть отноше­ние? ..........,.................,.....;..... 53

§ 8 Диалектика Марксова «Капитала». Три ее истолкования при­менительно к теме творчества ........ ..... .... 58

§ 9. Краткая характеристика аспектов Марксовой диалектики «Ка­питала». служащих подспорьем для диалектики творчества . 65

Глава вторая. От условий, сопровождающих факторов, результатов —

к пониманию самого творчества как процесса и отношения . 82

§ 1 Спектр нефилософских попыток объяснить творчество: сциен-

тистски ориентированные варианты ................. 83

§ 2 Реактивизм в его максимально чистом виде и в смешанных ва­риантах .................................... 86

§3. Другие научно ориентированные нефилософские концепции

творчества.Техно-редукционизм. Семь граней задачи ...... 92

§ 4. Сциентистский и прикладнический редукционизм ........ 99

§ 5.0т реактивизма к анти-реактивизму (или авто-активизму). По-

требностный редукционизм ........................ 100

§ 6. Нереактивистская физиология активности ............. 105

§ 7 Идеологический анти-реактивизм и авто-активизм ... ... 107

§ 8. Уроки из критики реактивизма и анти-реактивизма ...... 110

§ 9. Нередукционистский подход к творчеству как междусубъект­ный' отвечающий не отношению S — О. а отношению S — 0—S ..................................... 112

§ 10. Философия как живая душа всей культуры. Ее отношение к

сердцу культуры — к глубинному общению ......... 117
§11. Философско-психологическое наследование С. Л. Рубинштейна и другие исследования, вводящие в понимание творчества как процесса и отношения ......................... 122

§ 12. Тенденции, благоприятствующие проникновению в между­субъектные отношения и в межпарадигмальность ....... 135

§ 13. Экологизация естествознания, ассимиляция ценностного под­хода и отказ от презумпции естественности предмета .... 138

§ 14. Что есть творчество: междусубъектное отношение или все-таки активность? .............................. 142

Глава третья. Объектно-вещная активность: ее собственный смысл

и ее гиперболизация ............................... 152

§ 1. Активность как сверхкатегория, верховный объяснительный принцип, или парадигма .......................... 152

§ 2. Расщепление «активности» на совершенно различные понятия 157

§ 3. Строгое естественнонаучное понятие активности и кардиналь­ные выводы из него ............................. 164

§ 4. Объектно-.ещная активность в облачении категории деятельно­сти: логика самоутверждения субъекта как логика самоутраты 177

§ 5. Попытки защитить субъектное бытие от сверхкатегории «дея­тельности» ................................... 191

§ б Объектно-вещная активность как «принципиальность наоборот»

и как сопротивление всекосмической эволюции ......... '97

§ 7. Уроки из анализа группы понятий об активности, включая и

объектно-вещную активность ...................... 203

Итоги первой части книги и переход ко второй: воля к творчеству и объективная диалектика

§ 8. Требование к пониманию творчества — быть с ним взаимным

и ему со-причастным ............................ 206

§ 9. Где первоистоки для оправдания самой субъектной воли к твор­честву? ...................................... 208

Часть вторая

Субстанциализм и анти-субстанциализм, их культуро-историческое объяснение и критика

§ 1. Мировоззренческие тенденции как исторически опосредствую­щие и выражающие собою глубинные возможные отношения субъекта к творчеству и его первоистокам ............ 223

Глава четвертая. Марксова концепция овещнения. Процесс овеш-

нения как созидание превратных форм и разобщенности .... 228

§ 1.0т проблемы овещения вообще к Марксову ее анализу .... 228 § 2. Генез понятия овещнения у К. Маркса. Отличие овещнения от

отчуждения в «Капитале» ......................... 230

§З.Два процесса в структуре овещнения: «человек -> вещь» и

«вещь-» человек» ............................. 236

§4. Три главных направления процесса овешнения — три формы

фетишизации (низшего уровня бытия) ............... 242

§ 5. Уроки редукции всего объектного бытия — к вещному . 257
§ 6. Овещнение как разобщение, а тем самым — как исток пре­вратных форм субъектного бытия .................. 269

§ 7. Категория общения у К. Маркса как сросшаяся со всеми други­ми главнейшими философско-историческими его категориями 275

§ 8. Предметная деятельность — процесс безграничного присвоения

или процесс при-общения к беспредельности? .......... 283

§ 9. Всегда ли — чем больше творческих сил как таковых, тем

лучше? ...................................... 290

Глава пятая. Марксова типология социальных связей и ее значение для критики субстанцианализма и анти-субстанцианализма .... 298

§ 1. Непериодизирующий характер типологии социальных связей.

Ее становление ................................ 298

§ 2. Социал-органические (gemeinschaftlichen) связи как тип и его

разделение на подтипы .......................... 303

§ 3. Более специальный Марксов анализ замкнутых социал-органи­ческих связей. Гетерономия, жесткий традиционализм, группо­вая исключительность ............................ 310

§ 4. Социал-атомистические (gesellschaftlichen в узком смысле) связи

как тип и его разделение на подтипы ................ 321

§ 5. Специальный Марксов анализ замкнуто-атомистических связей

как безразличных. Индивидная автономия и исключительность 333

§ 6. Плюрализм. Лжеоригннальность. Диктат Рынка и Моды . . 344

§7. Связи, наследуемые и создаваемые универсальной деятель­ностью, — связи со-творческие. Общность творчески-свобод­ного времени в противоположность досугу ........... 358

§ 8.0т типологии социальных связей — к типологии воззрений 367

Глава шестая. Субстанциализм. или коллективный субъективизм.

Редукция творчества к самовоспроизведению .............. 378

§ 1. Субстанциализм как мировоззренческая программа для позиции

объектно-вещной активности. Философский редукционизм 378 § 2. Внутренняя антиномичность субстанциализма: коллективный

субъективизм и в то же время начальная шкала объективности 395

Глава седьмая. Анти-субстанциализм, или индивидуалистский субъ­ективизм. Редукция преемства к творчеству .............. 404

§ 1. Анти-субстанциализм как порождение негативной зависимости

от субстанциализма ............................. 404

§ 2. Два течения в анти-субстанциалиэме: нигилистическое и авто-

номистски-искательное ........................... 410

§ 3. Объективистские истоки субъективизма. Еще раз о спино-

зизме ..................................... 420

§ 4. «феноменологический редукционизм». Прометеизм как симво­лическое подытожение всего антропоцентризма ......... 424

§ 5. Антиномичность анти-субстанциализма и его самоотрицание. Проблематика общения .......................... 431

Заключение. Итоги и перспективы ....................... 439

В. Н. Шердаков. Г. С. Батищев: в поиске истины пути и жизни . . . 446
Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ}

проект № 96—03—16096

Редакционная коллегия серии «Философы России XX века»:

Степин В. С., председатель; Блюхер Ф. Н., ученый секретарь: Гусейнов А. А.: Зотов А. Ф.;

Лекторский В. А.: Микешина Л. А.; Огурцов А. П.

Батищев Г. С.

Введение в диалектику творчества. — С -Петер­бург: Изд-во РХГИ, 1997. — 464 с.

Книга посвящена собственно философскому содержанию творче­ства. Цель исследования — определить онтологический статус и цен­ностный смысл творчества. Ддесь творчество берется как процесс и объективное гармоническое отношение человека ко всему миру и самому себе. Важное место занимает критика двух больших тенденций: суб-станциализма (классики его—Спиноза и Гегель) и анти-субстанциа-лизма (от Протагора до Н. А. Бердяева); устанавливается их «общий знаменатель» — антропоцентризм. Разбирается обширная литература, особенно по психологии, показана ограниченность так называемого деятельностного подхода. Проанализировано философское наследие С. Л. Рубинштейна, выявлены непреходящие ценности детства. Тема творчества рассмотрена в контексте современных глобальных экологи­ческих проблем.

Книга адресована широкому кругу интересующихся философией. проблематикой человека, природой творчества, тематикой воспитания и целостного гармонического развития человека.

Лицензия № 071122 от 04.01.1995 г.

© Батищева Н. В., 1997 © Лекторский В. А., вступительная

статья, 1997 © Шердаков В. Н., послесловие,

1997

© Русский Христианский ISBN 5-88812-045-6 гуманитарный институт, 1997
Генрих степанович батищев и его «Введение в диалектику творчества»

Среди людей, изучавших философию в институте по официально санкционированным учебникам, в которых рассказывалось о том, как все сложнейшие проблемы и загадки человеческого бытия, над кото­рыми великие умы размышляли в течение столетий, легко и просто разрешаются с позиций марксизма-ленинизма, бытует мнение, что советские философы в лучшем случае неумные люди, а в худшем — проходимцы и апологеты власти. Если это верно, то ни о какой фило­софии, существовавшей в Советском Союзе, не может быть и речи. В соответствии с этим мнением, если и нужно разрабатывать филосо­фию в нашей стране, то делать это следует как бы с нуля. с самого начала. Единственное, на что можно опираться в этом деле, так это на ту философскую традицию, которая была прервана в 1922 году, когда последних выдающихся русских философов выслали за границу на «философском пароходе». Так сегодня рассуждают некоторые авторы.

Если посмотреть некоторые учебники и коллективные моногра­фии, изданные за последние три десятка лет под редакцией официаль­но признанных философов, занимавших важные партийные и акаде­мические посты, то, действительно, можно усомниться в творческой силе отечественных философских умов этого периода.

На самом же деле картина философской жизни в нашей стране за это время гораздо интересней и сложней.

Начиная с 60-х годов, со времён хрущевской «оттепели», появи­лась целая группа интереснейших философов (тогда это были ещё молодые люди), которые всерьёз отнеслись к ряду идей К. Маркса (касавшихся прежде всего проблем методологии и теории познания) и
В. А. Лекторский

попытались возродить самостоятельную философскую мысль. Их ли­дерами на первых порах были Э. В. Ильенков и А. А. Зиновьев. Затем из этих школ выделились люди, сами основавшие собственные шко­лы: Г. П. Щедровицкий, М. К. Мамардашвили... Из школы Э. В. Иль­енкова вышел Генрих Степанович Батищев (1932—1990).

Для меня писать о Генрихе и легко, и трудно. Легко потому, что я очень хорошо его знал. Я увидел его впервые в сентябре 1943 года, в 4 классе московской школы № 59. Я возвратился в Москву из дерев­ни, где провёл две первые военные зимы у бабушки с дедушкой; Ген­рих приехал в Москву из Казани. С тех пор мы дружили с ним на протяжении почти полувека и почти всё это время находились рядом. Только во время учёбы на философском факультете Московского Уни­верситета мы оказались на разных курсах. Дело в том, что Генриха не приняли на философский факультет с первого захода, хотя он закон­чил школу с медалью: у ЦК ВКП(б) были идеологические претензии к его отцу (который тоже был философом). Генриху пришлось в тече­ние года быть студентом Московского государственного экономичес­кого института, и только после этого снова поступать на философский факультет. В 1962 г. Генрих пришёл в Институт философии АН СССР, и с тех пор мы работали с ним в одном коллективе до самой его смерти.

Я читал все его работы ещё до публикации, обсуждал их, спорил с ним, был в курсе всех изменений в его принципиальных позициях. Когда я сегодня читаю его тексты, я легко могу восстановить тот конкретный идейный контекст, в котором они рождались, для меня ясно, кому он оппонирует, даже тогда, когда он не называет конкрет­ных имён (а он спорил и со своими учителями, в частности с Э. В. Иль­енковым, и даже с самим собою, с теми позициями, которые он до недавних пор защищал, но потом оставил).

Вместе с тем мне трудно писать о Генрихе как раз по той же самой причине. Оценка идей мыслителя предполагает определённую отстранённость, рассмотрение его концепций в контексте «большого времени», как сказал бы М. М. Бахтин. Такой отстранённой позиции я занять не могу. Для меня он всё же не Генрих Степанович, один их крупнейших наших философов за последние 30 лет, основатель фило­софской школы, человек, к словам которого с почтением прислушива­лись многие ученики, а близкий друг Генрих, наши отношения с кото­рым выражались не только в разговорах на философские темы (хотя для нас это всегда было самым главным, ибо, как подчёркивал Генрих, ваша философия и определяет вашу жизнь). Поэтому лучше всего анализ наследия Г. С. Батищева дали бы, наверное, те, кто не был
Генрих Степанович Батищев

знаком с ним лично. Вообще такой анализ всё-таки дело будущего, которое, как известно, только и проявляет истинный смысл любого значительного произведения культуры,

Тем не менее я попытаюсь высказать свои соображения о том, что сделал Генрих Степанович в философии, и почему то, что он сделал, важно и нужно сегодня, сознавая сугубо предварительный характер своих рассуждений.

Как я уже заметил, философская позиция Г. С. Батищева не оста­валась неизменной. Уже первые его работы показали, что в филосо­фию пришла неординарная личность, со своим видением проблем, с оригинальными идеями. Это было начало 60-х годов, когда после XX съезда партии появилась надежда на перемены в обществе. Мно­гие наши философы в это время начинают осваивать ранние произве­дения К. Маркса с их проблематикой отчуждения, овеществления, с их гуманистическим пафосом и критикой бюрократического и казар­менного социализма. В то время многим казалось, что именно в этих работах Маркса и указан путь истинно гуманного социализма (или «социализма с человеческим лицом», как несколько лет спустя ска­жет лидер «Пражской весны» А. Дубчек). Нужно заметить, что для наших официальных идеологов того времени подобное «гуманистичес-кое»или «антропологическое» прочтение Маркса представлялось ве­личайшей ересью и поэтому подвергалось осуждению. Тем не менее влияние подобной интерпретации было значительным. Во всяком слу­чае многие их тех, кто всерьёз относился к философии, кто решитель­но не разделял официальную догматическую версию марксизма и пы­тался философски обосновать своё неприятие невыносимой социальной реальности, с восторгом приняли подобное понимание марксизма как гуманизма.

В своей книге «Противоречие как категория диалектической логи­ки» (М., 1963) Генрих Степанович оригинально попытался соединить идущий от Э, В. Ильенкова анализ методологической проблематики, в частности, вопроса об антиномиях в познании (с точки зрения послед­него философия должна быть теорией познания, диалектической логи­кой) с темами философской антропологии, понятой в духе раннего Маркса: отчуждение, овеществление, деятельность. Нужно сказать, что, хотя от некоторых установок этой книги Г. С. Батищев впослед­ствии отказался, многое из того, что было осуществлено в этой пер­вой большой работе философа, вошло в новой интерпретации во все его последующие произведения.

Следующий этап в развитии идей Генриха Степановича наиболее ярко представлен в его большой статье «Деятельностная сущность
В. А. Лекторский

человека как философский принцип», опубликованной в 1969 г. Это уже этап критики точки зрения субстанциализма (а по сути дела и материализма) с позиций своеобразного фихтеанизированного марк­сизма (нужно сказать, что ранние работы Маркса дают повод для такой именно их интерпретации). В центре концепции Г. С. Батищева этого времени идеи деятельности, понятой как творчество, как крити­ка. как революционный выход за пределы существующих социальных и культурных формообразований (Генрих Степанович очень любит в это время пользоваться марксовым выражением о «революционно-кри­тической деятельности»). Человек понят как суверенная личность, которая имеет право судить обо всём на основании своих собствен­ных убеждений. Эту работу (как и целый ряд других, к ней примыка­ющих) пронизывает ярко выраженный анти-авторитарный пафос.

Естественно, что эта и другие подобные ей работы Г. С. Батищева вызвали шквал идеологической критики, что имело для него ряд не­приятных последствий. В течение многих лет ему было очень трудно публиковаться. До конца своих дней он оставался под подозрением партийного начальства. Критики работ Генриха Степановича этого периода справедливо усмотрели в его работах неприятие идеологичес­кого контроля со стороны Коммунистической партии (действительно, какой внешний контроль над собой может признавать суверенная лич­ность^ *.

Вместе с тем, новую позицию Г. С. Батищева не мог разделить и его философский учитель Э. В. Ильенков. Не по причине её анти­бюрократического пафоса, который последний разделял, а потому, что не мог принять анти-субстанциа-Листское, фихтеанское истолкование деятельности (сам Ильенков в это время испытывает обаяние спино-зовского субстанциализма). С этого времени начинается история всё больших расхождений Батищева и Ильенкова. У Генриха Степанови­ча появляются свои ученики, своя философская школа, ряды которой постоянно множились.

Третий этап в философском развитии Г. С. Батищева, который начинается примерно с середины 70-х годов, формально может выгля­деть как своеобразный «синтез» субстанциализма и анти-субстанциа-лизма. В действительности это был не синтез, а по сути дела выход за пределы самой этой оппозиции и раскрытие принципиально новых горизонтов, распутывание новых проблемных узлов в связи с фило-

* Одну из работ Г. С. Батищева, в которой были предусмотрительно под­чёркнуты определённые строчки, показали в это время М. А. Суслову. «Крас­ный Савонарола» был в бешенстве.
Генрих. Степанович Батищев

софским пониманием человека. Мысль философа постоянно развива­лась и в рамках этого этапа. Вся жизнь Генриха Степановича была постоянным исканием, которое не прекращалось до самой смерти. В самых своих последних работах он прорывается к какой-то новой те­матике и новой правде, выявляет некоторые скрытые до того предпо­сылки своих рассуждений, пишет о том, о чём он не успел или не сумел сказать до этого. И всё же принципиальные установки последнего этапа его творчества сложились у него уже где-то к середине 70-х го­дов.

Нужно сказать ещё об одном важном моменте его духовного раз­вития, не учитывая который невозможно понять дух и пафос его позд­них работ. Дело в том, что в это время Генрих Степанович обращает­ся к религии. Сначала он заинтересовывается буддизмом, идеями Н. С. Рериха. Но в конце концов религиозные искания приводят его к православию. Можно сказать, что он становится «религиозным фило­софом». Очень важно понять это правильно. Конечно, религиозность философа не может быть чем-то сугубо личным, не влияющим на его теоретическую деятельность (как, например, религиозность физика не влияет на его специальные научные исследования). Не зная о религи­озности Г. С. Батищева, просто нельзя понять многих его идей этого времени. Вместе с тем его религиозность выражается не в том, что он пишет о Боге или даёт толкование текстов Священного писания. В большинстве написанных им в это время текстов, особенно в тех, которые он хотел видеть опубликованными, мы как раз не встретим самих этих слов и можем только догадываться, что понимается под «Универсумом» или «глубинным общением». Думаю, что такой способ обращения с религиозной тематикой диктовался не только цензурны­ми соображениями (хотя ими, наверное, тоже), но и определёнными мировоззренческими установками. Философская концепция Генриха Степановича обращена прежде всего к анализу повседневной житей­ской практики, к исследованию способов человеческого бытия в мире, отношений человека к человеку, к природе, к обществу, культуре. традиции. Религиозная установка Г. С. Батищева выражается не в разговоре на «специально религиозные» темы, а в способе исследова­ния тех феноменов, которые окружают нас на каждом шагу и по отно­шению к которым нам следует определиться. Философ при этом вклю­чает в круг своего критического рассмотрения целый ряд проблем, актуальных для современных наук о человеке: психологию, педагоги­ку, теорию культуры (среди учеников Генриха Степановича было не­мало психологов, социологов, специалистов в области педагогики и теории культуры).
10

В. А. Лекторский

Ещё об одной важной особенности поздних работ Г. С. Батищева. Как легко можно догадаться, философ, ставший религиозным мысли­телем, не может оставаться марксистом. Действительно, Генрих Сте­панович выходит за рамки марксизма в этот период своего творчест­ва. Для него становится ясным не только неприемлемость обычного истолкования марксизма как учения о классовой борьбе и диктатуре пролетариата (нужно сказать, что подобную интерпретацию он крити­ковал и раньше, когда писал о разрушительной опасности "логики антагонирования»). Теперь он не принимает и марксовский антропо­логизм и антропоцентризм, который до этого поднимал на щит. Гума­низм Маркса представляется ему теперь наивным и не укоренённым в Универсуме. Идеи беспощадной критики и творческой самодеятель­ности человека, имеющей мерило лишь в самой себе, нуждаются в переосмыслении. Следует, однако, подчеркнуть, что выход за рамки марксизма не означал для Г. С. Батищева принятие антимарксистской установки. Маркс остаётся для него великим мыслителем, поставив­шим ряд важнейших проблем, связанных с пониманием человека и его деятельности, давшим ряд интересных решений. Другое дело, что некоторые идеи Маркса оказались ложными (а некоторые даже опас­ными), что проблематика Маркса и его решения должны быть переос­мыслены в более широком и плодотворном контексте*.

В наиболее полном и систематическом виде поздние идеи Г. С. Ба­тищева выражены в его книге «Введение в диалектику творчества. Критика субстанциализма и анти-субстанциализма», которая была за­кончена в начале 80-х годов**. Руководство Института философии Академии наук Советского Союза, где работал Генрих Степанович, не решилось опубликовать книгу, и она была депонирована в 1984 г. в ИНИОН АН СССР. (Многие свои тексты, написанные в эти годы, Генрих Степанович даже не предлагал для публикации, сознавая её невозможность.) «Введение в диалектику творчества», главная работа философа, публикуется сейчас впервые.

Нужно заметить, что распространённые сегодня попытки превратить мыслителя, который до недавнего времени преподносился в качестве верши­ны развития мировой культуры, в какого-то недоумка (делают это нередко те же самые люди), возможны только в нашей стране. В любом западном учебнике по философии антропологические и социально-философские идеи Маркса анализируются рядом с соответствующими идеями Платона. Канта, Гегеля.

Рукопись была депонирована под названием «Диалектика творчества». Г. С. Батищев, однако, неоднократно говорил о том, что его следовало бы изменить на «Введение в диалектику творчества». Это желание автора и выполнено при публикации. — Прим. Н. В. Батищевой.
Генрих Степанович Батищев

Со времени написания книги прошло немало времени. И какого времени' Прошла так называемая «перестройка», пришла «пост-пере­стройка». Серьёзно изменились многие наши представления, оценки. Как воспринимаются идеи Г, С. Батищева в этом новом контексте? Не устарели ли они?

Я глубоко убеждён в том, что основные идеи Генриха Степановича могут быть по-настоящему оценены и поняты именно сегодня. Дело в том, что работы Г. С. Батищева — это не отклик на «злобу дня», чем грешили многие философы как в период «застоя», так и во времена «перестройки», а исследование фундаментальных проблем философ­ской антропологии (его «Диалектика творчества» вполне могла бы называться «Философской антропологией», так как для Генриха Сте­пановича творчество было не просто одной из характеристик чело­века, а его основным способом бытия, анализ которого предполагает разработку целостной антропологической концепции)*. Осущест­влённый Г. С. Батищевым анализ глубинных смысловых зависимостей человеческого бытия сегодня предстаёт с новой стороны, так как по­зволяет по-новому понять многое в нашем прошлом и настоящем. Ряд идей Генриха Степановича вступает в плодотворное взаимодействие с современными подходами,.развиваемыми в науках о природе и человеке.

Прежде всего я хочу обратить внимание на осуществлённую в данной работе типологию социальных связей. (Сам Г. С. Батищев це­ликом приписывает её Марксу, однако нетрудно увидеть, что в таком виде она у Маркса отсутствует. Для Маркса главным в понимании социальных связей был формационный, т. е. исторический подход, в то время как Г. С. Батищев подчёркивает «непериодизирующий» ха­рактер исследуемых им зависимостей. Генрих Степанович должен был дать новый перевод ряда марксовых понятий для того, чтобы показать соответствие своих идей текстам Маркса. Конечно, определённое со­ответствие есть. У Маркса действительно можно найти немало ценно­го и плодотворного, и Г. С. Батищев хорошо показал это**. Но всё-

* В этой связи ясно, насколько несерьёзны распространённые сегодня рассуждения о том, что наши философы до самого последнего времени не занимались позитивной разработкой философской антропологии и что эту проблематику нужно начать исследовать чуть ли не с нуля.

** Вместе с тем я считаю, что в некоторых случаях даваемая Генрихом Степановичем интерпретация марксовых идей и понятий явно выходит за пределы того смысла, который вкладывал в эти понятия К. Маркс и сближает эти понятия с теми, которые возможны только в рамках собственной концеп­ции Г.С.Батищева, которую нельзя считать марксистской. Это относится, в частности, к даваемой в этой книге интерпретации понятий «производитель­ные силы», «производственные отношения», «способ производства».
12

В. А. Лекторский

таки никак нельзя забывать того, что для Маркса переход от одного типа связей к другому осуществляется в контексте всемирно-истори­ческого прогресса, в то время как для Генриха Степановича важен прежде всего вневременный характер этих связей. «Логика прогрес­са», как и «логика снятия», необходимо предполагаемая идеей про­гресса, — объект его критики, о чём я скажу подробнее несколько позже. Г. С. Батищев показывает, что различные типы связей могут противоречиво совмещаться или весьма парадоксально соприсутство­вать в жизни одного и того же человека, в одном и том же «мире человека», делая его самого внутренне неоднородным, сложным и та­ящим внутри себя принципиально новые тенденции.)

Генрих Степанович выделяет прежде всего социал-органические связи. Это по сути своей связи несвободной сопринадлежности инди­вида вместе с другими, ему подобными, тому конечному и (или) бес­конечному Целому, по отношению к которому каждый из них есть не самостоятельный его участник, но лишённая существенной самостоя­тельности его составная часть. Нельзя думать, что такого рода связи не оставляют места ни для какой самостоятельности индивида, пре­вращая его в куклу-марионетку. Нет, самостоятельность и сознатель­ная самодисциплина, критическая самооценка и саморегуляция здесь могут иметь достаточно широкую сферу, но только если эта сфера в свою очередь сохраняется жёстко включённой — как часть в целое — внутрь более широкой сферы несвободы. При этом индивидуально совершаемые поступки-решения сохраняют свою жёсткую соподчинён-ность более существенным процессам, которые принципиально над-индивидуальны и приняты каждым именно как стоящие безусловно превыше его индивидуальной самостоятельности,

Даваемый в работе анализ социал-органических связей восприни­мается как философско-антропологический анализ того типа общест­ва и того типа индивидов, с которыми мы имели дело совсем недавно и которые не стали полностью нашим прошлым (есть серьёзная опас­ность их нового появления).

Генрих Степанович прежде всего анализирует так называемые замкнутые социал-органические связи. Для индивида, включённого в связи такого типа. в Существе-Идоле как некоем коллективном субъекте сосредоточиваются и обретают прочную псевдо-персональ-ную, сверхчеловеческую принадлежность его же. индивида, собст­венные (и других, ему подобных индивидов) способности, все те атрибуты субъектности, от которых он как от своих отрёкся, но лишь ради того, чтобы пользоваться всей их общей, органически-единой совокупностью вместо своих, вместо индивидуально-личност-
Генрих Степанович Батищев

13

ных Он приучил себя постоянно нуждаться в таком Идоле, наделён­ном умом, совестью, мужеством, щедростью вместо этих качеств у индивидов-акциденций, ибо, теряя своё малое достояние, он надеет­ся обрести в Идоле эти утраченные им качества в их предельной, до абсолютности доведенной полноте и могуществе *. Под сенью Идола он надеется просуществовать в своём уюте «скромной» беспроблем-ности и гарантированной сверху безответственности, спрятавшись от мучительно-тревожных загадок своего бытия, от своего так и не раскрытого личностного смысла.

Включённые в такого рода связи индивиды приучаются всё более послушно и некритически следовать увлекающей их силе инерции множественности, частное проявление которой известно как «эффект толпы». Они привыкают настраивать и подделывать всё своё поведе­ние, мысли, оценки, чувства, мотивы, поступки — всю свою жизнь — под навязчивые признаки стереотипных трафаретов («как все дру­гие»), страшась выйти за пределы этих трафаретов даже в своём воображении. Но это означает отнюдь не повышенное внимание к другим, не более настойчивое стремление вникнуть в своеобразно-конкретный мир каждого из них. Нет, замкнуто-органические связи несут с собой переориентацию и как бы смещение жизни индивида на абстрактные, массово-безличные признаки-требования, соблюдение которых обещает избавление от трудной повседневной работы над самим собой как субъектом. Всё внутреннее заменяется внешним, данным в готовом виде извне вместо собственной субъектности. Воз­никает гетерономизация как подмена своей собственной жизни с её атрибутами субъектности жизнью за чужой счёт, онтологическим иждивенчеством, так сказать, пара-жизнью.

Нужно, однако, обратить внимание на то, что, с точки зрения Г. С. Батищева, в данной его работе социал-органические связи не обязательно бывают связями замкнутого типа. Они могут быть и разо­мкнутыми, и отношение философа к такого рода связям принципиаль­но иное. чем к тем, о которых я только что говорил.

Когда мы читаем тексты Г. С. Батищева, посвящённые так называ­емым разомкнутым социал-органическим связям, нам совершенно ясно, что само введение этого типа связей может быть понято лишь в кон­тексте религиозных идей поздних его работ. Разумеется, ничего даже отдалённо похожего невозможно обнаружить в работах Маркса.

* Не забудем, что это писалось в то время, когда почти на каждом пере­крёстке висели плакаты, в которых говорилось о том. что Коммунистичес­кая партия является честью, умом и совестью нашей эпохи.
14

В. А. Лекторский

В разомкнутых социал-органических связях, подчёркивает Г. С. Ба-тищев, индивид тоже принадлежит некоему Целому. Но это принад­лежность до-свободная, до-деятельностная и, следовательно, до-субъ­ектная. когда индивид несамостоятелен в том, но и только в том, в чём'он; по-настоящему и не способен быть самостоятельным, инициа­тивно-ответственным, осуществляющим свободный выбор и находя­щим творческие решения деятельным субъектом. Не способен же он просто;потому и постольку, поскольку встречает в самом себе и перед собо-ю такую действительность, которая объективно превышает уро­вень развития и совершенства его сущностных сил, уровень его субъ-ёктности. Такая действительность не поддаётся его попыткам её рас-преаметить, — либо потому, что и вовсе недоступна ему, относясь к виртуальным слоям, к «дремлющим потенциям» его и других бытия. либо потому, что она доступна ему лишь поверхностно-формально, а по .своему содержанию, по своим насыщающим её жизнь сложным проблемам и парадоксальным трудностям, — слишком многомерным, «мировым» заботам, или слишком уникально-личностным тревогам, — ему-непосильна. У каждого человека есть свой порог распредмечивае-мости, .или содержательной доступности, за пределами которого его сознанию и воле лучше бы было и не притязать на самостоятельность, и где о.н сам ещё не готов быть субъектом на деле. В своих связях с миром, касающихся его виртуального, не актуализируемого для него бытия или же бытия, проблемность которого ему непосильно трудна, индивид объективно оправданно есть индивид-акциденция, или час­тичка. органически со-принадлежащая некоторому Целому. Но это не потому так, что индивид утрачивает или отрицает свою субъектность, а просто потому, что такие его связи существуют вне сферы его инди­видуальной субъектности и объективно предшествуют его деятель­ности, его свободе выбора и решений, его инициативе и онтологичес­кой ответственности. На сферу его субъектной деятельности, его свободы выбора и решений, его ответственности такие связи со-при-надлежности отнюдь не посягают. Они эту сферу лишь предваряют. Более того. Они выступают, подчёркивает Г. С. Батищев, как раз пра-колыбелью человеческой свободы. Связи этого рода по своей сути есть связи со-принадлежности беспредельной Вселенной. (Если учесть, что, согласно Генриху Степановичу, Вселенная отнюдь не тождест­венна природе или даже материя, что она не вещна, а субъектна, что человек не может её присваивать или даже осваивать, а может лишь приобщаться к ней, что человек должен «служить» бесконечной Все­ленной, или беспредельному Универсуму, что человеческие ценности укоренены именно в беспредельности этого Универсума, что человек
Генрих Степанович Батищев

15

изначально, на глубинном виртуальном уровне связан с Вселенной, то религиозный подтекст рассуждений Г. С. Батищева о разомкнутых со­циал-органических связях станет ясен.)

Второй тип социальных связей — это, согласно Г. С. Батищеву, связи социал-атомистические. Думаю, что даваемый философом ана­лиз логики развёртывания этих связей особенно интересен и поучите­лен сегодня.

В этом случае человек выступает как самодовлеющая единица, он утверждает себя как несущего внутри себя, в своих недрах свою единичную, уникальную меру субстанциальности, а поэтому также и свою субъектность. Отныне индивид полагает вне себя перифе­рию, а может быть, даже и только периферию. Для индивида-атома самостоятельность выполнима только ценой самовыключения из сущ­ностной со-причастности с другими, т.е. самоизоляции и ценностно­го одиночества в качестве для себя самой единственной онтологи­ческой единицы.

Так называемые замкнуто-атомистические связи выступают как связи безразличия. Из множества утилитарных жизненных позиций непрерывно складывается суммарно-общественный порядок, пронизан­ный принципом взаимной пригодности для использования — порядок, построенный по логике сделки, по логике извлечения заранее требуе­мого утилитарного эффекта, по логике эксплуатации каждым всех и всеми каждого. Так полезность перестаёт быть всего лишь способом подчинённого отношения служебно-технической вещи к человеку и распространяется на все без исключения связи между человеком и миром, т. е. универсализируется и заслоняет собой всё. Вступающие в связь-сделку безразличные атомы именно самих себя полностью ввер­гают в стихию беспощадного употребления, не знающую никаких ос­танавливающих границ и не признающую ничего для себя неприкос­новенного, ничего святого.

Конечно, безразличие и хитрая утилитарность индивида-атома ко всему миру вне себя не может в конечном счёте не вернуться к нему же обратно — по логике бумеранга —и не явиться ему как заслужен­ная им и сложенная им самим самоубийственная судьба. Та самая индивидная исключительность, которая ставит каждый атом в центр мира и превозносит его в качестве единственно достойного, утвержда­ется именно для того, чтобы-опять-таки за спиной у каждого — ис­ключить его субъектность и подчинить объектно-вещному управле­нию извне. Та самая ни с кем не.делимая автономия, которая исходит только из своего закона, своего суда, своего мерила для всех вещей и своей воли, оказывается всего лишь завлекательной поверхностью.
16

В А. Лекторский

всего лишь слепым состоянием услаждённого опьянения, за спиной которого руками хвалёной «свободной воли» атома осуществляется именно гетерономия общественного распорядка.

Диктат Рынка и Моды имеет, согласно Г. С. Батищеву, именно такой характер.

В рамках анализа закрытых атомистических связей философ ис­следует явление плюрализма. Сегодня, когда многим из нас кажется, что именно плюрализм и есть достижение столь желанной для нас свободы от идеологического диктата, Генрих Степанович, изрядно претерпевший именно от этого диктата, показывает всю недостаточ­ность и даже ущербность плюрализма. Знакомиться с этим анализом сегодня интересно и поучительно. Но для того, чтобы правильно по­нять рассуждения Г. С. Батищева следует иметь в виду, что он прин­ципиально отличает плюрализм от полифонии. Полифония (Генрих Степанович во многом принимает её анализ, данный М. М. Бахтиным, хотя он далеко не во всём соглашается с последним) предполагает не только признание множественности и своеобразия индивидуально-лич­ностных миров, но и небезразличие этих миров друг к другу, их учас­тие в судьбах друг друга, их глубинное общение, взаимодействие (это и есть тот самый диалогизм, о котором писал Бахтин). В противопо­ложность этому плюрализм есть по сути дела ничто иное, как высту­пающее в форме взаимной терпимости безразличие друг к другу. На деле плюралистская терпимость есть лишь вынужденное невмешатель­ство в чужие и чуждые дела других (остающееся вынужденным, даже если оно усвоено и перешло в прочную привычку вежливости), всего лишь договорное непосягательсьтво и формально-дипломатическая сдер­жанность, за которой всегда хранится внутреннее неприятие. Эта терпи­мость есть лишь отрегулированная и скованная, как бы замороженная нетерпимость. Отсюда свойственная самозамкнутым индивидам-ато­мам безудержная, не знающая никаких сдерживающих берегов и ни­какой объективной ответственности релятивизация ценностей, оправ­дываемая псевдодемократическим лозунгом: «Каждый по-своему прав!»

Если замкнутый тип органических связей был настроен принципи­ально анти-креативно, пытаясь вкладывать всё новое в законсервиро­ванную традицию, то плюрализм, вытекающий из замкнутого атомиз­ма, претендует на то, чтобы быть творческой жизненной позицией, причём по-преимуществу и даже исключительно творческой во всём. Творчество понимается в этом случае как нечто такое, что ни перед чем не склоняется почтительно и благоговейно, может переступить через что угодно, ибо оно безумно, безнормно, а в смысле присвоен­ного права начинать с себя и только с себя — безначально, или, что
Генрих Степанович Батищев

17

то же самое, беспринципно. Такое понимание творчества выражает плюралистский культ оригинальности.

Сегодня, когда так называемый постмодернизм стал у нас фило­софской и литературной модой, интересно ознакомиться с сделанным Г. С. Батищевым ещё в начале 80-х годов анализом логики развития плюралистского оригинальничанья. Кажется, что Генрих Степанович писал о нашем времени.

Переориентация на плюралистически-рыночную, взращиваемую в качестве конкурентного оружия для самоутверждающихся атомов, негативную псевдо-оригинальность наносит непоправимый урон все­му человеческому развитию и деформирует структуру субъектно-лич-ностного мира. Действительное, глубинно оправданное и безыскус­ное, ненарочитое своеобразие совершенно теряется в хаосе способов выгодной самоподачи. Такая псевдозадача ведёт не к погружению вглубь содержания, а к непрерывному скольжению от одного уклонения к другому, от одной негативной новизне к другой, каждая из которых обречена немедленно устареть. Гонимое ненасытной жаждой «ориги­нальности», это движение становится всё более торопливым, всё бо­лее суетным, всё более бессодержательным. Бессильное рождать что-то всё более и более «небывалое», всё напряжённее подхлёстываемое, оно постепенно теряет способность двигаться всё дальше и дальше прочь от непрерывно бракуемого «былого». Изнемогая под давлением необходимости негативно уклоняться от самого себя, оно, наконец, переходит в круговорот квазиповторений уже пройденных вариантов и нюансов. Оно как бы замыкается в бешено вращающемся «беличьем колесе», где, чем быстрее совершаются перемены ради перемен, тем скорее возвращаются окарикатуренные ситуации позапрошлого состо­яния,

И, наконец, третий тип социальных связей, которые философ на­зывает связями гармоническими.

Способом построения и воспроизводства этих связей является универсальная деятельность. Подлинно творческое отношение к миру и выражается в форме такого рода деятельности. Очень важно иметь в виду, что с точки зрения развиваемой Г. С. Батищевым концепции в творчестве выражается не столько субъект-объектное, сколько субъ­ект-субъектное отношение (последнее отношение включает в себя первое как свой подчинённый момент, но никоим образом не может оыть к нему редуцировано). Поэтому глубинное измерение творчест­ва, универсальной деятельности выступает не столько как производ­ство чего-то нового, небывалого, сколько как общение, общение меж-ДУ-субъектное, меж-парадигмальное и над-парадигмальное.
18

В. А. Лекторский

Для гармонических систем характерна особого рода логика разви­тия: не логика снятия всех инородных элементов, как это имеет место в органических системах, и не логика плюрализма, характерная для систем атомистических, а логика полифонирования, логика принципи­ально не-антагонистических отношений, логика со-творчества. Сози­дание нового и наследование (как культурной традиции, так и объек­тивной диалектики Вселенной) предполагают друг друга. Субъект творческой деятельности лишь внутри и посредством наследования творит, лишь внутри и посредством творчества всё больше и глубже наследует.

Для Генриха Степановича очень важна мысль о принципиально не-антропологическом характере творчества. Возвышаясь над миром объектов-вещей, как природных, так и социальных, человечество не замыкается внутри себя самого и не творит только ради самого себя. Оно отнюдь не только из самого себя черпает свои высшие принципы, свои ориентации, но из всей беспредельной и неисчерпаемой действи­тельности Вселенной. Наша жизнь есть непрестанная встреча двух бесконечных становлений: относительно абсолютного, человеческого, и подлинно абсолютного, космического.

Я хотел бы обратить особое внимание на некоторые важные мо­менты развиваемой Г. С. Батищевым концепции.

Гармонические социальные связи, выражающие универсальную деятельность, творческое отношение к миру, не являются с точки зрения Генриха Степановича каким-то утопическим идеалом, недости­жимым по самой своей природе. Они всегда существовали, хотя до сих пор не могли получить должного развития. Если бы такого рода отношений не было, было бы невозможно понять, как вообще могла осуществляться подлинно творческая деятельность. А между тем можно показать немало образцов настоящего творчества. Место гармоничес­ких социальных связей, творчеством предполагаемых и в последнем выражающихся — вне времени (поэтому сама типология социальных связей имеет «непериодизируюший» характер). Такого рода связи мо­гут в любое историческое время присутствовать в личном мире чело­века. причудливо соединяясь со связями иного рода. Другое дело, что можно и нужно делать всё для того, чтобы такого рода отношения стали господствующими в нашей жизни*.

* Поэтому гармонические социальные связи как их понимает Г. С. Бати-шев — это не то же самое, что социализм и коммунизм в представлении К Маркса.
Генрих Степанович Батищев

19

Согласно концепции философа, субъект актуализируется в пред­метной деятельности, в творчестве. Никакого недеятельного, т. е инерт­ного субъектного бытия нет и быть не может. Осуществляя себя в деятельности, человек изменяет объективную ситуацию. Вместе с тем именно через деятельность он изменяет и самого себя (однако, как подчёркивает Г. С. Батищев, изменение объективной ситуации и само­изменение, самопреображение не совпадают друг с другом) *. И в то же время для Генриха Степановича принципиально важна мысль о том, что, хотя субъектное бытие актуализируется в деятельности, оно к этой деятельности не сводится. Вот почему, признавая важное зна­чение предметной деятельности, Г. С. Батищев критикует так назы­ваемый деятельностный подход. Ведь в человеке есть и виртуальное бытие, которое в деятельности не распредмечивается, которое поэто­му лежит за порогом познания, выступая как тайна и дар. Через вир­туальное бытие субъект глубинно связан с беспредельной Вселенной, её космическим смыслом и объективно укоренёнными ценностями (ре­лигиозный характер философской концепции Генриха Степановича особенно явственен именно в этих пунктах).

Идеи Г. С. Батищева о между-субъектном характере предметной деятельности, о том, что именно общение выражает её глубинную сущность, как мне представляется, исключительно интересны и со­временны К такого рода пониманию деятельности приводит разви­тие деятельностных представлений в современных науках о челове­ке, в частности в психологии (философский анализ современных психологических концепций,даваемый в книге, весьма поучителен) Думается, что развитие современных синергетических представле­ний (в частности идеи И. Пригожина) тоже ведёт к переосмыслению отношений человечества и природы как отношений своеобразного общения.

Читатель найдёт в публикуемой книге множество других интерес­нейших мыслей: об отношении опредмечивания, овнешнения и отчуж­дения, об отличии предметной деятельности и натуралистически по­нятой активности, о глубинном общении, критику «теории среды», критику субстанциализма (к которому также относится и та разно­видность материализма, которая до недавних пор была официально узаконена в нашей философии) и анти-субстанциализма и др, Я не имею возможности останавливаться на всех этих идеях. Скажу толь-

Это ещё один момент различия между концепциями Г С Батищева и К Маркса. Как известно, согласно классическому марксовскому тезису, именно через изменение обстоятельств люди изменяют сами себя.
30 В. А. Лекторский________________

ко ещё раз о том, что все они представляются мне весьма актуаль­ными.

Я думаю, что философская концепция Генриха Степановича до сих пор ещё полностью не осмыслена. Вытекающие из неё выводы для понимания человека и наук о человеке ещё не сделаны. Настоящее открытие мира Г. С. Батищева ещё впереди.

В. А. Лекторский
В. Н. Шердаков

Г. С. батищев:

В ПОИСКЕ ИСТИНЫ ПУТИ И ЖИЗНИ

Имя Генриха Степановича Батищева известно в кругу фило­софов страны в основном по его работам о диалектическом мыш­лении, понятии отчуждения, структуре человеческой деятель­ности, творчестве, общении.

Лишь немногие знают Батищева как православного мыслителя, продолжателя традиций русской религиозной философии. Рели­гиозность какого-либо философа нельзя отнести к малосуществен­ным особенностям его воззрений. Насколько же был религиозен Батищев и как его религиозность соотносилась с его философ­скими позициями?

Мне редко приходилось встречать столь глубоко и страстно верующего человека. Он был не просто верующим, он был в полной мере воцерковленным человеком. Регулярно посещал церковь, еженедельно исповедовался и причащался, строго со­блюдал посты. Во время отпуска совершал паломничества в Пско-во-Печерский монастырь, неукоснительно выполнял наставления своего духовного отца — старца этого монастыря.

В последнее посещение монастыря старец напутствовал его готовиться к «третьему рождению», каковым для христианина является смерть. Как мне кажется, Генрих Степанович (при кре­щении принявший имя Иоанн) не верил в близость смерти. Но за время болезни он исповедовался и причащался дважды в не­делю: когда он уже не мог вставать, у его постели отслужили молебен, трижды соборовали. Умер он 31 октября 1990г. Его
Г. С. Батищев: в поиске истины пути и жизни 447

отпели в церкви, прихожанином которой он был, и погребли по православному обряду.

Современному философски образованному человеку легко до­пустить существование Бога, трансцендентного начала и т.д., еще легче признать глубокий смысл евангельского нравственно­го учения. Ощущение потери твердой опоры под ногами и жела­ние обрести ее многих подвигает ныне к религии. Но лишь для немногих религия становится определяющим началом в жизни, изменяющим их повседневное существование. Ведь даже и В. С. Соловьева, и Н. А. Бердяева мы не можем отнести к людям воцерковленным.

Для Батищева философия не была только абстрактным мыш­лением, религия — только чувством, настроением. И философия, и религия определяли его миро- и жизнепонимание, его поведе­ние, образ жизни. Такое встречается редко.

Если о враче, инженере, биологе известно, что он человек верующий, то это может еще ничего не говорить о его професси­ональной деятельности, квалификации и достижениях. Иное дело — философ. Религиозность — важнейшая характеристика философских воззрений. Конечно, специализируясь в каких-то частных вопросах (например, логике и т. д.), философ может не затрагивать проблемы общей духовной ориентации. Но частнос­ти приобретают смысл только в целом, и философия, ограничи­вающая себя узкой областью компетенции, это уже не филосо­фия. Так же и религия, занимающая в сознании человека лишь отведенное ей место, не распространяющаяся на все миропони­мание и мироотношение, собственно, уже не религия, скорее — «религиозный пережиток».

Батищев принимал православие полностью, понимая громад­ное значение духовной дисциплины. В те времена его, научного сотрудника идеологического учреждения партии (а таким был Институт философии), обращение в православную веру было актом серьезнейшего духовного самоопределения. Если философ хотел работать и публиковаться, то он вынужден был скрывать свои религиозные убеждения. И Батищев прибегал к умолчани­ям и иносказаниям. Однако те, кому полагалось знать, были ос­ведомлены об отступничестве сотрудника. Было у Батищева на­мерение уйти из института, но старец посоветовал ему остаться, сказав, что через него к церкви могут прийти те, которые не придут к ней другим путем.

Каким путем пришел к церкви и религиозной философии сам Батищев? На этот вопрос ответить трудно. Обращение религиоз-
448

В. Н. Шердаков

ное не является актом логического мышления, аподиктического умозаключения, в этом обращении всегда участвует воля, участ­вует чувство. Вера, как сказано, плод духа. Уверен, что духов­ная биография Батищева еще будет исследована, скажу лишь о том, что известно мне и что может быть подтверждено свиде­тельствами других людей, знавших философа.

Родился Батищев 21 мая 1932 г. в Казани в семье партийных функционеров, убежденных марксистов-ленинцев. И сам он в юности разделял эти убеждения. Во время учебы на философ­ском факультете МГУ ему стало ясно — официальная доктрина марксизма догматична и примитивна. Изучение первоисточни­ков убедило его в том, что существует множество умышленных и неумышленных искажений, неправильных переводов и истол­кований Маркса. Естественным был его интерес к Гегелю, в се­редине 50-х годов и позднее представлявшемуся вершиной всей философской мысли, бывшему главным проводником в мир клас­сической философии. Молодые философы, овладевая гегелевским методом рассуждений, его терминологией, оборотами речи, сра­зу же поднимались на порядок выше признанных столпов офици­альной философии.

Итак, был период сильного увлечения немецкой философской классикой... Чутье искренних ревнителей чистоты учения, а так­же и тех, кто по должности обязан блюсти верность государст­венной идеологии, подсказывало — в лице Батищева и иже с ним таится угроза. В году 71-м или 72-м был официально постав­лен вопрос о пребывании Батищева в качестве научного сотруд­ника идеологического учреждения, было заявлено о необходи­мости проанализировать всю его деятельность на предмет соответствия научной философии. Поводом послужило утверж­дение философа о том, что марксизм несет дух проблемного кри­тического отношения к миру, а не окончательных решений. Дип­ломатические усилия коллег, и прежде всего руководителя сектора, в котором работал Батищев, помогли избежать увольне­ния, однако трудности с опубликованием работ, с защитой дис­сертации оставались, они сопровождали его практически всю жизнь. В таком положении, правда, был не он один. Никто не оспаривал его эрудиции, его творческих способностей. Они были слишком очевидны. Не было и личной неприязни к нему. От него требовалось «немногое» — идти в ногу со всеми, ступать «по камешкам», ибо всякое уклонение в сторону грозило опас­ностью не только лично ему, но и всем ответственным за идеоло­гию лицам.
Г. С. Батищев: в поиске истины пути и жизни 449

Шопенгауэр в статье «Об университетской философии» пи­сал: «...ограничения нисколько не смущают университетских философов, потому что серьезно-то они заботятся только о том, как бы честно заработать кусок хлеба для себя, для жен и ребят, и получить известный авторитет в глазах людей. А глубокую душу истинного философа... причисляют они к мифологическим существам; или же при встрече с ним признают одержимым мо­номанией».

Немало людей, способных и талантливых, старались услу­жить двум господам: и истине, и власти. Батищев был не из их числа. Он родился философом, и философия была для него не просто профессиональным занятием, а способом духовного су­ществования. И конечно, на фоне «нормальных» специалистов он казался странноватым, одержимым, максималистом и т. д., прямо по Шопенгауэру. Знавший Батищева с университетской скамьи известный философ на мой вопрос о нем ответил: «Он всегда жил какой-то головной жизнью, абстракциями. Наши пути давно разошлись. — Головной? — переспросил я. — Но ведь он был эмоционален, чрезвычайно чуток, искренне сердечен. — Да, может быть, точнее было бы сказать, что он жил целиком внут­ренней жизнью, никак не реагируя на многое из жизни внешней. Что называется, был не от мира сего. Моральный максимализм, почти деспотизм проявлялись у него в отношениях с людьми очень часто». Доля истины в этой характеристике, несомненно, есть. Батищев выпадал из обычного порядка вещей, поскольку отдавался полностью тому, что на том или ином этапе жизни ему представлялось истиной. При этом он неоднократно круто менял направление своего жизненного и' философского поиска. Искренняя горячая проповедь вновь найденного пути собирала вокруг него и увлекала тех, кто тоже искал, кто был томим духовной жаждой. «Идти рядом с ним, — вспоминает одна из тех, кто сопровождал его последние годы жизни, — было нелег­ко, и в силу неординарности характера, и потому, что, принимая новый способ мироосмысления, он стремился жить сообразно ему, ожидая того же и от своих единомышленников. Более всего его мучила мысль о тех, кого он оставил на поворотах, им он хотел помочь прежде всего».

Каковы же были эти «повороты»? После марксизма и геге­льянства — современная мысль Запада (нужно сказать, знал он ее на уровне специализирующихся в этой области, но современ­ные западные философские школы не удовлетворили его). За­тем — очень сильное увлечение восточной философией и мисти-

153ак.3101
450

В. Н. Шердаков

кой, в частности Рерихом. Однако нигде не мог он обрести же­ланной Истины, пока в конце 70-х годов не обратился к право­славию. Здесь, наконец, начался — и продолжался до самого дня 'его смерти—долгий и трудный путь обретения веры, которая осветила и успокоила его душу. Слово «успокоила», правда, как-то не очень вяжется с его всегда взволнованной, остро реаги­рующей, нервной натурой. Он имел мало общего с традицион­ным образом философа-мудреца — спокойного, уравновешенного, живущего в уединении и более всего дорожащего одиночеством и тишиной. Однако вера его росла и укреплялась, философские построения прояснялись. Иисус Христос был для него — «исти­на, путь и жизнь».

Если так, то не сошел ли Батищев с пути философии, логи­чески обоснованных решений и выводов, предпочтя мистическое и иррациональное?

По вопросу о том, возможно ли соединение мистического и рационального в религии и философии, высказывались, как из­вестно, разные точки зрения. Гегелевское понятие «абсолютной религии» по существу означает снятие религии философией как адекватным способом познания. Шопенгауэр называл религиоз­ную философию кентавром, а понятие христианской философии столь же нелепым, как «христианскую арифметику». Философия занимается лишь тем, что доступно знанию, а вера обнимает то, что нельзя знать. Относительно высказывания о том, что рели­гия и философия, собственно, одно и то же, он замечал: они верны лишь в том смысле, в каком Франциск 1 весьма миролюби­во заметил относительно Карла V: «Мы с братом Карлом желаем одного и того же, именно — Милана». Беспристрастное искание истины становится невозможным, если результаты этих исканий предопределены заранее религией. Казалось бы, и сама история духовной культуры подтверждает просветительскую убежденность в том, что философия, наука, основываясь на разуме, делают религию ненужной. Однако дело обстоит не так просто, как ка­залось еще недавно. Философия не способна заменить, вытес­нить, «снять» религию, ибо религия не просто учение, отвлечен­ное мышление, она укоренена бытийственно, экзистенциально. Она реальна в переживаниях, учение же остается — когда рели­гия уходит.

В вопросе о соотношении религии и философии Батищев при­держивался линии русских религиозных мыслителей. Протоие­рей В. Зеньковский об этом соотношении высказался следую­щим образом: «Догматика есть философия веры, а христианская
Г. С. Батищев: в поиске истины, пути и жизни

451

философия есть философия, вытекающая из веры. Познание мира и человека, систематическая сводка основных принципов бытия не даны в нашей вере, они должны быть построяемы в свобод­ном творческом нашем труде, но в свете Христовом. Особой задачей философии является уяснение диалектики идей, уясне­ний внутренней структурности в основных наших понятиях»'.

Если Шопенгауэр считал, что христианская философия столь же немыслима, сколь и «христианская арифметика», то Бердяев утверждал, что жизненной основой философии является рели­гия, в религии находит философия источник питания. Иссякает источник — оскудевает духовная культура.

Помню, когда Батищев был уже болен, я рассказал ему о статье М. Ф. Антонова, в которой говорилось о невозможности соединения религии и философии (религиозной философии) и делался вывод о том, что для православного человека филосо­фия и не нужна: она лишь путь к истине, ее поиск, но абсолют­ная истина уже дана в откровении. Батищев заметил: «Ну, так можно сказать, что и искусство не нужно, и вообще ничего не нужно...» Помолчав, добавил, однако: «Выздоровлю, все это убе­ру, — и махнул рукой в сторону книжных полок. — Как? Все? — удивился я. — Ну, всех этих Ницше, Фрейдов...»

Батищев различал три основных периода своей духовной эво­люции. Начало было связано со «спинозовско-гегелевским пара-дигмальным горизонтом», правда, с поправками и коррективами, внесенными в него продолжателями этой традиции. Субстанциа-листский способ истолкования действительности перестал удов­летворять философа, ибо он обессмысливал креативные усилия человека, ставил под сомнение или подозрение его высшие ду­ховные потенции. Вот что говорил Батищев во вступительном слове на защите докторской диссертации: «Субъект-объектное отношение, принимаемое за единственно фундаментальное отно­шение человека к миру, было тем ограничивающим принципом, той обязательной рамкой, которая не оставляла места для твор­чества и делала необходимым редукционизм — тот философский редукционизм, действием которого человек как субъект сводил­ся к тому, что исходит из объекта и в конечном счете из абсо­лютного начала — Субстанции, т. е. к тому, что предписывает человеку во всем существенном готовый "сценарий для его жиз­ни". Субстанциализм враждебен творческой субъектности, его девиз: только Субстанция есть субъект, и ничто кроме нее». Пере-

Зеньковский В. Основы христианской философии. М., 1992. С. 18.
452

В. Н Щербаков

осмысление отношений субъекта и объекта (субстанции) приве­ло философа к другой крайности: субстанциальность была им приписана теперь самому субъекту — человеку, который в его глазах стал «монополистом ценностной устремленности, подоб­но тому, как раньше мир диктовал ему смысл извне». Теперь уже само мироздание выглядело лишь как фон, на котором раз­вертывается инициативно-творческое, авторское бытие челове­ка. «Человек—мера всех вещей».. Сказалось здесь и влияние «деятельностного подхода», который, вырастая из субстанциа-лизма, порождает сам или поддерживает «иллюзии иманентной способности человека (или общества) управиться собственными силами со всеми проблемами». В этой анти-субстанциалистской парадигме человеческое творчество лишается объективных кри­териев ценности, оно становится самодовлеющим и самоутверж­дающим началом. Эти притязания уже обнаружили свою несо­стоятельность — онтологическую и особенно аксиологическую. Достаточно экологического кризиса, чтобы понять это. Анти-суб-станциализм также рухнул в глазах Батищева.

Выход был найден в «обращении к межсубъектному подхо­ду — полифонически гармоническому, который вместе с тем есть также подход принципиально многоуровневый, предполагающий присутствие в человеке и повсюду вне его не только доступных, но и кардинально недоступных, запороговых уровней или ярусов бытия». Вчитайтесь в эти строки. В таких терминах и речевых оборотах вынужден был Батищев выражать мысль о своем обра­щении к христианской религии,

Никакая человеческая деятельность сама по себе не может породить креативное отношение человека к миру и самому себе. ценностное по своей сути отношение. Напротив, это отношение является условием творческой деятельности. Такой подход может быть назван «субъект-субъектным», ориентированным на высшее Личностное начало. Эти взгляды позволили по-новому осмыслить проблему творчества в пересечении гносеологического, онтологи­ческого и аксиологического ракурсов, выявить принципиальные ограничения деятельностного подхода в истолковании сущности человека, преодолеть и панлогизм,и психологизм в истолковании творчества. Ценностное отношение, долженствование выдвинулись на первый план и стали основой создания сочинений последнего периода Батищева, осуществившего крен в сторону этики и фило­софии педагогики. Впрочем, чувство долга всегда превалировало в его характере, он считал себя обязанным следовать тем выво­дам, к которым приходил в своих рассуждениях.
Г. С Батищев: в поиске истины пути и жизни

453

Нельзя сказать, что к православной вере Батищев пришел че­рез философские рассуждения, найдя, наконец, ход мысли, неоп­ровержимо свидетельствующий о правоте этой веры. Обращение в веру никогда не бывает чисто интеллектуальным актом. Скорее, обретенная вера легла в основание его философских раздумий и дала искомое удовлетворение, утоление духовной жажды.

Занятия философией были для него главным делом в течение всей жизни.

Человек может находить смысл существования в различных видах деятельности. Однако для Батищева любой вид деятель­ности должен быть рассмотрен с позиций высшего смысла жиз­ни и назначения человека. Поразительно в этой связи, с какой безапелляционностью в наши дни говорится о самодовлеющем значении автономии экономики и политики. Считается очевид­ным, что к экономике нельзя подходить с нравственными мерка­ми — экономика будто бы имеет свои непреложные законы. Тем самым открывается путь для беспрецедентного в мировой исто­рии оправдания и пропаганды духа наживы, эгоизма, своекорыс­тия. Трудно сказать, чего здесь больше: непонимания природы и смысла нравственности, распространяющейся на все виды дея­тельности, или же непонимания природы экономической сферы жизни. Крен марксизма в сторону первенства экономики перед духовной сферой жизни многократно усугублен. Марксисты счи­тали возможным и необходимым изменение такого положения дел, при котором экономика управляет людьми, развиваясь как автономная сила.

На фоне сегодняшних легковесных опровержений марксиз­ма и невежественного его третирования весьма интересной пред­ставляется критика марксизма Батищевым. «Свои счеты» с уче­нием он свел в работе «Иоанн Б. Тезисы не к Фейербаху, посвященные попытке извлечь светлый смысл из объятий мра­ка». На левой странице работы Батищев приводит тезис Марк­са и некоторые его изречения, созвучные тезису. На правой — собственные рассуждения. Полагаю, что читателю будет интересно познакомиться с образцом такого сопоставления. Возьмем «знаменитый одиннадцатый тезис».

Слева: «Философы лишь различным образом истолковывали мир, но дело в том, чтобы его изменять» (а не «изменить». — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 480).

«Самоцелью (является) эта целостность развития... всех че­ловеческих сил как таковых безотносительно к какому бы то ни было заранее установленному мерилу» (Т. 46. С. 475).
454

В. Н Шердаков

«Что есть сущее?.. Борьба!.. послышалось эхо отчаяния» (Т. 45. С- 480).

«Как первобытный человек... должен бороться с природой, так должен бороться и цивилизованный, должен во всех общест­венных формах и при всех возможных способах производства» (Т. 25. С. 387).

«Человек... не стремится оставаться чем-то окончательно ус­тановившимся, но находится в абсолютном движении становле­ния» (Т. 46. С. 476).

Справа: «Философы истолковывали мир и человека, но дело в том, чтобы, изменяя мир обстоятельств, изменять самих себя».

«Безотносительность саморазвития ко всем инаковым мери­лам — это на деле ес;гь несвобода от заранее установленного своего собственного мерила: своемерие и своецентризм».

«Позиция борьбы — это позиция подчиненности и господства, человеческое же призвание — возвыситься до со-дружества и со-творчества с диалектикой' универсума».

«Чтобы не замыкать своего становления горизонтом своецент-ризма, человек должен восходить и рождаться в беспредельной диалектике Универсума — не во имя свое, но во имя Нее са­мой».

Думаю, не надо пояснять, что «беспредельная диалектика Уни­версума» — вынужденное цензурой, но, конечно, неудачное, не­верное наименование Бога. Если для Маркса приоритет принад­лежит практике, то для Батишева — ценностной ориентации. Маркс, правда, говорит о совпадении в революционной практике изменения человека и обстоятельств, но, лишенная правильной ценностной ориентации, практика приводит к «совпадению изме­нения» человека и обстоятельств в худшую сторону.-

Тот. кто меняет свои убеждения, а Батищев весьма круто менял направление поисков, обычно подвергается обвинению в отступничестве, предательстве прежних идеалов. Предубежде­ние против таких людей существует с давних времен и поныне. За этим стоит моральное недоверие к вероотступникам, не жела­ющим пострадать за свои убеждения или соблазненным какими-то выгодами. Но, во-первых, в данном случае мы имеем дело с таким «отступничеством», которое не сулит материальных вы­год, во-вторых, правильнее было бы, на мой взгляд, с недоверием относиться к тем, кто вообще не меняет взглядов. За верностью раз и навсегда выбранному пути нередко скрываются косность и упрямство. В поиске высшей истины раньше времени останавли­ваться весьма опасно. Остановка — омертвление не только мыс-
Г. С. Батищев: в поиске истины пути и жизни

455

ли, но и духа, нравственное омертвление. Конечно, всегда до­стойно уважения мужество тех, кто, несмотря на опасность го­нений и преследований, осуждения большинством, остается вер­ным себе и тому пути, который кажется ему истинным. Батищев, разумеется, не был подвержен влиянию конъюнктуры. Но, как мне кажется, не следует слишком превозносить служение исти­не ради нее самой и безоговорочно осуждать, как-это делает Шопенгауэр, преимущественную заботу о «куске хлеба для жен и ребят». Вряд ли нужно возводить на моральный пьедестал того, кто своему творчеству приносит в жертву интересы близких ему людей...

Как я уже говорил, духовную биографию Батищева еще пред­стоит исследовать Но и сегодня можно сказать, что эта биогра­фия поучительна и в какой-то мере типична для деятелей рус­ской культуры XIX и XX столетий. Гегель заметил, что люди, революционно настроенные в молодые годы, часто с возрастом превращаются в самых консервативных чиновников. Объясняет­ся это тем, что они начинают не только и не столько ценить более, чем истину, житейские блага, сколько понимать объек­тивный ход событий, разумность действительности, которая ког­да-то казалась совершенно неразумной. Мережковский так ха­рактеризует путь выдающихся деятелей русской культуры:

«Побунтовали и смирились». Вряд ли это справедливо по отно­шению к Пушкину, Гоголю, Достоевскому, а также к Соловьеву, Булгакову, Бердяеву, Струве, Франку. Слишком значительны эти фигуры, чтобы можно было столь свысока оценивать их духов­ную эволюцию. Обращение к религии, преодоление того разрыва с православной религией, который обозначился в XVII веке, — было возвращением к истокам русской культуры. Именно в Рос­сии и осуществился расцвет религиозной философии.

Батищев в известном смысле повторил путь своих предшест­венников и вместе с тем опередил многих современников. Заслу­живает внимания, на мой взгляд, тот факт, что многие наши крупные специалисты в области современной западной филосо­фии склонились в последние годы к религии и к русской религи­озной философии. Отнюдь не из конъюнктурных соображений. Здесь скорее сработала неудовлетворенность отвлеченно-рассу­дочным мышлением, исчерпавшим себя и уже не способным со­здавать новое видение мира, новое отношение к нему. Тяга к мистике, характерная для интеллектуальной элиты Запада, так­же объясняется интеллектуальной неудовлетворенностью, секу­ляризированной культурой, потребностью обретения высшего
456

В. Н. Шердаков

смысла жизни. Примечательно и то, что в среде востоковедов таких движений мысли не наблюдается.

Духовная эволюция Батищева прямо противоположна той, о которой говорил Гегель: не от религии к философии, а от фило­софии к религии. Философия исходит из определенных устано­вок, сознательно или бессознательно принимаемых на веру, и восходит к высшим ценностям, которые невыводимы из умозак­лючений и фактов строго научными методами. Установка, со­гласно которой смысл бытия постигается из познания сущего теоретическим разумом, рациональной философией, ведет к сци-ентизму, физикализму, техницизму, потребительской психоло­гии. Эта секуляризированная культура истощает себя и в конеч­ном счете оказывается в тупике — жизнь ради жизни, ради пользования благами цивилизации — материальными и духовны­ми. Тот же, кто не находит счастья в комфорте, ищет выхода в различных способах трансцендирования.

Батищев видел, что культура, лишенная религиозного пита­ния, неминуемо истощается. Путь к истине и истинному суще­ствованию не открывается «чистому разуму» теоретической философии. Ценностное отношение не выводится путем доказа­тельств из познания сущего.

Батищев обладал большим проповедническим даром. Его го­рячая проповедь собирала вокруг него много молодых людей — педагогов, философов, представителей других наук: услышав его выступления или прочитав его публикации, они вступали с ним в переписку, приезжали к нему в Москву. В картотеке философа более тысячи адресатов.

В предисловии к «Оправданию добра» В. С. Соловьев специ­ально оговаривается относительно того, что он не желает про­поведовать добродетель и осуждать порок, ибо считает такое занятие для простого смертного не только праздным, но и без­нравственным, предполагающим притязание быть лучше дру­гих. А кроме того. по его мнению, нравственная философия может определить, в чем состоит истинное добро, изучая внут­ренний мир человека, однако этого знания и понимания недо­статочно, чтобы человек встал на путь добродетели.

Кто же здесь прав? Вопрос стоит обсуждения. Мне кажется, прав Батищев. Пусть я сознаю себя греховным, самым грехов­ным, лишаюсь ли я права проповедовать истину и добро? Конеч­но, никакого принуждения в этой сфере человеческой жизни быть не должно, но разве может человек, сознающий, что он нашел путь и истину, спокойно смотреть на то, что рядом с ним
Г. С. Батищев: в поиске истины пути и жизни 457

заблуждаются и гибнут люди, не видящие пути и света? Разве сам Соловьев выдерживал это правило — не проповедовать добро­детели и не осуждать порока? Отнюдь. Он проповедовал и осуж­дал, как это и положено христианину. А разве ему удалось вы­вести должное из сущего? Что из того, что я, в согласии с Соловьевым, нахожу в себе чувство стыда, жалости, благогове­ния — разве я как свободный духом человек не обязан задумать­ся над тем, стоит ли мне быть нравственным? Не имею ли я права пренебречь тем, что мне диктует чувство долга и совесть?

В утверждении Соловьева о том, что правильного понятия о добре еще недостаточно, чтобы быть нравственным, содержится доля истины. Но не меньшая доля истины и в позиции Сократа, говорившего, что нравственное поведение вытекает из знания нрав­ственности. Позиция Батищева находится в согласии со святооте­ческой традицией: правильное понятие о добре есть уже добро, ибо добро есть дух. Греховность и святость — состояние души.

Соловьев исходил и в практической, нравственной филосо­фии из примата сущего перед должным, что соответствует, по терминологии Батищева, субъект-объектному подходу. Субъект-субъектный подход выдвигает на первый план ценностное отно­шение, каковое, в сущности, всегда было целью познания и дей­ствия. Именно ценность является сущностью подлинного бытия, ориентация на высшую ценность — предпосылкой этого истин­ного, подлинного, «аутентичного» существования. В отличие от Канта и Фихте, ставивших во главу угла долг, Батищев в согла­сии с православным учением считал основой основ любовь. Цен­ность определяет долг. И долг проповедования.

Критерий научной объективности, сформировавшийся в европейской науке и распространивший свое влияние на фило­софское мышление, кажется само собой разумеющимся, пред­ставляется условием нахождения истины. Но ценностная ней­тральность даже и естественнонаучного познания по сути лишь видимость, иллюзия, за которой скрывается определенная духов­ная ориентация — самодостаточность рационального познания. Согласно Батищеву, познавательный процесс ценностно сориен­тирован изначально, независимо от того, сознает это познающий или нет. Августин Аврелий справедливо замечал, что познаем мы настолько, насколько любим. Жизненная ориентация челове­ка (культуры) направляет познавательный интерес и даже его простую любознательность. Истина открывается не отвлеченно-рассудочно, а бытийственно, что предполагает человеческую цель­ность, соединение ума и сердца, на котором так настаивали рус-
458

В. Н. Щербаков

ские философы, начиная с Хомякова. Истина — это ответ не на вопрос — «что?», а на вопрос — «Кто?».

Я убежден в правильности-позиции Батишева. В этом меня укрепляют в частности основательные философские работы, после прочтения которых я ничего не могу сказать о жизнепонимании их авторов, тем более—об их образе жизни. Объективность и устранение всякой субъективности воспринимаются их автора­ми как должное. Истина перестала обозначать путь и жизнь. Важнейшие вопросы социального и личного бытия обсуждаются сегодня вне всякой связи с философией. Нельзя, стремясь к «ака­демичности», дистанцироваться от политики и частной жизни в той же мере, в какой это делает, скажем, физика или химия. Иначе философия перестает быть нужной людям.

Философию называют наукой, полагая в этом ее достоин­ство. Но философия перестает быть философией равно настоль­ко, насколько она становится «научной», т. е. ценностно ней­тральной. Справедливо замечание К. Ясперса: то, что непреложно осознается каждым и делается тем самым научным знанием, не является больше философией, а относится к конкретным облас­тям знания. «Физика, берегись метафизики!» — «Метафизика, берегись физики!». Последнее не только актуально, оно во все времена содержит больше истины. Условие развития философии не в применении методов классической или постклассической науки, «социнергетики» и т. п., а в ценностной, духовной ориен­тации. Именно естественнонаучное знание, физика и другие нау­ки выходят ныне, решая свои проблемы, исследуя свой предмет, к метафизике. Пригожий высказывает мысль об «этическом смыс­ле времени», многие физики говорят о значении красоты теоре­тических построений, Эйнштейн признавался в том, что этичес­кие размышления Достоевского дают ему в теории физики больше, чем даже работы Гаусса.

Философию следовало бы именовать не наукой (как это де­лал Соловьев), а учением, согласно Батищеву. Читая работы Батищева, мы чувствуем человека, каким он был, каким стре­мился стать, каким хотел видеть других. Он был философом в полном смысле слова. Философ же — это особый тип личности, философия — особый способ отношения к миру, способ его по­знания, отличающийся от художественного творчества («худож­ник») и от подвижничества («святой»). Все три типа духовного бытия нацелены, однако, на одно — высший смысл бытия.

Каковы были социально-политические воззрения Батищева? Л. Шестов замечал, что для мыслителей типа Достоевского и
Г. С. Батищев: в поиске истины пути и жизни 459

Толстого социально-политические проблемы времени не имеют большого значения. Казалось бы, что это замечание несправед­ливо, И Достоевский, и Толстой горячо откликались на все зло­бодневные вопросы тогдашней жизни. Относительная правота слов Шестова состоит, однако, в том, что такие мыслители перво­степенное значение придавали не политике и экономике, а об­щей духовной ориентации, нравственности. В конечном счете, все глобальные и частные проблемы, экономические, политичес­кие, национальные, экологические производны от нравственного состояния общества. На таких позициях стоял и Батищев. Он радовался открывающимся возможностям свободного слова и сво­бодной деятельности. В последние годы жизни его более всего занимала идея новой системы духовного просвещения. «Спасе­ние через детей», — повторял он. Им написано немало педагогиче­ских статей, равных которым я не вижу в нашей литературе. Они созвучны сочинениям Корчака, которого он глубоко чтил.

Нынешнюю ситуацию Батищев, несомненно, полагал бы но­вым и тяжелейшим испытанием, посланным России провидени­ем. Тот, кто познакомится с его работами, увидит, что главней­шим злом философ считал дух обособления, индивидуализма, самоутверждения, своекорыстия, самодостаточности. Боюсь, что он и сейчас был бы не ко времени. Гораздо ближе «новым рус­ским» Карнеги, хотя он менее всего соответствует духовным тра­дициям русской культуры. Но сказано: ваше время всегда, а мое

еще не пришло...

Батищев любил Отечество и служил ему, что вполне естест­венно для принадлежащих к Русской Православной церкви. Но Православие не было для него способом национального самоут­верждения. Оно было вселенской истиной, светом, который Рос­сия может и должна принести в мировую культуру.

Со дня смерти Батищева прошло более четырех лет. Но вре­мя для основательного анализа и оценки его трудов еще не при­шло — нужна внутренняя подготовленность к восприятию этих идей, сложных и оригинальных, выпадающих из хорошо знако­мых нам парадигм марксистского и антимарксистского мышле­ния. Потребуется герменевтическое размышление. Наиболее важ­ные, итоговые работы философа еще не опубликованы.

Дать оценку какому-либо философу, которая могла бы стать общепризнанной, практически невозможно. Оценки во многом зависят от факторов, на первый взгляд, не имеющих прямого отношения к философии: от личных особенностей и пристрастий оценивающего, их ценностных ориентации, политических, эсте-
460_____________В. Н. Щербаков________________

тических. национальных симпатий и антипатий, вкусов. Отвлечься от этих не философских моментов и дать объективную оценку вклада мыслителя в развитие философии путем сопоставления с ранее достигнутым уровнем — дело неосуществимое. Филосо­фия не наука. К ней, как, скажем, и к искусству, не приложимо понятие прогресса. Гегеля нельзя поставить выше Платона, как и Шекспира выше Софокла.

И все же хочется сказать: Батищев был крупнейшим русским философом второй половины XX в.
Часть первая

НА ПОДСТУПАХ К ДИАЛЕКТИКЕ ТВОРЧЕСТВА
Чтобы i)nui)rmii новое, необходимо сделать нечто новое

Георг Лихтенберг 1

Измениться или исчезнуть

Аурёлио Печчеи'

Человек.. находится в абсолютном движении становления ., — что полное вырабатывание внутреннего человека

Карл Маркс ''

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации