Грегори Р.Л. Разумный глаз - файл n1.doc

приобрести
Грегори Р.Л. Разумный глаз
скачать (787.1 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1571kb.27.05.2005 17:14скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

R. L Gregory

THE INTELLIGENT EYE

Wiedenfeld and Nicolson London,1970

Р.Л.Грегори

РАЗУМНЫЙ ГЛАЗ

Перевод санглийского А. И. Когана

Издание второе

Москва 2003


УРСС

ББК 22.6, 28.7, 88

Грегори Ричард Лэнггон

Разумный глаз: Пер с англ. Изд. 2-е. — М.: Едиториал УРСС, 2003.

цв. вкл.

ISBN 5-354-00342-3

240с,

Автор книги — профессор бионики Эдинбургского университета, один из крупнейших в мире специалистов по психологии зрения. Отвечая на вопрос, «каким образом мозг извлекает сведения о внешнем мире из некоторого узора пятен света на сетчатке глаза», Р.Л.Грегори компетентно и увлекательно рас­сказывает о связях между важнейшими факторами восприятия, о сложнейшем многогранном процессе зрительного мышления.

Текст богато иллюстрирован рисунками, которые позволяют читателю самостоятельно проверить многие факты. Предмет освещается с различных, часто неожиданных сторон, и потому книга представляет интерес для широкого круга читателей и в особенности для тех, кто интересуется психологией, физиологией, искусствоведением, языкознанием, астрономией, техникой.

Издательство «Едиториал УРСС» 117312, г Москва, пр-т 60-летия Октября, 9 Лицензия ИД №05175 от 25 06 2001 г Подписано к печати 19 03 2003 г Формат 60x90/16 Тираж 5000 экз Печ л 15 Зак № Отпечатано в ООО «Арт-диал» 129110, г Москва, ул Б Переяславская, 46

ИЗДАТЕЛЬСТВО

научной и учебной литературы

E-mail URSS@URSSru

Каталог изданий в Internet http//URSSru Тел /факс 7 (095) 135^14-23 Тел /факс 7 (095) 135-42-46

ISBN 5-354-00342-3

© Едиториал УРСС, 2003

Оглавление

От переводчика б

Предисловие к первому русскому изданию 8

1. Предметы и изображения 11

2. Странные свойства картин 42

3. Неоднозначные, парадоксальные и неопределенные фигуры . . 49

4. Фигуры, содержащие искажения формы 87

5. Масштабы вселенной 116

6. Рисование на плоскости 131

7. Рисование в трехмерном пространстве 155

8. Картины, символы, мысль и язык 169

9. Зримая суть вещей 195

Приложение 1. Стереопроекция и рисование в трехмерном

пространстве 212

Приложение 2. Инструмент для усовершенствования

изображений 217

Приложение 3. Указания к выполнению некоторых

из описанных в этой книге экспериментов .... 223

Литература 225

Дополнительный список литературы к русскому изданию 232

От переводчика

Заголовок книги, понятно, метафоричен: глаз служит разуму, но сам разумом не обладает. Однако научный термин «зрительное мышление» не воспринимается специалистами как метафора; дело в том, что нервный аппарат глаза — часть мозга в самом букваль­ном смысле. «Разумный глаз» видит мир как бы сквозь систему нервных процессов, непрерывно протекающих в мозгу. Физически мир доступных зрению предметов состоит из поверхностей, кото­рые так или иначе выделяются из среды, например, имеют особую яркость, форму, цвет. Но для живого существа, обладающего вы­сокоразвитым зрением, это мир предметов, состоящих из вещей приятных или страшных, теплых или холодных, съедобных или несъедобных на вид. Разумность глаза — до сих пор во многом загадочная для науки — в том и состоит, что зрение способно проникать в невидимую суть видимых вещей. Зрение человеческое иногда позволяет узнать не только биологически важные свойства предметов, а и такие их качества, которые вообще недоступны органам чувств, но известны разуму. Именно о том, как это про­исходит, написана книга, которую вам предстоит прочесть.

Несколько слов об авторе книги.

Ричард Лэнггон Грегори — психолог, профессор бионики (на­уки о техническом применении биологических принципов и ме­ханизмов), ныне преподает в Эдинбургском университете (ранее работал в Кембриджском университете и преподавал в трех уни­верситетах США). Изобрел аппарат для рисования лучом света в трехмерном пространстве, фотокамеру для съемки астрономи­ческих объектов (эти изобретения описаны в книге). Помимо специальных работ, написал широко известную популярную книгу «Глаз и мозг», переведенную на многие языки (в 1970 году она вышла на русском языке в изд-ве «Прогресс»).

К счастью для читателей данной книги, интересы ее автора чрезвычайно разносторонни: психология, физиология, искусство­ведение, языкознание, астрономия, техника — все привлекается

От переводчика

здесь для выработки синтетического взгляда на сущность зритель­ного мышления. Еще одно очень важное качество: автор, несо­мненно, относится к читателю с уважением — проблема излагается вполне доступно для неспециалиста и в то же время совершенно всерьез. Это качество тем ценнее, что встречается не так уж часто.

Рисунки играют в книге весьма значительную «инструмен­тальную» роль: они служат тем наглядным материалом, который заменяет читателю-неспециалисту недоступный для него лабора­торный эксперимент. Кроме того, ясный и точный подход автора к анализу зрительного опыта позволит заинтересованному читате­лю обратиться к собственному опыту повседневного зрительного восприятия и обнаружить, в частности, что нужно (и можно!) учиться видеть всю жизнь, открывая новое даже в самых привыч­ных вещах.

Секрет того, что мы видим предметы там, где они есть, и та­кими, какие они есть, заключается в двух вещах: способности глаза сообщать мозгу о том, как вещи выглядят, и способности мозга обогащать зрительный образ сведениями, приобретенными в опы­те (в том числе и с помощью других органов чувств). Глаз человека разумен еще и потому, что в «сиюминутном» опыте восприятия каждого из нас участвует опыт, накопленный предшествующими поколениями и переданный — в частности при помощи хорошей книги.

А. Коган

Предисловие к первому русскому изданию

Появление этой книги в русском переводе вслед за моей предыдущей книгой «Глаз и мозг» -- чрезвычайно высокая честь для меня. Я очень благодарен профессору А. Р. Лурия, с которым имел удовольствие несколько раз встречаться раньше, за участие в издании первой книги и доктору А. И. Когану за перевод книги «Разумный глаз».

Мне доставляет большую радость мысль о том, что люди, живущие в Советском Союзе, разделяют со мной интерес к про­блемам, которые я попытался рассмотреть в этой книге.

Все мы обладаем способностью воспринимать предметы и яв­ления; все мы стремимся понять то, что видим. «Понимать» — значит видеть вещи определенным образом, но нельзя «видеть» не понимая. В английском языке слово «see — видеть» имеет два значения: зрительно воспринимать что-либо и понимать что-либо. Так, например, можно сказать: «I see my wife's hat — Я вижу шляпку, принадлежащую моей жене» и «I see my wife's problem — Я понимаю, как трудно приходится моей жене».

Удивительно, как часто в языке встречаются феномены, на­водящие на мысль об аналогии между языком и мышлением. Правда, такие сравнения, как хорошо знают философы, бывают обманчивы. Но двоякое употребление слова «видеть» ведет нас не к обманчивой аналогии; напротив — здесь проявляется глу­бокая связь между восприятием и мышлением, поскольку видеть вещи и явления можно лишь в ходе процесса, аналогичного реше­нию задач. Все «сенсорные факты» — ощущения — суть вопросы, задаваемые мозгу рецепторами, а все восприятия — ответы, иногда верные, иногда неверные.

В этой книге я предлагаю рассматривать (а это слово — «рас­сматривать» — тоже имеет двойственный смысл!) наши восприятия внешнего мира как гипотезы, по существу сходные с гипотезами

8

Предисловие к первому русскому изданию

научными, но «формулируемые» вне языковой, математической или логической символики. Предполагается, что перцептивные1' гипотезы возникли задолго до появления речи человека вообще, а именно с зарождением таких форм жизни, которые оказались способными к активному использованию внешней среды. В не­котором смысле мы, возможно, видим мир как бы сквозь опыт восприятия древних биологических видовг. Можно принять, что внешний мир в наше время во многом остался сходным с древним миром, поскольку древний опыт восприятия и поведения полезен и сегодня; но в то же время мир изменился радикально — это сле­дует хотя бы из того, что человек создал такие «предметы», которые нельзя увидеть, и даже такие предметы, которые зрительно вос­принимаются не такими, каковы они есть, а как нечто совершенно иное. В последнем случае речь идет о картинах. Картины не были известны ни одному из биологических видов, предшествовавших человеку; это — исключительно человеческое творение.

В картине отражены индивидуальные «перцептивные гипо­тезы» художника, и поэтому картина -- окно, через которое мы можем заглянуть в интимный мир художнического восприятия мира. Картина — чрезвычайно странный предмет; в одно и то же время это и обычный кусок бумаги или холста, покрытый краска­ми, и нечто совсем иное — отображение предметов, существующих в ином пространстве и времени или даже вовсе не существующих. Картины пробуждают, тасуют и меняют наши представления, наши перцептивные гипотезы, с помощью которых мы видим и понима­ем мир вещей и событий. Поэтому*— при условии, что восприятие действительно сродни построению гипотез, — не удивительно, что искусство (которое столь сильно воздействует на эти гипотезы) во все времена оказывало немалое влияние на людей; недаром искусство всегда считалось близким волшебству. Но в этой книге я выдвигаю еще и другое предположение — о том, что по совсем иной линии искусство сродни науке.

*' Восприятие и перцепция — синонимы; раньше употреблялся еще термин «апперцепция» — активное восприятие, в отличие от «пассивной перцепции»; автор, однако, считает восприятие всегда активным процессом, связанным с по­строением гипотез о предметах и явлениях. Эта точка зрения, по-видимому, вполне обоснована. — Прим. персе.

Предисловие к первому русскому изданию

В огромном фовде литературы по изобразительному искусству удивительно редко встречаются работы психологов и физиологов о значении искусства для науки. В поисках таких работ приходится возвращаться чуть ли не к периоду Возрождения; к сожалению, авторы того времени не имели в своем распоряжении необходимых фактов, поскольку экспериментальное исследование восприятия началось значительно позднее.

В психологических экспериментах повсеместно используются именно картины-изображения; это вряд ли правомерно, посколь­ку — если я прав — любая картина представляет собою перцептив­ный парадокс. Ведь всякий предмет является самим собой, и только картины имеют двойную природу, и потому они — единственный в своем роде класс парадоксальных объектов. Никто, кроме челове­ка, не способен создавать (а может быть, и воспринимать) картины и любые другие символы. Именно сила, заложенная в символах, подняла мысль выше чисто биологических пределов, в которых зарождалось мышление; эта сила все еще до конца не познана.

Если верно, что появление картин-изображений привело к возникновению формальных символов языка и логики, то мы должны благодарить первых художников за то, что их творения дали начало науке. А теперь именно наука позволяет нам заглянуть в механику человеческого восприятия, в перцептивные механизмы, с помощью которых мы видим и понимаем друг друга.

Я уверен, что далеко не все будут согласны с моими выводами, но ведь единогласие гораздо менее важно, чем понимание реально существующих различий во взглядах. Спор вообще стимулирует развитие мысли, не говоря уж о том, что взгляды другого человека могут послужить для развития собственных воззрений. Я надеюсь, что мысли, которые я старался выразить и развить в этой книге, послужат исходной точкой для конструктивного спора, в ходе ко­торого мы, все вместе, сумеем увидеть окружающий мир и самих себя более ясно, а затем, по мере углубления нашей способности видеть, полюбим то, что увидим.



Предметы и изображения

Мы окружены предметами. Всю жизнь мы опознаем, класси­фицируем, оцениваем и используем предметы. Наши инструменты, жилища, оружие, пища — предметы. Почти все, что мы ценим, чем любуемся, чего путаемся, по чему скучаем, — предметы. Мы привыкли к тому, что предметы (объекты) видны повсюду, и по­этому, наверное, трудно представить себе, что способность нашего зрения видеть предметы все еще загадочна. Тем не менее это так.

В сущности, нашим органам чувств предметы доступны лишь в очень малой степени. Ведь ощущаются не предметы как тако­вые, а мимолетные зрительные формы, дуновения запахов, разоб­щенные тактильные формы, возникающие при легком контакте объекта с кожей руки, а иногда — болевые уколы, оставляющие при слишком тесном соприкосновении с предметом вещественный след — царапину. Нашим ощущениям непосредственно доступна лишь малая часть важных свойств объектов. Эти «важные свойства» суть свойства физические, благодаря которым вода сохраняет те­кучесть, а мосты — неподвижность; «внутреннее устройство» воды и моста спрятано от глаз. Если вдуматься, мы полагаемся главным образом как раз на такие свойства предметов, которые никогда не воздействовали на наши органы чувств непосредственно.

Некогда считалось, что поведение индивида определяется сен­сорной информацией — той, которая непосредственно и сиюми­нутно доступна зрению и другим чувствам. Теперь мы знаем, что это не так; сенсорная информация недостаточно полна. Она не полна настолько, что совершенно правомерно ставился вопрос, пригодна ли она вообще для руководства поведением, содержит ли она то, что человеку нужно узнать о предмете, чтобы отнестись

11

1. Предметы и изображения

к нему правильно, то есть чтобы решить задачу поведения по отно­шению к данному объекту. Трудность задачи несомненна, и мозг сталкивается с этой задачей постоянно.

Получая тончайшие намеки на природу окружающих объек­тов, мы опознаем эти объекты и действуем, но не столько в соот­ветствии с тем, что непосредственно ощущаем, сколько в согласии с тем, о чем мы догадываемся. Человек кладет книгу не на «тем­но-коричневое пятно», он кладет ее на стол. Догадка преобразует темно-коричневое пятно, ощущаемое глазами, или твердый край, ощущаемый пальцами, в стол — нечто более значащее, чем лю­бое пятно или край. Темно-коричневое пятно пропадает, когда мы отворачиваемся, но мы уверены, что стол и книга находятся по-прежнему там же, где были.

Епископ англиканской церкви Джордж Беркли (1684-1753) поставил под сомнение утверждение о том, что предметы про­должают существовать, когда человек их не ощущает, — «ибо как можно знать это?» Но чтобы не получилось так, что вещь ведет «прерывистый образ жизни», — по выражению Бертрана Рассела, — Беркли вводит Бога: предметы существуют постоянно, потому что Бог постоянно наблюдает за ними. И этот же довод Беркли использовал позднее как доказательство существования бога. Сомнения Беркли и вывод, к которому он пришел, удачно отражены в известном шуточном стихотворении Рональда Нокса, написанном в форме вопроса и ответа:

Однажды ученый юнец

Заметил: «Должно быть, Творец

Был весьма удивлен,

Обнаружив, что клен

Все растет, хоть безлюден Дворец?»

«О сэр! Удивленью — конец: Я всегда наблюдаю Дворец. Для того чтобы клен Рос исправно, зелен, Существует

Ваш вечно

Творец».

12

1. Предметы и изображения

И все же Беркли подводит нас к важной проблеме: как мы узнаем то, что нам не дано в ощущениях?

Оптические изображения, формирующиеся на сетчатке глаз (ретинальные изображения), представляют собой всего-навсего световые узоры, которые важны лишь постольку, поскольку могут быть использованы для узнавания неоптических свойств вещей. Изображение нельзя съесть, как не может есть и оно само; биоло­гически изображения несущественны. Этого нельзя сказать о всей сенсорной информации вообще. Ведь чувства вкуса и прикоснове­ния прямо передают биологически важную информацию: предмет твердый или горячий, съедобный или несъедобный. Эти чувства дают мозгу сведения, насущно необходимые для сохранения жиз­ни; к тому же значимость такой информации не зависит от того, что представляет собой данный объект как целое. Эта информация важна и помимо опознания объектов. Возникает ли в руке ощуще­ние ожога от пламени спички, от раскаленного утюга или от струи кипятка, разница невелика — рука отдергивается во всех случаях. Главное — ощущается жгучее тепло; именно это ощущение переда­ется непосредственно, природа же объекта может быть установлена позднее. Реакции такого рода примитивны, субперцептивны; это реакции на физические условия, а не на сам объект. Опозна­ние объекта и реагирование на его скрытые свойства появляются гораздо позже.

В процессе биологической эволюции первыми возникли, по-видимому, чувства, обеспечивающие реакцию именно на такие физические условия, которые непосредственно необходимы для сохранения жизни. Осязание, вкус и восприятие изменения тем­пературы должны были возникнуть раньше зрения, так как, чтобы воспринять зрительные образы, их нужно истолковать — только так они могут быть связаны с миром предметов. Необходимость истолкования требует наличия сложной нервной системы (своего рода «мыслителя»), поскольку поведение руководствуется скорее догадкой о том, что представляют собой объекты, чем прямой сенсорной информацией о них.

Возникает вопрос (похожий на знаменитую задачу: «Что было раньше — яйцо или курица?»): предшествовало ли появление глаза развитию мозга или наоборот? В самом деле — зачем нужен глаз,

13

1. Предметы и изображения

если нет мозга, способного интерпретировать зрительную инфор­мацию? Но, с другой стороны, зачем нужен мозг, умеющий это делать, если нет глаз, способных питать мозг соответствующей информацией?

Не исключено,что развитие шло по пути преобразования примитивной нервной системы, реагирующей на прикосновение, в зрительную систему, обслуживающую примитивные глаза, по­скольку кожный покров был чувствителен не только к прикоснове­нию, но и к свету. Зрение развилось, вероятно, из реакции на дви­жущиеся по поверхности кожи тени — сигнал близкой опасности. Лишь позднее, с возникновением оптической системы, способной формировать изображение в глазу, появилось опознание объектов. По-видимому, развитие зрения прошло несколько стадий: сна­чала концентрировались светочувствительные клетки, рассеянные до этого по поверхности кожи, затем образовались «глазные бока­лы», дно которых было устлано светочувствительными клетками. Бокалы постепенно углублялись, вследствие чего возрастала кон­трастность теней, падающих на дно бокала, стенки которого все лучше защищали светочувствительное дно от косых лучей света. Хрусталик же, по-видимому, поначалу представлял собой просто прозрачное окно, которое защищало глазной бокал от засорения частицами, плавающими в морской воде — тогдашней постоянной среде обитания живых существ. Эти защитные окна постепен­но утолщались в центре, поскольку это давало количественный положительный эффект — увеличивало интенсивность освеще­ния светочувствительных клеток, а затем произошел качественный скачок -- центральное утолщение окна привело к возникновению изображения; так появился настоящий «образотворческий» глаз. Древняя нервная система — анализатор прикосновений — полу­чила в свое распоряжение упорядоченный узор световых пятен.

Осязание может передавать сигналы о форме предмета дву­мя совершенно различными способами. Когда предмет находится в контакте с обширной поверхностью кожи, сигналы о форме предмета поступают в центральную нервную систему через множе­ство кожных рецепторов одновременно по множеству параллель­ных нервных волокон. Но сигналы, характеризующие форму, могут передаваться и одним пальцем (или иным зондом), который иссле-

14

1. Предметы и изображения

дует формы, передвигаясь по ним в течение некоторого времени. Движущийся зонд может передать сигналы не только о двумерных формах, с которыми он находится в непосредственном контак­те, но и о трехмерных телах. Правда, для этого ему потребуется слишком много времени, да кроме того, если исследуемый объ­ект — живое существо, зондирование тут же обнаружится, что нам хорошо известно из собственного опыта Авспомните ощущение щекотки).

Восприятие тактильных ощущений не опосредовано - - это прямой способ исследования, и радиус его применения ограничен необходимостью тесного контакта. Но это значит, что если при­косновение опознает врага — выбирать тактику поведения неко­гда. Необходимо немедленное действие, которое именно поэтому не может быть ни утонченным, ни даже просто спланированным. Глаза же проникают в будущее, потому что сигнализируют об уда­ленных предметах. Очень вероятно, что мозг — каким мы его знаем — не мог бы развиться без притока информации об отда­ленных объектах, информации, поставляемой другими органами чувств, особенно зрением. Как мы увидим далее, глаза нуждаются в разуме, чтобы опознать объекты и локализовать их в простран­стве, но разумный мозг вряд ли мог бы возникнуть без глаз. Можно без преувеличения сказать, что глаза освободили нервную систему от тирании рефлексов, позволив перейти от реактивного к тактическому, планируемому поведению, а в конечном счете и к абстрактному мышлению. Зрительные представления и теперь еще властвуют над нами и влекут нас. Попробуем рассмотреть и понять мир видимых объектов, не ограничиваясь тем, как этот мир преподносится нам нашими органами чувств.

Философы, как правило, принимают к рассмотрению только ту информацию о мире, которую поставляют человеку его органы чувств. Иное дело физики — они оперируют данными, получаемы­ми с помощью приборов, регистрирующих и такие свойства окру­жающего мира, которые до изобретения этих приборов не были известны. Так, о радиоволнах и рентгеновских лучах всего сто лет назад вообще ничего не знали; их открытие изменило наше мировоззрение, хотя мы и не стали воспринимать эти волны и лучи непосредственно (сенсорно). С позиций эмпирической философии

15

1. Предметы и изображения

это явный парадокс: наука пользуется данными тех «наблюдений», которые осуществляются самими приборами, при этом довольно трудно утверждать, что наши чувства являются единственными источниками прямого знания.

Поскольку восприятие состоит в том, что из сенсорных данных извлекаются сведения о не ощущаемых непосредственно характе­ристиках предметов, нет смысла настаивать, что воспринимаемые нами представления о предметах, то есть наши основные сведения о них, свободны от примеси абстракций. Мы не только верим тому, что видим, но до некоторой степени и видим то, во что верим.

Центральная проблема зрительного восприятия состоит в том, чтобы узнать, каким образом мозг перерабатывает узоры, ложащи­еся на сетчатку, в представления о внешних предметах. «Узоры» в таком смысле чрезвычайно далеки от «предметов». Вместо слов «характерный, непохожий на другие узор» будем применять спе­циальный термин — паттерн. Под этим словом здесь разумеется определенный набор условий, поданных на вход рецептора в про­странстве и во времени. Но зрение воспринимает нечто гораздо более значительное, чем паттерн, — предметы, существующие во времени и пространстве.

Прежде всего попробуем разобраться в том, как предметы отличаются от того, что их окружает. Проблема станет яснее, если взглянуть на картинку, изображающую предмет, который нелегко отыскать. На рис. 1 изображена пятнистая собака, сфотографи­рованная на таком же пятнистом фоне, - - и отыскать собаку непросто. Помогают увидеть объект контуры, различия в фактуре и цвете, но границы предметов часто нерезкие, а различия в цвете обманчивы. Сходные трудности есть в усвоении речи и музыки. Слова слышны отдельно одно от другого, хотя физически они не разделены ничем; наоборот, физически произносимые слова сливаются в речи — аналогично тому, как наползают друг на дру­га изображения разных предметов на сетчатке глаза. Отдельные предметы как-то извлекаются из непрерывных паттернов, форми­рующихся в «приемнике» — рецепторе.

Хорошо известен зрительный феномен «чередование фигуры и фона». На рис. 2 изображено лицо — и в то же время нечто совсем иное. Восприятие здесь колеблется между двумя возможностями.

16

1. Предметы и изображения



Рис. 1. Сфотографирован пятнистый пес; почти все полутона на фотографии утрачены (так бывает видно при лунном свете), и все же нетрудно отличить пятна на теле собаки от сходных пятен фона. Это возможно потому, что в мозгу содержится информация не только о форме собачьего тела, но и о многих

тысячах иных вещей

Это важный факт. Он свидетельствует о том, что восприятие не вы­водится просто из паттернов возбуждения на сетчатке. Необходим еще какой-то тонкий процесс переработки (интерпретации) даже на таком элементарном уровне.

17



1. Предметы и изображения

Феномен чередования свя­зан с именем датского психо­лога Эдгара Рубина. Он разра­ботал простые, но остроумные штриховые рисунки, изображаю­щие пару форм; взятая в отдель­ности, любая форма восприни­мается как объект, но, посколь­ку обе формы разграничены од­ной и той же линией, происхо­дит «соперничество» форм. Ка­ждая из них поочередно «уходит» в фон, перестает воспринимать­ся; в это время другая форма становится главенствующим объ­ектом. Этот самопроизвольный цикл чередования фигур и фона весьма характерен для динамиче­ской природы процессов воспри­ятия.

С феноменом чередования связано большое число более тон­ких эффектов. Когда в качестве объекта воспринимается часть рисунка, весь рисунок в целом выглядит совершенно иначе. О фи­гуре, показанной на рис. 3, Рубин писал:

«Наблюдатель воспринимает попеременно то крест, исчер­ченный радиально, то крест, заполненный концентрически­ми дугами. Когда последний становится объектом (прежде объектом был радиальный крест), наблюдатель способен за­метить, что концентрические дуги выглядят иначе', когда они были фоном, то казались непрерывными, словно бы про­должались под радиальным крестом', став объектом, они обрели четкую отграниченность концентрически заштри­хованных секторов».

Рубин прекрасно сознавал важность своих экспериментов-иллюстраций для проблемы зрительного восприятия объектов. Как ни странно, именно этот аспект его работы был недостаточно

Рис. 2. Один из примеров зритель­ного «перевертывания картин»

18

1. Предметы и изображения



Рис. 3. Одна из фигур Рубина. При каждом цикле обращения «фигуры» в «фон» происходит воспринимаемое, но малозаметное субъективное «пре­образование» той части рисунка, кото­рая в данный момент оказывается «фи­гурой», в ту, что видна как «фон»

оценен более поздними исследователями. По этому поводу Рубин писал:

«Когда происходит перевертывание фигуры и фона, на­блюдатель видит, что область рисунка, на которую воз­действует формообразующий контур, приобретает некую характеристику, родственную той, что позволяет нам на­зывать вещи предметами... Даже когда фигура не выглядит похожей на какой-либо знакомый нам предмет, она все же имеет этот признак — предметность. Под предметностью мы понимаем некое свойство, общее для всех воспринимае­мых объектов...»

В этих словах содержится указание на путь, по которому стоит пойти, чтобы отыскать признаки, руководствуясь которыми мозг решает, что такое объект, а что — пространство между объектами. Этот путь все еще не пройден до конца.

Наиболее замечателен рис. 4. Здесь поочередно видны то ваза, то два обращенных друг к другу профиля; в последнем случае «ваза» пропадает и превращается в пространство. Наблюдая, как ваза постепенно «тает» и вместо нее возникают два лица, мы испытываем странное, несколько даже пугающее чувство. Рубин говорит об этом рисунке:

«Читатель имеет возможность убедиться не только в том, что фон воспринимается как нечто, не имеющее формы,

19

1. Предметы и изображения

но и в том, что смысл, вкладываемый нашим восприятием в часть видимого пространства, выступающего как объ­ект, „пропадает", когда эту же часть пространства мы ощущаем как фон».

Он рассматривает далее некоторые следствия этого наблюде­ния, имеющие значение для изобразительного искусства, особенно для эмоционального восприятия изображений. И в этом случае значимость задана не одним только изображением, возникающим на сетчатке, но и нашим истолкованием его. Он пишет:

«Если изображение вдруг напомнит кому-либо фигуру уважаемого и любимого учителя, пору милого детства, чело­век испытает также и удовольствие, вспомнив о недавней встрече с этим учителем на пути в Геттинген. Изобра­жение, похожее на совершенный по форме бюст женщи­ны, несомненно, также пробудит в человеке определенные чувства».



Рис.4. Зрительное перевертывание этого рисунка приводит к тому, что попеременно видны либо два профиля, обращенных один к другому,

либо ваза

20

1. Предметы и изображения

И распространяя это на произведения искусства:

«Если случается воспринять в качестве объектов те части картины, которые задуманы как фон, то нередко возни­кает впечатление эстетически неприятных форм. Так, если некто столь несчастлив, что может на картине „Сикстинская мадонна" увидеть фон в ^качестве основ­ной фигуры, то он обнаружит выступающую крабью клеш­ню, готовую вцепиться в святую Варвару, и причудливый, похожий на клещи инструмент, хватающий святого слу­жителя».

К сожалению, признаки, препятствующие перцептивному че­редованию фигуры и фона (объекта и пространства), все еще недостаточно известны нам. Но и то немногое, что мы знаем, важно. Небольшие участки, окруженные более крупными, обычно воспринимаются как объект, как фигура. Повторяющийся узор воспринимается либо как фигура, либо как фон, но никогда — как



Рис. 5. Точно так же переворачивается картина и в том случае, ко­гда контраст меняется на противоположный: вместо черных профилей и белой вазы изображена черная ваза на белом фоне

21

1. Предметы и изображения

то и другое сразу. Прямые линии относятся к фигуре. Эмоциональ­но окрашенные формы также относятся к фигуре, их присутствие делает фигуру доминирующей в целой картине. Помимо всего про­чего на восприятие влияют перцептивная установка наблюдателя и его личные интересы.

Для своих экспериментов по восприятию Рубин применял почти исключительно штриховые рисунки; то же делают, как пра­вило, все психологи вплоть до наших дней. Но нам придется далее показать, что в некоторых отношениях рисунок дает глазу весьма неестественную информацию. Правда, рисунок позволяет многое узнать о восприятии, так как с его помощью можно давать глазу точно рассчитанный стимул. Но рисунок - - столь неестествен­ный объект, что результаты исследования могут оказаться весьма нетипичными. Чередование объекта и пространства может иметь место не только в условиях, описанных Рубином на примере его рисунков, встречается оно и в реальной обстановке (например, если смотреть на крыши домов на фоне вечернего неба). Чередо­вание объекта и пространства заслуживает дальнейшего изучения; надо узнать, что происходит, когда мы постепенно увеличиваем количество данных, показывающих, что некоторая форма является объектом.

И тут прежде всего возникает вопрос: каким образом некото­рые паттерны «внушают» нам, что они содержат объекты? Вопрос этот важен, потому что мы часто видим паттерны, явно обладаю­щие свойствами «предметности». Так, мы воспринимаем паттерны, характерные для листьев, туч, облаков, для тонкой или грубой фактуры земной поверхности. А в декоративном узоре содержатся формальные или хаотические паттерны, которые мы воспринима­ем именно как узор, не вкладывая в него никакой «предметности». Хотя порой случается и обратное. Мы почти различаем верблюда в плывущем по небу облаке, а в колеблющемся пламени костра нет-нет да и мелькнет чье-то разбойное обличье. В этих случаях мы видим то, на что намекают преходящие паттерны и случайные формы; сомнений нет — можно воспринимать паттерны и в то же время не видеть в них предметов.

В начале века психологи-гештальтисты провозгласили огром­ную роль «перцептивной организации» восприятия. Смысл их

22

1. Предметы и изображения

посылок сводится к тому, что психике присущи врожденные прин­ципы, в соответствии с которыми паттерны стимуляции организу­ются в «целое» (от немецкого слова Gestalt -- целостная форма). Доказывалась эта «организация в целое» с помощью черно-белых фигур, составленных главным образом из точек. Дело в том, что даже наборы из случайно разбросанных тдчек все же не выгля­дят как случайные -- глаз различает в них «конфигурации». Так, почти невозможно увидеть три точки при любом соотношении расстояний между ними, без того чтобы не воспринимать при этом еще и треугольник. В случайных скоплениях мы видим тре­угольники, квадраты, ряды - - из хаоса возникают самые разные фигуры. Узоры, составленные из точек, были использованы для формулирования «Законов организации». Они были рассмотрены в классической статье Макса Вертхеймера «Принципы перцептив­ной организации» (1923). Вертхеймер показал, что узоры, вроде тех, что изображены на рис. 6, воспринимаются как группы то­чек; точки, разделенные меньшими промежутками, «группируют­ся» в пары, они как бы «принадлежат друг другу».

Рис. б. На этом рисунке паттерн воспринимается как пары точек

С другим примером можно познакомиться на рис. 7: каждый наклонный ряд воспринимается как целое, и, кроме того, точки комбинируются в «треугольники». Следовательно, пространствен­ная близость способствует перцептивной группировке элементов.

Рис. 7. Пример группировки точек по признаку пространственной близости. Обычно этот паттерн воспринимается как наклонные триады точек и еще как

набор треугольников

23

1. Предметы и изображения

Несколько иной принцип показан на рис. 8. Кружки и ква­драты видны раздельно — в разных «рядах». Так обнаруживается важность сходства в перцептивной группировке. Большое значение гештальтисты придают тому, что они называют «хорошая фигура» и «замкнутость», подразумевая при этом, например, геометриче­скую простоту, особенно уподобление кругу, а также стремление «организовать части в целостные фигуры, имеющие хорошую фор­му». Предполагалось, что движение немаловажно для восприятия предметов, причем связь, сочетание движения частей приводит к тому, что эти части воспринимаются как одно «целое».

Рис.8. Этот паттерн воспринимается как серия горизонтальных юв: восприятие объединяет сходные символы

Гештальтисты рассматривали свои '«организующие принци­пы» как нечто врожденное, унаследованное. Личному опыту они не придавали большого значения. Правда, в то время очных данных о перцептивном научении было немного, да к му же германская метафизика, подчеркивавшая врожденность психики, вполне импонировала гештальтистам. Полностью принять наблю­дения гештальтистов, отклонив в то же время гештальтистское

24

1. Предметы и изображения

Рис. 9. Самая нижняя из точек наклонного ряда находится гораздо ближе

к точкам вертикального; тем не менее в восприятии она принадлежит ряду

наклонному. Очевидно, тенденция к организации точек в ряды сильнее, чем

тенденция к связыванию точек по близости

объяснение этих наблюдений (врожденные принципы), не соста­вляет труда. Трудцо другое — возразить против того, что форма большинства объектов проста и содержит замкнутый контур, что части объекта сливаются в одно целое, что объекты часто имеют периодическую структуру и периодическую фактуру поверхно­стей и т.д. Короче говоря, нет данных, запрещающих гипотезу о действии организующих принципов при выделении объектов из паттернов; в этом процессе предпочтение отдается типичным характеристикам объектов. Но ведь не исключено, что восприятие последних, как и сами «принципы» восприятия, развилось путем индуктивного обобщения отдельных примеров. Поскольку в опыте

25

1 Предметы и изображения

Рис. 10. Ряды, состоящие из точек (равно как и сплошные линии), восприни­маются в перспективе, если постепенно сближаются (конвергируют) Обычно конвергирующие линии (ряды) благодаря перспективному сжатию изображения с увеличением расстояния вызывают впечатление глубины На этом рисунке ряды точек воспринимаются скорее как объекты, расположенные в трехмерном пространстве, чем как точки, лежащие в ровной плоскости страницы

всех людей встречаются в основном сходные объекты, нет ничего удивительного, если у всех появятся сходные или даже одинаковые перцептивные обобщения. Такое предположение рассматривалось некоторыми гештальтистами, но было ими отвергнуто по сообра­жениям, не имеющим силы для нас. Тем не менее гештальтисты, возможно, были правы в том, что существуют и врожденные про­цессы, организующие целое из частей. Некоторые современные авторы, по-видимому, принимают это положение, но в целом те­ория гештальта отвергается, как представляющая собой крайнюю степень отсутствия объяснения.

Вероятно, мы не погрешим против истины, сказав, что ге-штальтистов интересовало не то, как мы видим объекты, а то, как мы видим паттерны, поскольку обычно они пользовались очень искусственным зрительным материалом — вроде паттернов, составленных из точек.

Вертхеймер утверждает:

«Перцептивная организация идет сверху вниз', видны части целого — малые и большие, образуются группы] но все это происходит не путем перебора, сравнения, суммирования

26

1 Предметы и изображения

отдельных элементов, а в результате процесса, для которого главную определяющую роль играет характер целого».

Если бы это было справедливо для нормального процесса восприятия, мир был бы похож на колышущийся кисель.

Нет возражений против того, что организация «целого» важ­на, но нетрудно отыскать примеры, свидетельствующие о ее за­висимости от индивидуального опыта. Например, мы группируем буквы — языковые символы; это, безусловно, выученный процесс. Один английский комический актер носил имя НОСМО КИНГ. Это был его псевдоним, который он буквально «открыл» однажды, обнаружив, как преобразилась надпись на двойной двери, ведущей

в партер, когда дверь распахнулась; до этого там было написано: НОСМОКИНГ0.

Крупнейший немецкий естествоиспытатель Герман Гельм-льц (1821-1894) отводил значительную роль индивидуальному опыту (обучению) в развитии восприятия. Он писал:

«Существуют многочисленные примеры жестких и с неиз­бежностью происходящих ассоциаций идей, причиной кото­рых является частое повторение связей... так возникает, например, связь между словом, составленным из букв, зву­чанием и значением этого слова... Факты, подобные назван­ному, показывают глубочайшее влияние опыта, тренировки, привычки на наше восприятие».

Вряд ли эти слова вызовут какие-либо возражения, но тем не менее изначальность некоторых организующих перцептивных процессов, «заложенных» еще до рождения, остается неопроверг-нутой. Такая возможность не вступает в противоречие с принципом экономии, и потому мы вправе ожидать этого. Сегодня из нейрофи­зиологических исследований мы знаем, что некоторые зрительные Детекторы формы встроены в сетчатку и в ткань мозга. За послед­ние 10 лет это было установлено прямыми записями электрических потенциалов отдельных нервных клеток глаза и мозга.

Изучение электрической активности участков сетчатки в гла­зах лягушки показало, что далеко не все характеристики паттернов

1 No smoking (англ) — не курить — Прим перев

27

1. Предметы и изображения

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


R. L Gregory THE INTELLIGENT EYE
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации