Овчинников Всеволод Ветка сакуры. Культура Японии - файл n1.docx

приобрести
Овчинников Всеволод Ветка сакуры. Культура Японии
скачать (542.3 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.docx543kb.26.08.2012 14:38скачать

n1.docx

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


Всеволод Овчинников. Ветка сакуры


---------------------------------------------------------------

Овчинников Всеволод Владимирович

ВЕТКА САКУРЫ. М. "Молодая гвардия", 1971

224 стр., с илл.

32И

OCR: Интернет-газета "Культура и литература Японии" http://jl.by.ru Ў http://jl.by.ru

---------------------------------------------------------------

ИХ ВКУСЫ

Страницы из дневника

За тонкой раздвижной перегородкой послышались шаги. Мягко ступая босыми

ногами по циновкам, в соседнюю комнату вошли несколько человек, судя по

голосам -- женщины. Рассаживаясь, они долго препирались из-за мест, уступая

друг другу самое почетное; потом на минуту умолкли, пока служанка, звякая

бутылками, откупоривала пиво и расставляла на столике закуски; и вновь

заговорили все сразу, перебивая одна другую.

Речь шла о разделке рыбы, о заработках на промысле, о кознях приемщика,

на которого им, вдовам, трудно найти управу.

Я лежал за бумажной стеной, жадно вслушиваясь в каждое слово. Ведь

именно желание окунуться в жизнь японского захолустья занесло меня в этот

поселок на дальней оконечности острова Сикоку. Завтра перед рассветом,

что-то около трех утра, предстояло выйти с рыбаками на лов. Я затеял все это

в надежде, что удастся пожить пару дней в рыбацкой семье. Но оказалось, что

даже в такой глуши есть постоялый двор. Меня оставили в комнате одного и

велели улечься пораньше, дабы не проспать.

Да разве заснешь при таком соседстве! Я ворочался на тюфяке, напрягал

слух, но смысл беседы в соседней комнате то и дело ускользал от меня. Никто

в моем присутствии не стал бы говорить о жизни с такой откровенностью, как

эти женщины с промысла, собравшиеся отметить день получки. Но, пожалуй,

именно в тот вечер я осознал, какой непроницаемой стеной еще скрыт от меня

внутренний мир японцев. Много ли толку было понимать их язык -- вернее,

слова и фразы, если при этом я с горечью чувствовал, что сам строй их мыслей

мне непостижим, что их душа для меня пока еще потемки.

Была, правда, минута, когда все вдруг стало понятным и близким, когда

охмелевшие женские голоса стройно подхватили знакомую мелодию:
...И пока за туманами

Видеть мог паренек,

На окошке на девичьем

Все горел огонек...
Как дошла до них эта песня? То ли их мужья привезли ее из сибирского

плена, прежде чем свирепый шторм порешил рыбацкие судьбы? То ли эти женщины

овдовели еще с войны и от других услышали эту песню об одиночестве, ожидании

и надежде, до краев наполнив ее своей неутолимой тоской?

Снова звякали за перегородкой пивные бутылки; то утихала, то оживлялась

беседа. Но я уже безнадежно потерял ее нить и думал о своем.

Конечно, вдовы -- везде вдовы. Но люди здесь не только иначе говорят;

они по-иному чувствуют, у них свой подход к жизни, иные формы выражения

забот и радостей.

Смогу ли я когда-нибудь разобраться во всем этом?

Еще в детстве читал, что вечерний Париж пахнет кофе, бензином, духами.

А попробуй-ка описать, чем пахнет по вечерам бойкая улица японского города!

На углу переулка, сплошь светящегося неоновыми рекламами питейных

заведений, примостилась старуха с жаровней. На углях разложены раструбом

вверх витые морские раковины, в которых булькает что-то серое. Рядом с

плоской вяленой каракатицей и еще какой-то пахучей морской снедью пекутся в

золе неправдоподобно обыденные куриные яйца.

В двух шагах -- знакомая еще по Пекину машина, которая перемешивает

каштаны в раскаленном песке.

А вот напоминающий о пионерских кострах запах печеной картошки. Он

исходит от сложного сооружения, похожего на боевую колесницу. Там тоже

жаровня с углями, а над ней, как туши на крюках, развешаны длинные клубни

батата. Выбирай и любуйся, как при тебе их будут печь.

Из кабаре "Звездная пыль" выпорхнула женская фигура. Примостившись на

краешке какого-то ящика, чтобы не измять серебристого газового платья с

немыслимым вырезом на груди и спине, девушка, по-детски жмурясь от

удовольствия, торопливо ест дымящуюся картофелину. А старуха торговка тем

временем заботливо прикрывает чем-то ее оголенные плечи -- то ли от

вечернего холода, то ли от взоров прохожих.

Был сегодня на фестивале популярных ансамблей и вынес оттуда

незабываемое впечатление о том, что видел и слышал -- не столько на сцене,

сколько в зале.

Создатели самых модных, самых ходовых пластинок состязаются здесь в

каком-то немыслимом темпе. Солистка еще только берет финальную ноту, еще не

видно конца неистовствам ударника, как движущийся пол уже уносит

оркестрантов за кулисы и тут же выталкивает следующий ансамбль, который

также играет вовсю, но уже что-то свое.

Новоиспеченные кумиры года сменяют друг друга с калейдоскопической

быстротой. Ни секунды передышки от барабанной дроби и аккордов электрогитар.

Но шумовые каскады, низвергающиеся со сцены, ничто в сравнении со

взрывами неистовства, от которых ежеминутно сотрясается зал. Никогда не

думал, что можно с таким исступлением визжать и топать ногами на протяжении

двух часов подряд.

Неужели это те самые японские девушки, которые слывут образцом

грациозности и сдержанности, безукоризненного контроля над проявлением своих

чувств?

Вот толпа совершенно обезумевших поклонниц кидается к сцене,

расталкивая друг друга. Десятки рук с подарками тянутся к длинноволосому

идолу. Какая-то девица протиснулась вперед с гирляндой цветов, но никак не

может дотянуться до певца. Тот великодушно делает шаг к самому краю рампы и

слегка нагибается.

Но в тот самый момент, когда поклоннице наконец удается набросить цветы

ему на шею, в гирлянду впиваются десятки рук. Заарканенный кумир теряет

равновесие и падает прямо на толпу своих визжащих поклонниц, которые, словно

стая хищных рыб, начинают буквально рвать его на части, чтобы заполучить

хоть какой-нибудь сувенир.

Досыта насмотревшись подобных сцен, я пополнил перечень необъяснимых

парадоксов Японии еще одним

пунктом.

Казалось бы, столь падкая на крайности западной моды нынешняя японская

молодежь уже полностью отошла от нравов и обычаев старшего поколения.

И тем не менее, когда приходит пора свадьбы, каждая из этих исступленно

визжащих, растрепанных девиц вновь превращается в образец кротости, смирения

и покорности. Став невестой, она как бы вновь присягает законам предков.

Проявляется это не только в том, что вопреки какой бы то ни было моде ее

наряд и прическа будут такими же, как у красавиц, которых когда-то изображал

на своих гравюрах Утамаро {Японский художник (1753--1806 гг.),

прославившийся как создатель цветных гравюр на дереве}.

Куда важнее, что эта верность заветам старины проявляется в покорности

родительской воле. Ведь то самое поколение, за вкусами которого столь

пристально следят и капризам которого своекорыстно потворствуют

производители грампластинок, владельцы телестудий, кинотеатров, домов

моделей; то самое поколение, которое, казалось бы, само выбирает себе

кумиров и низвергает их, -- это поколение доныне продолжает мириться с

отсутствием права выбора в самом важном для человека вопросе -- в вопросе о

том, кто станет его спутником жизни, отцом или матерью его детей.

И как бы ни бросались в глаза ультрасовременные черты в облике японской

молодежи, все же две трети браков в этой стране до сих пор совершаются по

сватовству, то есть по выбору родителей.

Все в Японии: от школьников до престарелых крестьянок -- привыкли

совершать путешествия коллективно, шествуя стройной колонной за флажком

экскурсовода. Исключение составляют только молодожены. Эти держатся

подчеркнуто отчужденно и деловито перелистывают книжечки наподобие зачетных,

откуда надо вырывать талоны на посещение музея, парка или храма, на поезд,

автобус, на гостиницу и так далее. Такими книжечками их снабжает туристское

бюро, чтобы, уплатив вперед за все свадебное путешествие (обычно

трех-пятидневное), можно было больше не думать о деньгах.

Молодоженов сразу отличишь и по штативу для фотоаппарата, который они

всюду таскают с собой, чтобы сниматься вдвоем на фоне

достопримечательностей. И хотя у каждого такого места непременно

сталкиваются несколько новоиспеченных супружеских пар, почему-то никогда не

увидишь, чтобы они делали снимки друг для друга на основах взаимности.

Впрочем, есть у молодоженов еще более характерная примета. Все на них:

от шляпки на невесте до ботинок на женихе -- всегда безукоризненно новое,

пусть даже недорогое, но непременно только что из магазина.

Вместе со мной в вагоне экспресса ехали уже три пары молодоженов, когда

я обратил внимание на четвертую. Большая толпа провожала их на перроне,

видимо, сразу же после свадебной церемонии.

Поезд тронулся. Невеста, статная, необычно высокая для японки, сняла и

аккуратно сложила пальто, прикоснулась рукой к своей пышной прическе и

удобно уселась у окна.

Рядом с нею жених выглядел тщедушным. Багровый после свадебного

пиршества и волнений, он чувствовал себя стесненно: бесцельно шарил по

карманам, вертел головой, то и дело поправлял галстук и, наконец, закурил.

Судя по всему, они вообще впервые оказались наедине друг с другом, и

затянувшееся молчание тяготило обоих. Вот она взглянула на него приветливо,

и он ожил, расцвел и вдруг, словно осененный, полез наверх за дорожной

сумкой. Он извлек оттуда пачку бумажных листков, похожих на дипломы, какие у

нас дают победителям спортивных состязаний, или на облигации: красные,

синие, зеленые узоры обрамляли надпись посредине.

Перебирая эту пачку, молодой супруг принялся что-то с жаром объяснять

своей спутнице. Его скованность как рукой сняло -- ошалелое выражение

исчезло, лицо стало осмысленным, даже, пожалуй, влюбленным, когда, достав

золотое перо, он принялся вписывать по нескольку слов в каждую из бумаг.

Полюбовавшись листком, он передавал его жене, брался за другой и снова

что-то объяснял и надписывал. А она, украдкой следя за его движениями, лишь

негромко смеялась, прикрываясь тыльной стороной руки, и опускала глаза.

Так все бумаги до одной перешли в руки молодой женщины. А он заложил

ногу за ногу и снова закурил, но уже не нервно, а удовлетворенно и,

откинувшись на спинку кресла, наблюдал за своей соседкой.

Наблюдал и я: что же будет дальше? Скорее всего это акции, полученные

ими в приданое. Тогда она их посмотрит и вернет.

Женщина, видимо, тоже была в нерешительности. Несколько раз она

обмахнулась пачкой, как веером, но потом это показалось ей, наверное,

непочтительным, и она стала молча перелистывать их.

Он протянул руку -- нет, не затем, чтобы взять листки, а лишь для того,

чтобы разыскать среди них один и чем-то особенно выделить его, а затем

опять, теперь уже демонстративно, протянул женщине всю пачку.

Она постучала ими по коленям, выравнивая листы, а потом задумчиво

сложила стопку вдвое. Я слышал, как щелкнул замок ее большой черной сумки.

Через несколько минут муж уже дремал, как и все молодожены в этом

поезде. Голова его четко вырисовывалась на белом чехле кресла чуть повыше

плеча спутницы. Ее глаза были открыты и смотрели вдаль. Случайно поймав в

оконном стекле свое отражение, она улыбнулась ему и инстинктивно поправила

волосы.

Тишину токийского переулка, где я живу, по утрам первыми нарушают

велосипедисты. Вот остановился молочник -- слышно, как брякают бутылки у

него на багажнике. Через несколько минут опять кто-то затормозил. Потом еще

и еще. Велосипеды у всех старые, дребезжат отчаянно. Пока прислушивался,

насчитал семь человек. Ну хорошо, разносчик привез молоко, почтальон --

газеты. Кто же остальные?

Однажды надо было в шесть утра ехать на вокзал. Решил захватить с собой

газеты. Вышел к почтовому ящику -- он еще пуст. Но как раз тут из-за угла

лихо вырулил велосипедист, затормозил и протянул мне "Иомиури".

-- А где же остальные газеты? -- удивился я. -- Мы ведь выписываем еще

и "Асахи", и "Майнити", и "Санкей".

-- Не беспокойтесь, они сейчас подъедут, -- улыбнулся паренек. -- Ведь

мы все начинаем развозить газеты в одно время. Раньше нельзя -- соглашение!

И действительно, в переулке вскоре появилась вереница велосипедистов,

каждый из них бросил в мой почтовый ящик по одной газете.

Мне еще раньше было известно, что газету ЦК КПЯ -- "Акахату" доставляют

подписчикам не почтальоны, а активисты местных ячеек. Это было легко понять.

Не всякий читатель коммунистической газеты хочет, чтобы его имя и адрес

сразу же стали достоянием полиции. Но какой смысл коммерческой прессе --

всем этим "Асахи", "Майнити", "Иомиури" отказываться от услуг почты и

дублировать друг друга? Ради чего каждая из этих газет предпочитает иметь

свою собственную систему распространения?

-- Волей-неволей приходится повсюду содержать свои конторы, чтобы

соперничающие газеты не перехватили подписчиков, -- ответили мне.

Итак, конкуренция. Вот, казалось бы, универсальный ключ к разгадке

необъяснимых явлений японской буржуазной прессы. Но так ли это? Достаточно

лишь несколько раз побывать в Токио на пресс-конференциях для японских

журналистов, чтобы столкнуться с еще одним парадоксом.

Хотя в зале видишь представителей самых различных органов печати,

радио, телевидения, вопросы всегда задает кто-то один. Остальные лишь

слушают и записывают. Там, где представителям соперничающих редакций,

казалось бы, самое время состязаться в находчивости, оригинальности,

настырности, многоликая пресса неожиданно отказывается от конкуренции и

предпочитает вести диалог как бы от имени одного лица.

Вопросы согласовываются заранее и сообща принимается решение, кто будет

задавать их от имени всех. В Японии существует система пресс-клубов, в

соответствии с которой всякое государственное учреждение, политическая

партия или общественная организация обязана делать официальные заявления

лишь всей прессе в целом, чтобы такого рода новость не могла стать

монопольным достоянием какого-то одного органа печати.

Ведущие газеты, радио- и телевизионные компании имеют своих

представителей и в пресс-клубе при премьер-министре, и в пресс-клубе при

командовании американских военных баз, и в пресс-клубе при Коммунистической

партии Японии. Участие определяется здесь лишь интересом, который

представляет данный источник информации.

Но как же можно выделиться среди соперников, как можно проявить

какое-то своеобразие при таком сознательном обобществлении материала, при

такой стандартизации рациона, которым питаются газеты?

-- Мы рассуждаем так, -- объяснили мне, -- лучше в десяти случаях иметь

то же, что и другие, чем лишь однажды оказаться в чем-то позади всех.

Конечно, система пресс-клубов обезличивает газеты, зато каждая из них

гарантирована, что никогда ничего не прозевает...

Как же совместить подобные рассуждения с понятием конкуренции как

основного закона буржуазной прессы?

Зашел незнакомый человек в комбинезоне и желтой каске строителя, вручил

перевязанную лентой коробку и конверт. В коробке оказался подарочный набор

из трех разноцветных кусков туалетного мыла, в конверте -- письменное

извинение: в связи с заменой водопроводных труб в переулке придется рыть

траншею и беспокоить окрестных жителей треском пневматических отбойных

молотков.

После этого мы с женой опять целый день спорили о японской вежливости,

точнее -- о ее необъяснимой оборотной стороне.

Пылкая влюбленность, с которой смотрит на Японию новичок, неизбежно

омрачается первой размолвкой, как только он сталкивается с изнанкой японской

вежливости. Ничто так не гипнотизирует в Японии на первых порах, как

экзотическая учтивость. В разговорах все поддакивают друг другу, при

встречах отвешивают церемоннейшие поклоны, уместные, казалось бы, лишь в

исторических фильмах да на театральной сцене.

Зрелище это поистине незабываемое. Заметив знакомого, японец считает

долгом прежде всего замереть на месте, даже если дело происходит на середине

улицы и прямо на него движется трамвай. Затем он как бы переламывается в

пояснице, так что ладони его вытянутых рук скользят вниз по коленям, и,

застыв еще на несколько секунд в согбенном положении, осторожно поднимает

вверх одни лишь глаза. Выпрямляться первым невежливо, и кланяющимся

приходится зорко следить друг за другом. Со стороны же сцена эта производит

впечатление, что обоих хватил прострел и они не в силах разогнуться.

Токийские газеты подсчитали, что каждый служащий ежедневно отвешивает

таких официальных поклонов в среднем 36, агент торговой фирмы -- 123,

девушка у эскалатора в универмаге -- 2560.

Но посмотрите вслед японцу, который, только что церемонно раскланявшись

с вами, вновь окунается в уличную толпу. С ним тут же происходит как бы

таинственное превращение. Куда деваются его изысканные манеры,

предупредительность, учтивость! Он прокладывает себе дорогу в людском

потоке, совершенно не обращая ни на кого внимания.

До тех пор пока прохожие на улице или пассажиры в вагоне остаются

незнакомцами, японец считает себя вправе относиться к ним как к

неодушевленным предметам. Садясь в автобус, можно без зазрения совести

отпихнуть от подножки женщину с младенцем за спиной. Можно, пустив в ход

колени и локти, обменяться пинками с соседом. Полагается лишь обоюдно делать

вид, что делаешь это как часть толпы, а не как отдельная личность.

Если вновь окликнуть знакомого, который в толпе вдруг преобразился в

грубияна, еще раз видишь такое же магическое перевоплощение. Он опять

становится улыбающимся, предупредительным, изысканно вежливым... по

отношению к вам.

Японская учтивость ограничивается областью личных отношений и отнюдь не

касается общественного поведения -- для каждого, кто приезжает в Японию,

легче открыть это противоречие, чем докопаться до его корней.
Нужен путеводитель

Нередко чувство разочарования и даже досады окрашивает первые

впечатления о Японии. Приезжему прежде всего кажется, что он опоздал, что он

упустил время, когда еще можно было увидеть подлинное лицо этой страны --

красочное, стилизованное, как театральная декорация.

Даже сознавая, что он едет в третью промышленную державу мира, турист

рассчитывает, что ее новые черты окажутся лишь забавно живописными,

экзотически парадоксальными добавлениями к чертам традиционным; что самые

крупные в мире танкеры, самые маленькие телевизоры и самые быстрые в мире

поезда будут лишь контрастной ретушью на портрете сказочной страны с ее

церемонными поклонами, кукольными женщинами, игрушечными бумажными домиками

и древними храмами среди прихотливо изогнутых сосен.

Вместо этого приезжий видит прежде всего самую неприглядную сторону

современной цивилизации. Кажется, что хаос заводских труб, прокопченных стен

и железнодорожных путей похоронил под собой подлинную, традиционную Японию.

Убедившись, что образ, сложившийся по открыткам и рекламным календарям,

довольно далек от реальности, иностранец вслед за этим задается вопросом:

насколько же в самом деле осовременилась Япония и насколько живуче ее

прошлое? То есть в какой именно пропорции сочетаются в облике страны

сегодняшний день со вчерашним?

Вопрос этот не нов. Сопоставление поразительной восприимчивости к

новому с самобытностью вековых традиций служит лейтмотивом всего, что

пишется о Японии вот уже на протяжении целого столетия.

Поневоле напрашивается мысль, что кажущаяся податливость японской

натуры подобна приемам борьбы дзю-до: уступить натиску, чтобы устоять, то

есть идти на перемены, с тем чтобы оставаться самим собой.

Восприимчивость японцев больше касается форм жизни, чем ее содержания.

Они охотно и легко заимствуют материальную культуру, но в области культуры

духовной им присуща уже не подражательность, а консерватизм, не

восприимчивость, а замкнутость.

Эта "японская Япония", почти не подверженная переменам, присутствует

везде и во всем. Это как бы оборотная сторона медали. Ее олицетворяют

сельская глушь в противовес городу; семейный быт в противовес нравам улицы;

и наконец, она присутствует во внутренней жизни любого японца, сколь бы

современным ни был его облик.

Подобно тому как мода на мини-юбки может с неожиданной силой воскресить

престиж кимоно, эти подспудные силы влияют на вкусы и склонности каждого

поколения, даже каждой отдельной личности. Человек, смолоду выступающий как

ниспровергатель устоев старины, падкий на всяческие новинки зарубежной моды,

после сорока лет, как правило, начинает японизироваться, вновь проявлять

тягу к обычаям и привычкам своих предков.

Вот почему вывести формулу современной Японии через количественное

соотношение сегодняшнего и вчерашнего дня в ее облике практически

невозможно.

Пока живешь в Токио, кажется, что японская зима -- самое сухое и

солнечное время года. Трудно представить себе, что за соседними горами, на

западном побережье выпадают такие глубокие снега, что многие селения

оказываются полностью отрезанными от внешнего мира и им приходится

сбрасывать продовольствие с вертолетов.

Такова Япония во всем. После нескольких лет изучения ее жизни вдруг

обнаруживаешь, что смотрел на горы лишь с одной стороны, в то время как на

их противоположном склоне климат совсем иной.

Японский характер очень гибок, податлив, но вместе с тем стоек, как

бамбук. Вопреки первому впечатлению, что в облике Японии сегодняшний день

полностью заслонил вчерашний, незримое присутствие прошлого сказывается

доныне. Словно камень, лежащий на дне потока, оно не выпирает на

поверхность, но дает о себе знать завихрениями и водоворотами.

Чтобы постигнуть сегодняшний день страны и народа, нужен путеводитель

по японской душе. Иначе не понять, почему ультрасовременная молодежь с ее

нарочитым бунтарством проявляет полную покорность родительской воле в выборе

спутника жизни. Иначе не понять, почему в стране, где пролетариат славится

боевым духом и умеет противопоставить нажиму капитала единый забастовочный

фронт, почему в этой самой стране сменить работу -- явление немногим более

частое, чем сменить жену. Здесь до сих пор принято наниматься на всю жизнь.

Иначе не понять, почему, несмотря на давние традиции общественной

жизни, люди подчас ставят личную преданность выше убеждений, что порождает

неискоренимую семейственность в политическом и деловом мире. Иначе не

понять, почему японцы всячески избегают

прямого соперничества, стремясь прикрыть его видимостью компромисса;

почему сложные и спорные вопросы они предпочитают решать только через

посредников.

Иначе, наконец, не понять, как могут совмещаться в японском характере

совершенно противоположные черты: церемоннейшая учтивость в домашней

обстановке с грубостью на улице; жесткость правил поведения с распущенностью

нравов; непритязательность со склонностью к показному; отзывчивость с

черствостью; скромность с самонадеянностью.

Японский характер можно сравнить с деревцем, над которым долго трудился

садовод, изгибая, подвязывая, подпирая его. Если даже избавить потом такое

деревце от пут и подпорок, дать волю молодым побегам, то под их свободно

разросшейся кроной все равно сохранятся очертания, которые были когда-то

приданы стволу и главным ветвям.

Моральные устои, пусть даже лежащие где-то глубоко от поверхности,--это

алгебра человеческих взаимоотношений. Зная ее формулы, легче решать задачи,

которые ставит современная жизнь.

Японская мораль коренится в эстетике. Нравственные принципы этого

народа тесно связаны с его представлениями о красоте. А культ прекрасного у

японцев, в свою очередь, во многом сходен с религией р берет свое начало из

обожествления природы.

Путеводитель по японской душе должен, стало быть, начинаться с ее

истоков.
Остров Чипингу на востоке, в открытом море; до него от материка тысяча

пятьсот миль. Остров очень велик; жители белы, красивы и учтивы; они

идолопоклонники, независимы, никому не подчиняются. Золота, скажу вам, у них

великое обилие: чрезвычайно много его тут, и не вывозят его отсюда: с

материка ни купцы, да и никто не приходит сюда, оттого-то золота у них, как

я вам говорил, очень много. Жемчугу тут обилие; он розовый и очень красив,

круглый, крупный; дорог он так же, как и белый. Есть у них и Другие

драгоценные камни. Богатый остров, и не перечесть его богатства.

Марко Поло, Путешествия, 1298


x x x

За китайским государством на востоце во окияне море от китайских

рубежей верст с семьсот лежит остров зело велик, именем Иапония. И в том

острове большее богатство, нежели в китайском государстве, обретается, руды

серебряные и золотые и иные сокровища. И хотя обычай их и письмо тожде с

китайским, однакоже они люди свирепии суть и того ради многих езувитов

казнили, которые для проповедования веры приезжали.

Из памятной записки для московского посла в Пекине Николая Сафария,

1675
x x x

Чем ближе знакомятся европейцы с японцами, чем пристальнее

всматриваются в них, в склад и строй японской жизни, тем яснее становится

им, что в лице Японии они имеют дело со страною, проникнутою совершенно

своеобразным, вполне самостоятельным духом, зрелым и глубоко разработанным.

Особенно поражает европейца, что на всем протяжении Японии, с Крайнего

Севера и до Крайнего Юга, он встречает совершенно одинаковую форму семейного

и общественного быта, совершенно одинаковый строй понятий, воззрений,

наклонностей и желаний.

Г. Востоков, Общественный, домашний и религиозный быт Японии. СПб.,

1904
x x x

...Я думаю о старой и новой Японии. Я знаю: то, что создается веками,

не может исчезнуть в десятилетия. Как старое и новое сплелось в

Японии1 -- какими силами? -- Говорят, что сердцем Япония -- в

старом, умом -- в новом. Быть может, ум и сердце японского народа идут рука

об руку. Но, во всяком случае, каковы те силы, которые есть в японской

старине, силы, давшие народу уменье принять все новое!

Я смотрю быт и обычаи японского народа, его этику и эстетику. Быт и

обычаи поистине крепки, как клыки мамонта, -- тысячелетний быт и обычаи, и

сознание, перешедшее уже в бытие. И то, что в Японии все грамотны, и то, как

организована японская воля. И этот тысячелетний быт, создавший свою

особливую мораль, не оказался препятствием для западноевропейской

конституции, заводов, машин и пушек.

Борис Пильняк, Камни и корни. Москва, 1935


x x x

Японцам не повезло, как не повезло героям некоторых посредственных

романов нашей литературы; их изображали только одной краской -- или розовой,

или черной.

Сакура, то есть вишня, которая украшает множество японских вееров,

кимоно и фуросики, цветет действительно розовыми цветами. Я не думаю,

однако, чтобы розовой была жизнь Японии; не верю ни в умилительность

персонажей романов Лоти, ни в страсти "Мадам Баттерфляй". Описывая японцев,

некоторые западные авторы улыбались растроганно и снисходительно; примерно

так держатся с детьми холостые мужчины, желая показать мамашам свою доброту.

Для миллионов западных буржуа Япония была игрушечным миром с гейшами и с

бумажными фонариками, с цаплями и драконами, с ирисами и с веерами, с

хризантемами и с церемониями. Конечно, были на Западе специалисты, хорошо

знавшие искусство Японии, были художники, потрясенные старой японской

живописью, но средний европеец, читатель "Мадам Хризантем", восхищался не

японским гением, а "японщиной" -- стилизацией, доходившей до безвкусицы.

Были и такие западные авторы, которых Япония возмущала. Они не раз

писали, что японцы лишены какой-либо индивидуальности; мелькали стереотипные

определения: "пруссаки Азии", "вечные имитаторы", "муравейник". В книгах

этих авторов Япония была страной самураев, жаждущих рубить и крушить,

страной харакири и пыток, коварства и жестокости, беспрекословного

повиновения и дьявольской хитрости.

Конечно, в тридцатые годы нашего века японские генералы старались

удесятерить штаты шпионов, а полиция не жалела средств на секретных

осведомителей. Но ведь это относится к политической истории страны, а не к

характеру народа. Между тем авторы, рисовавшие Японию черной, уверяли, будто

каждый японец рождается шпионом, нет для него более возвышенного

времяпрепровождения, нежели добровольный сыск. Достаточно вспомнить, как в

добродушной Италии чернорубашечники убивали детей, как в городе четырех

революций картезианцы маршировали под окрик фельдфебелей, как сжигали книги

в стране Гутенберга, чтобы отвести всякие попытки сделать национальный

характер ответственным за злодеяния того или иного режима.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


Всеволод Овчинников. Ветка сакуры
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации