Морозов А.В. Психология влияния - файл n1.doc

приобрести
Морозов А.В. Психология влияния
скачать (3245.5 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc3246kb.23.08.2012 19:26скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
4. Понятие психологически конструктивного влияния

На наш взгляд, психологически конструктивное влияние должно отвечать трем критериям: 1) оно не разрушает лично­сти людей, в нем участвующих, и их отношений; 2) оно психоло­гически корректно (грамотно, безошибочно); 3) оно удовлетво­ряет потребности обеих сторон.

Психологически конструктивное противостояние влиянию также должно отвечать этим трем критериям. В реальности вли­яние и противостояние влиянию — это две стороны единого про­цесса взаимодействия, поэтому правильнее говорить о взаим­ном психологическом влиянии.

Психологически корректной (грамотной, безошибочной) бу­дет такая попытка влияния, в которой: а) учитываются психоло­гические особенности партнера и текущей ситуации; б) приме­няются «правильные» психологические приемы воздействия.

Для того чтобы влияние было признано психологически кон­структивным, должны быть соблюдены все три приведенных выше критерия. Например, очевидно, что психологически безо­шибочным может быть и разрушительное влияние на другого человека. Поэтому понятия психологической конструктивности и психологической корректности (безошибочности) являются перекрещивающимися, но не совпадающими.

Если оказываемое влияние соответствует критериям пси­хологической конструктивности, у его адресата есть два пути: 1) поддаться влиянию; 2) конструктивно противостоять ему кор­ректными психологическими способами.

Традиционно поведение, описываемое формулой «поддаться влиянию», считается в нашей отечественной культуре признаком слабости и незрелости личности. Привычнее сказать «усту­пил дурному влиянию», чем «уступил хорошему влиянию». Дур­ному влиянию «поддаются», а хорошее влияние «оказывают». Между тем опыт участия автора данной статьи в интервьюиро­вании претендентов на посты менеджеров и директоров много­национальных компаний показывает, что одной из важнейших способностей руководителя в современной западной деловой культуре считается его гибкость, умение поддаваться влиянию и изменять свое поведение и свои оценки. Многие вопросы за­падных интервьюеров направлены на выявление именно этой способности: «В каких случаях вас бывает трудно переубе­дить?» или «Каким образом на ваше решение может повлиять подчиненный?»

Умение уступить конструктивному влиянию — признак пре­обладания направленности на задачу над сиюминутным стрем­лением подтвердить свою собственную значимость. В конечном счете успешное выполнение задачи будет в большей степени способствовать подтверждению собственной значимости, чем несгибаемость в споре.

В случае если доводы партнера нас убеждают, мы просто со­глашаемся с ним, не прибегая к методам контраргументации; в случае если его цели и запросы, а также продемонстрирован­ный им уровень компетентности нас удовлетворяют, мы не пре­пятствуем его самопродвижению, а просто принимаем его на работу. Аналогичным образом мы можем согласиться быть за­раженными чужим энтузиазмом или добровольно начать подра­жать профессионалу высокого класса.

И напротив, если оказываемое влияние не соответствует нормам психологической конструктивности, то правомерным будет только один путь — противостоять ему психологически конструктивными способами. Отказ от противодействия озна­чал бы, что адресат согласен, чтобы его личности был нанесен более или менее серьезный урон; противодействие же с помо­щью психологически неконструктивных способов, несомненно, нанесет урон адресату и/или инициатору воздействия и/или их отношениям.

В табл. 1.3 отражена попытка определить степень конструктив­ности разных видов влияния и видов противостояния влиянию.
Таблица 1.3

Классификация видов влияния и противостояния влиянию по признаку психологической конструктивности—неконструктивности

Вид влияния

Характеристика конструктивности-неконструктивности

Конструктив­ные виды контрвлияния

Неконструк­тивные виды контрвлияния

1. Убеж­дение

Конструктивный вид влияния, при условии, что мы ясно и открыто сформулировали партнеру цель нашего воз­действия.

Контраргумен­тация

Игнорирование; Принуждение; Деструктивная критика; Манипуляция

2. Само­продви­жение

Конструктивный вид влияния, при условии, что мы не используем обманных «трюков» и раскрываем свои ис­тинные цели и за­просы

Конструктивная критика; Отказ

Деструктивная критика; Игнорирование

3. Внуше­ние

Спорный вид влияния; внушение — это всег­да проникновение через «черный вход»

Конструктивная критика; Энергетическая мобилизация; Уклонение

Деструктивная критика; Манипуляция; Принуждение; Игнорирование

4. Зара­жение

Спорный вид влияния; никто не может опре­делить, насколько по­лезно адресату зара­жаться именно данным чувством или состоя­нием и именно сейчас

Конструктивная критика; Энергетическая мобилизация; Уклонение

Деструктивная критика; Манипуляция; Принуждение; Игнорирование

5. Про­буждение импульса к подра­жанию

Спорный вид влияния; считается приемлемым в воспитании детей и при передаче мастерст­ва от профессионала высокого класса моло­дому профессионалу

Творчество; Конструктивная критика; Уклонение

Деструктивная критика; Игнорирование

6. Фор­мирова­ние бла­госклон­ности

Спорный вид влияния; лесть, подражание как высшая форма лести и услуга адресату влия­ния могут быть мани­пуляцией

Конструктивная критика; Уклонение; Энергетическая мобилизация

Деструктивная критика; Игнорирование

7. Прось­ба

Спорный вид влияния; в российской культуре считается разруши­тельным для того, кто просит; в американс­кой культуре счита­ется оправданным

Отказ; Уклонение

Деструктивная критика; Игнорирование

8. При­нуждение

Спорный вид влияния; считается конструк­тивным в некоторых педагогических, поли­тических системах и в аварийных ситуациях

Конфронтация

Деструктивная критика; Манипуляция; Ответное принуждение; Игнорирование

9. Де­структив­ная кри­тика

Неконструктивный вид влияния

Психологиче­ская самообо­рона; Уклонение

Ответная деструктивная критика; Манипуляция; Принуждение; Игнорирование

10. Ма­нипуля­ция

Неконструктивный вид влияния

Конструктивная критика; Конфронтация

Встречная манипуляция; Деструктивная критика

Процесс взаимного влияния — это столкновение двух или нескольких воль, сознательно или бессознательно борющихся за уподобление себе, своим планам, замыслам, желаниям, чувствам и действиям других людей, их планов, замыслов, жела­ний, чувств и действий. При этом симметрия уподобления здесь отнюдь необязательна: например, достаточно уподобить чув­ства или действия другого человека нашим замыслам, но при этом вовсе необязательно, чтобы его замыслы совпадали с на­шими. Различные виды принуждения и манипуляции дают мно­жество примеров подобного рода. Особенность психологически конструктивного влияния — в том, что уподобление партнеров друг другу происходит с их взаимного согласия.
5. «Технические» средства влияния и противостояния влиянию

В данной статье мы сможем рассмотреть лишь некоторые психологические средства влияния. Это средства убеждения, контраргументации и конфронтации. Методы самообороны (конструктивной психологической самозащиты) описаны ранее (Сидоренко Е. В., 1995, с. 94-101).

а) «Техника» убеждения и контраргументации

Для того чтобы убеждение было по-настоящему конструк­тивным, оно должно отвечать некоторым условиям.

Во-первых, цель убеждения должна быть отчетливо осозна­на самим инициатором влияния и открыто сформулирована ад­ресату, например: «Мне хотелось бы доказать вам преимуще­ства метода усиления полномочий подчиненных» или «Позволь мне доказать тебе, что этого человека нецелесообразно прини­мать к нам на работу». В тех случаях, когда мы начинаем аргу­ментацию, не осознав своей собственной цели и/или не сооб­щив ее адресату, он может воспринять наше воздействие как манипулятивное.

Во-вторых, прежде чем предпринимать попытку убеждения, необходимо заручиться согласием адресата нас выслушать. На­пример, если на наш вопрос: «Согласен ли ты выслушать мои аргументы?» — он отвечает: «Давай через час, ладно? А то у меня сейчас голова другим занята», то дальнейшее продолже­ние аргументации непосредственно в этот момент будет воспри­нято им как принуждение. В то же время ответ «потом», если он повторяется систематически, может свидетельствовать о по­пытках игнорирования. В этом случае необходимо сначала про­тивостоять игнорированию, а затем, в случае успеха, перехо­дить к убеждению. Проблема состоит в том, что убеждение яв­ляется конструктивным способом влияния, но энергетически не всегда достаточно мощным. Оно требует «эмоционального шти­ля» и душевной ясности. Для этого зачастую требуется большая предварительная работа. Важный момент переключения здесь — концентрация не столько на логике построения собственного до­казательства, сколько на психологии взаимодействия с адреса­том. Невозможно быть убедительным вообще, объективно. Мож­но быть убедительным для кого-то конкретно. Убедительность — это то, что возникает в процессе взаимодействия.

К наиболее эффективным можно отнести три техники аргу­ментации:

1)предъявление аргументов; 2)развертывание аргументации; 3) метод положительных ответов.

Их описание можно найти в уже опубликованной работе (Дерманова И. Б., Сидоренко Е. В., 1996, с. 31-41).

Контраргументация также требует «эмоционального шти­ля». Если партнер слишком разгорячился в процессе предъяв­ления собственных аргументов, его адресату рекомендуется вначале заручиться согласием себя выслушать. Начинать кон­траргументацию, не заручившись таким согласием, бессмыс­ленно. Услышать контраргументы можно только добровольно. Если мы заставляем их выслушать, это уже не контраргумен­тация, а принуждение, и эффект у него будет соответствующий. Логически безошибочная контраргументация может быть психологически ошибочной и поэтому неэффективность. Главная возможная ее ошибка — чрезмерная убедительность. Если доказательство оспаривающего очевидно, это свидетельствует о том, что наше мнение было ошибочным или ничего не стоило. Необходимость признания ошибки или несостоятельности сво­их рассуждений оскорбляет во многих людях чувство собствен­ной значимости и приводит к актуализации потребностей вни­мания, власти и мщения. Результатом может явиться измене­ние предмета обсуждения, переключение на деструктивную критику, бесконечное затягивание дискуссии и т. д.

Психологически грамотная контраргументация должна на­чинаться с согласия с оппонентом в чем-то, а затем продолжать­ся в форме приглашения к обсуждению наших сомнений. Предъявление новых аргументов также должно нести в себе элемент колебания и сомнения. Например: «Я согласен с тобой в том, что на Западе сейчас очень распространена идея "плос­кой структуры" организации, когда и подчиненные, и начальни­ки находятся почти на одном уровне по их возможностям вли­ять на стратегию фирмы... Правда, я иногда думаю, в какой сте­пени это согласуется с нашими традициями? А может быть, можно и не учитывать традиции? Как ты думаешь, может, это традиционное разделение на начальников и подчиненных у нас само развеется?»

Главная цель контраргументации — найти решение пробле­мы, а вовсе не переубедить оппонента. Поэтому показателем ее эффективности будет найденное решение, а не ощущение соб­ственной силы и значимости. Даже если найденное решение — это то решение, которое было изначально нами выработано, пси­хологически корректней построить обсуждение таким образом, чтобы оппонент чувствовал себя не убежденным, а дошедшим до этого решения практически самостоятельно.

Наиболее эффективны три техники контраргументации:

1) «перелицовка» аргументов партнера;

2) расчленение аргументов партнера;

3) встречное развертывание аргументации.

Их описание также можно найти в уже опубликованной ра­боте (Дерманова И. Б., Сидоренко Е. В., 1996, с. 31-41).

б) «Техника» конфронтации

Конфронтация — это позиционная война. Первоначально конфронтация была описана Клодом Стейнером как противопо­ставление собственного силового маневра силовой игре парт­нера с целью заставить его считаться с нами, перестать нас иг­норировать (Steiner S. М., 1974). Этот способ является оправ­данным в тех случаях, когда инициатор влияния использует такие неконструктивные способы воздействия, как манипуля­ция, деструктивная критика, игнорирование или принуждение. Это сильное средство, и если адресат воздействия решается его использовать, он должен быть последовательным и идти до конца. Конфронтация может быть эффективной, только если реа­лизована каждая из необходимых ее фаз.

Первая фаза конфронтации — это Я-послание о чувствах, которые вызывает данное поведение инициатора воздействий.

Допустим, манипулятор (мужчина) специально нарушил психологическую дистанцию между собой и адресатом своих воздействий (девушкой), чтобы та испытала чувство неудобства и скорее согласилась выполнить его просьбу. Он придвигает свой стул вплотную к ее стулу и, приобнимая ее за плечи, гово­рит: «Дай мне, пожалуйста, это руководство, мне оно сегодня просто необходимо». Девушка-адресат отвечает ему -посланием: «Когда ко мне подсаживаются так близко, я чувствую трево­гу и неудобство». Если манипулятор принимает Я-послание ад­ресата, приносит свои извинения и отсаживается, цель достиг­нута и конфронтация завершена. Только в том случае, если он этого не делает или, сделав, затем вновь повторяет попытки ог­раничить психологическое пространство адресата, необходимо перейти ко второй фазе.

Вторая фаза конфронтации — усиление Я-послания.

В данном примере девушка-адресат сделала это так: «Когда я говорю, что у меня возникают тревога и неудобство, а на это никак не реагируют, то я начинаю испытывать тоску, огорчение. Обиду, наконец. Мне плохо, понимаешь?» Если инициатор воз­действия принимает это Я-послание и прекращает свои пополз­новения на ограничение психологического пространства, конф­ронтация может считаться успешно завершенной. Только в том случае, если он этого не делает, адресату необходимо перейти к следующей фазе.

Третья фаза конфронтации — выражение пожелания или просьбы.

Например: «Я прошу тебя сидеть приблизительно вот на та­ком расстоянии от меня, не ближе. И еще я прошу не хлопать меня по руке и вообще ко мне не прикасаться». Если просьба не выполняется, необходимо перейти к четвертой фазе.

Четвертая фаза конфронтации — назначение санкций.

Пример: «Если ты еще раз похлопаешь меня по руке или ся­дешь ближе, чем мне это удобно, я, во-первых, немедленно уйду, а во-вторых, всякий раз буду отходить, как только ты ко мне по­дойдешь. Перестану с тобой общаться, и все». Мы видим, что санкция — это угроза, а угроза является атрибутом принужде­ния. Если конфронтация дошла до этой фазы, необходимо при­знаться себе, что мы принуждаем манипулятора совершить вы­бор: либо подчиниться нашим требованиям, либо отказаться от возможности взаимодействовать с нами. Манипулятор может противостоять принуждению в форме ответной конфронтации. Мы можем пойти на переговоры и обсудить его требования. Толь­ко в том случае, если он продолжает свои действия или нам не удалось добиться соглашения, необходимо перейти к пятой фазе.

Пятая фаза конфронтации — реализация санкций. Адресат воздействия должен отказаться от всякого взаимодействия с ини­циатором. Порвать отношения с ним, если нет другого выхода.

Мы видим, что конфронтация — метод, требующий решимо­сти идти до конца в утверждении своей психологической свобо­ды, своего права противостоять чужому влиянию.

Проблема влияния нуждается в глубоком и всестороннем исследовании. Нами пока сделаны лишь первые шаги на этом трудном и захватывающем пути. Практическое значение ис­следований в этом направлении диктуется тем, что современ­ный человек по-настоящему страдает от неумения противосто­ять чужому влиянию психологически корректными способами. Проблема имеет важнейшее теоретическое значение, посколь­ку влияние может рассматриваться как атрибут личности, как ее обязательная характеристика, проявляющаяся в любом межличностном взаимодействии.

Г.~М. Андреева

ОБЩЕНИЕ И МЕЖЛИЧНОСТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ2
Место и природа межличностных отношений

Теперь принципиально важно уяснить себе место этих меж­личностных отношений в реальной системе жизнедеятельности людей.

В социально-психологической литературе высказываются различные точки зрения на вопрос о том, где «расположены» межличностные отношения, прежде всего относительно систе­мы общественных отношений. Иногда их рассматривают в од­ном ряду с общественными отношениями, в основании их, или, напротив, на самом верхнем уровне (Кузьмин Е. С. Основы социальной психологии. Л., ЛГУ, 1967. С. 146), в других случа­ях — как отражение в сознании общественных отношений (Пла­тонов К. К. О системе психологии. М., 1974. С. 30) и т. д. Нам представляется (и это подтверждается многочисленными иссле­дованиями), что природа межличностных отношений может быть правильно понята, если их не ставить в один ряд с обще­ственными отношениями, а увидеть в них особый ряд отноше­ний, возникающий внутри каждого вида общественных отноше­ний, не вне их (будь то «ниже», «выше», «сбоку» или как-либо еще). Схематически это можно представить как сечение особой плоскостью системы общественных отношений: то, что обнару­живается в этом «сечении» экономических, социальных, поли­тических и иных разновидностей общественных отношений, и есть межличностные отношения (рис. 1.1).



При таком понимании становится ясным, почему межличност­ные отношения как бы «опосредствуют» воздействие на лич­ность более широкого социального целого. В конечном счете межличностные отношения обусловлены объективными обще­ственными отношениями, но именно в конечном счете. Прак­тически оба ряда отношений даны вместе, и недооценка второго ряда препятствует подлинно глубокому анализу отношений и первого ряда.

Существование межличностных отношений внутри различ­ных форм общественных отношений есть как бы реализация без­личных отношений в деятельности конкретных личностей, в актах их общения и взаимодействия.

Вместе с тем в ходе этой реализации отношения между людь­ми (в том числе общественные) вновь воспроизводятся. Иными словами, это означает, что в объективной ткани общественных отношений присутствуют моменты, исходящие из сознательной воли и особых целей индивидов. Именно здесь и сталкиваются непосредственно социальное и психологическое. Поэтому для социальной психологии постановка этой проблемы имеет пер­востепенное значение.

Предложенная структура отношений порождает важнейшее следствие. Для каждого участника межличностных отношений эти отношения могут представляться единственной реально­стью вообще каких бы то ни было отношений. Хотя в действи­тельности содержанием межличностных отношений в конечном счете является тот или иной вид общественных отношений, т. е. определенная социальная деятельность, но содержание и тем более их сущность остаются в большой мере скрытыми. Несмот­ря на то что в процессе межличностных, а значит, и обществен­ных отношений люди обмениваются мыслями, сознают свои от­ношения, это осознание часто не идет далее знания того, что люди вступили в межличностные отношения.

Отдельные моменты общественных отношений представля­ются их участникам лишь как их межличностные взаимоотно­шения: кто-то воспринимается как «злой преподаватель», как «хитрый торговец» и т. д. На уровне обыденного сознания, без специального теоретического анализа дело обстоит именно та­ким образом. Поэтому и мотивы поведения часто объясняются этой, данной на поверхности, картиной отношений, а вовсе не действительными объективными отношениями, стоящими за этой картиной. Все усложняется еще и тем, что межличност­ные отношения есть действительная реальность общественных отношений: вне их нет где-то «чистых» общественных отноше­ний. Поэтому практически во всех групповых действиях участ­ники их выступают как бы в двух качествах: как исполнители безличной социальной роли и как неповторимые человеческие личности. Это дает основание ввести понятие «межличностная роль» как фиксацию положения человека не в системе обще­ственных отношений, а в системе лишь групповых связей, при­чем не на основе его объективного места в этой системе, а на основе индивидуальных психологических особенностей лично­сти. Примеры таких межличностных ролей хорошо известны из обыденной жизни: про отдельных людей в группе говорят, что он «рубаха-парень», «свой в доску», «козел отпущения» и т. д. Обнаружение личностных черт в стиле исполнения социальной роли вызывает в других членах группы ответные реакции, и, та­ким образом, в группе возникает целая система межличностных отношений (Шибутани, 1968).

Природа межличностных отношений существенно отличается от природы общественных отношений: их важнейшая специфи­ческая черта — эмоциональная основа. Поэтому межличностные отношения можно рассматривать как фактор психологиче­ского «климата» группы. Эмоциональная основа межличност­ных отношений означает, что они возникают и складываются на основе определенных чувств, рождающихся у людей по от­ношению друг к другу. В отечественной школе психологии раз­личаются три вида, или уровня эмоциональных проявлений лич­ности: аффекты, эмоции и чувства. Эмоциональная основа межличностных отношений включает все виды этих эмоцио­нальных проявлений.

Однако в социальной психологии обычно характеризуется именно третий компонент этой схемы — чувства, причем тер­мин употребляется не в самом строгом смысле. Естественно, что «набор» этих чувств безграничен. Однако все их можно све­сти в две большие группы:

1) конъюнктивные — сюда относятся разного рода сближа­ющие людей, объединяющие их чувства. В каждом случае тако-

го отношения другая сторона выступает как желаемый объект, по отношению к которому демонстрируется готовность к со­трудничеству, к совместным действиям и т. д.;

2) дизъюнктивные чувства — сюда относятся разъединя­ющие людей чувства, когда другая сторона выступает как не­приемлемая, может быть, даже как фрустрирующий объект, по отношению к которому не возникает желания к сотрудничеству и т. д. Интенсивность того и другого рода чувств может быть весьма различной. Конкретный уровень их развития, естествен­но, не может быть безразличным для деятельности групп.

Вместе с тем анализ лишь этих межличностных отношений не может считаться достаточным для характеристики группы: практически отношения между людьми не складываются лишь на основе непосредственных эмоциональных контактов. Сама деятельность задает и другой ряд отношений, опосредованных ею. Поэтому-то и является чрезвычайно важной и трудной зада­чей социальной психологии одновременный анализ двух рядов отношений в группе: как межличностных, так и опосредованных совместной деятельностью, т. е., в конечном счете, стоящих за ними общественных отношений.
Общение в системе межличностных и общественных отношений

Анализ связи общественных и межличностных отношений позволяет расставить правильные акценты в вопросе о месте общения во всей сложной системе связей человека с внешним миром. Однако прежде необходимо сказать несколько слов о проблеме общения в целом. Решение этой проблемы является весьма специфичным в рамках отечественной социальной пси­хологии. Сам термин «общение» не имеет точного аналога в тра­диционной социальной психологии не только потому, что не вполне эквивалентен обычно употребляемому английскому тер­мину «коммуникация», но и потому, что содержание его может быть рассмотрено лишь в понятийном словаре особой психоло­гической теории, а именно теории деятельности. Конечно, в структуре общения, которая будет рассмотрена ниже, могут быть выделены такие его стороны, которые описаны или иссле­дованы в других системах социально-психологического знания.

Однако суть проблемы, как она ставится в отечественной соци­альной психологии, принципиально отлична.

Оба ряда отношений человека — и общественные, и межлич­ностные, — раскрываются, реализуются именно в общении. Та­ким образом, корни общения — в самой материальной жизнеде­ятельности индивидов. Общение же и есть реализация всей си­стемы отношений человека. «В нормальных обстоятельствах отношения человека к окружающему его предметному миру все­гда опосредованы его отношением к людям, к обществу» (Леон­тьев А. А. Общение как объект психологического исследо­вания/Методологические проблемы социальной психологии, 1975. С. 289), т. е. включены в общение. Здесь особенно важно подчеркнуть ту мысль, что в реальном общении даны не только межличностные отношения людей, т. е. выявляются не только их эмоциональные привязанности, неприязнь и прочее, но в ткань общения воплощаются и общественные, т. е. безличные по своей природе отношения. Многообразные отношения чело­века не охватываются только межличностным контактом: поло­жение человека за узкими рамками межличностных связей,,в более широкой социальной системе, где его место определяется не ожиданиями взаимодействующих с ним индивидов, также требует определенного построения системы его связей, а этот процесс может быть реализован тоже только в общении. Вне об­щения просто немыслимо человеческое общество. Общение вы­ступает в нем как способ цементирования индивидов и вместе с тем как способ развития самих этих индивидов. Именно отсюда и вытекает существование общения одновременно и как реаль­ности общественных отношений, и как реальности межличност­ных отношений. По-видимому, это и дало возможность Сент-Экзюпери нарисовать поэтический образ общения как «един­ственной роскоши, которая есть у человека».

Естественно, что каждый ряд отношений реализуется в спе­цифических формах общения. Общение как реализация меж­личностных отношений — процесс, более изученный в социаль­ной психологии, в то время как общение между группами ско­рее исследуется в социологии. Общение, в том числе в системе межличностных отношений, вынуждено совместной жизнедея­тельностью людей, поэтому оно необходимо осуществляется при самых разнообразных межличностных отношениях, т. е. дано и в случае положительного, и в случае отрицательного от­ношения одного человека к другому. Тип межличностных отно­шений не безразличен к тому, как будет построено общение, но оно существует в специфических формах, даже когда отноше­ния крайне обострены. То же относится и к характеристике об­щения на макроуровне как реализации общественных отноше­ний. И в этом случае, общаются ли между собой группы или индивиды как представители социальных групп, акт общения неизбежно должен состояться, вынужден состояться, даже если группы антагонистичны. Такое двойственное понимание общения — в широком и узком смысле слова — вытекает из са­мой логики понимания связи межличностных и общественных отношений. В данном случае уместно апеллировать к идее Мар­кса о том, что общение — безусловный спутник человеческой истории (в этом смысле можно говорить о значении общения в «филогенезе» общества) и вместе с тем безусловный спутник в повседневной деятельности, в повседневных контактах людей (см. А. А. Леонтьев. Психология общения. Тарту, 1973). В пер­вом плане можно проследить историческое изменение форм об­щения, т. е. изменение их по мере развития общества вместе с развитием экономических, социальных и прочих общественных отношений. Здесь решается труднейший методологический воп­рос: каким образом в системе безличных отношений фигуриру­ет процесс, по своей природе требующий участия личностей? Выступая представителем некоторой социальной группы, чело­век общается с другим представителем другой социальной груп­пы и одновременно реализует два рода отношений: и безличные, и личностные. Крестьянин, продавая товар на рынке, получает за него определенную сумму денег, и деньги здесь выступают важнейшим средством общения в системе общественных отно­шений. Вместе с тем этот же крестьянин торгуется с покупате­лем и тем самым «личностно» общается с ним, причем сред­ством этого общения выступает человеческая речь. На поверх­ности явлений дана форма непосредственного общения — коммуникация, но за ней стоит общение, вынуждаемое самой системой общественных отношений, в данном случае отноше­ниями товарного производства. При социально-психологическом анализе можно абстрагироваться от «второго плана», но в реальной жизни этот «второй, план» общения всегда присутству­ет. Хотя сам по себе он и является предметом исследования главным образом социологии, и в социально-психологическом подходе он также должен быть принят в соображение.
Единство общения и деятельности

Однако при любом подходе принципиальным является вопрос о связи общения с деятельностью. В ряде психологических кон­цепций существует тенденция к противопоставлению общения и деятельности. Так, например, к такой постановке проблемы в конечном счете пришел Э. Дюркгейм, когда, полемизируя с Г. Тардом, он обращал особое внимание не на динамику общественных явлений, а на их статику. Общество выглядело у него не как динамическая система действующих групп и индивидов, но как совокупность находящихся в статике форм общения. Фактор общения в детерминации поведения был подчеркнут, но при этом была недооценена роль преобразовательной деятельности: сам обще­ственный процесс сводился к процессу духовного речевого обще­ния. Это дало основание А. Н. Леонтьеву заметить, что при та­ком подходе индивид предстает скорее «как общающееся, чем практически действующее общественное существо» (Леонть­ев А. Н. Проблемы развития психики. М., 1972. С. 271).

В противовес этому в отечественной психологии принимается идея единства общения и деятельности. Такой вывод логи­чески вытекает из понимания общения как реальности челове­ческих отношений, предполагающего, что любые формы обще­ния включены в специфические формы совместной деятельно­сти: люди не просто общаются в процессе выполнения ими различных функций, но они всегда общаются в некоторой дея­тельности, «по поводу» нее. Таким образом, общается всегда де­ятельный человек: его деятельность неизбежно пересекается с деятельностью других людей. Но именно это пересечение дея-тельностей и создает определенные отношения деятельного человека не только к предмету своей деятельности, но и к дру­гим людям. Именно общение формирует общность индивидов, выполняющих совместную деятельность. Таким образом, факт связи общения с деятельностью констатируется так или иначе всеми исследователями.

Однако характер этой связи понимается по-разному. Иногда деятельность и общение рассматриваются не как параллельно существующие взаимосвязанные процессы, а как две стороны социального бытия человека, его образа жизни (Ломов Б. Ф. Общение и социальная регуляция поведения индивида/Психо­логические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 130). В других случаях общение понимается как опре­деленная сторона деятельности: оно включено в любую дея­тельность, есть ее элемент, в то время как саму деятельность можно рассматривать как условие общения (А. Н. Леонтьев. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975. С. 289). Наконец, общение можно интерпретировать как особый вид деятельно­сти. Внутри этой точки зрения выделяются две ее разновидно­сти: в одной из них общение понимается как коммуникативная деятельность, или деятельность общения, выступающая само­стоятельно на определенном этапе онтогенеза, например, у до­школьников и особенно в подростковом возрасте (Эльконин, 1991). В другой — общение в общем плане понимается как один из видов деятельности (имеется в виду прежде всего речевая деятельность), и относительно нее отыскиваются все элемен­ты, свойственные деятельности вообще: действия, операции, мотивы и пр. (А. А. Леонтьев. Общение как объект психологи­ческого исследования/Методологические проблемы социаль­ной психологии. М., 1975. С. 122).

Вряд ли очень существенно выяснять достоинства и сравни­тельные недостатки каждой из этих точек зрения: ни одна из них не отрицает самого главного — несомненной связи между деятельностью и общением, все признают недопустимость их отрыва друг от друга при анализе. Тем более что расхождение позиций гораздо более очевидно на уровне теоретического и общеметодологического анализа. Что касается эксперименталь­ной практики, то в ней у всех исследователей гораздо больше общего, чем различного. Этим общим и являются признание факта единства общения и деятельности и попытки зафиксиро­вать это единство.

Выделение предмета общения не должно быть понято вуль­гарно: люди общаются не только по поводу той деятельности, с которой они связаны. Ради выделения двух возможных поводов

общения в литературе разводятся понятия «ролевого» и «лич­ностного» общения. При некоторых обстоятельствах это личностное общение по форме может выглядеть как ролевое, деловое, «предметно-проблемное» (Хараш А. У. К определению задач и методов социальной психологии в свете принципа дея­тельности/Теоретические и методологические проблемы соци­альной психологии. М., 1977. С. 30). Тем самым разведение ро­левого и личностного общения не является абсолютным. В опре­деленных отношениях и ситуациях и то, и другое сопряжено с деятельностью.

Идея «вплетенности» общения в деятельность позволяет также детально рассмотреть вопрос о том, что именно в деятель­ности может конституировать общение. В самом общем виде ответ может быть сформулирован так, что посредством обще­ния деятельность организуется и обогащается. Построение плана совместной деятельности требует от каждого ее участни­ка оптимального понимания ее целей, задач, уяснения специфи­ки ее объекта и даже возможностей каждого из участников. Включение общения в этот процесс позволяет осуществить «со­гласование» или «рассогласование» деятельностей индивиду­альных участников (А. А. Леонтьев. Общение как объект пси­хологического исследования/Методологические проблемы со­циальной психологии. М., 1975. С. 116).

Это согласование деятельностей отдельных участников воз­можно осуществить благодаря такой характеристике общения, как присущая ему функция воздействия, в которой и проявля­ется «обратное влияние общения на деятельность» (Андрее­ва Г. М., Яноушек Я. Взаимосвязь общения и деятельности/ Общение и оптимизация совместной деятельности. М., 1987). Специфику этой функции мы выясним вместе с рассмотрением различных сторон общения. Сейчас же важно подчеркнуть, что деятельность посредством общения не просто организуется, но именно обогащается, в ней возникают новые связи и отноше­ния между людьми.
Структура общения

Учитывая сложность общения, необходимо каким-то обра­зом обозначить его структуру, чтобы затем возможен был анализ каждого элемента. К структуре общения можно подойти по-разному, как и к определению его функций. Мы предлагаем ха­рактеризовать структуру общения путем выделения в нем трех взаимосвязанных сторон: коммуникативной, интерактивной и перцептивной. Структура общения может быть схематично изображена следующим образом (рис. 1.2).



Коммуникативная сторона общения, или коммуникация в узком смысле слова, состоит в обмене информацией между об­щающимися индивидами. Интерактивная сторона заключа­ется в организации взаимодействия между общающимися инди­видами, т. е. в обмене не только знаниями, идеями, но и дейст­виями. Перцептивная сторона общения означает процесс восприятия и познания друг друга партнерами по общению и ус­тановления на этой основе взаимопонимания. Естественно, что все эти термины весьма условны. Иногда в более или менее ана­логичном смысле употребляются и другие. Например, в обще­нии выделяются три функции: информационно-коммуника­тивная, регуляционно-коммуникативная, аффективно-комму­никативная (Ломов Б. Ф. Общение и социальная регуляция поведения индивида/Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 85). Задача заключается в том, чтобы тщательно проанализировать, в том числе на экспе­риментальном уровне, содержание каждой из этих сторон, или функций. Конечно, в реальной действительности каждая из этих сторон не существует изолированно от двух других, и выделе­ние их возможно лишь для анализа, в частности, для построе-

ния системы экспериментальных исследований. Все обозначен­ные здесь стороны общения выявляются в малых группах, т. е. в условиях непосредственного контакта между людьми. Отдель­но следует рассмотреть вопрос о средствах и механизмах воз­действия людей друг на друга и в условиях их совместных мас­совых действий, что должно быть предметом специального ана­лиза, в частности, при изучении психологии больших групп и массовых движений.


Р. М. Блакар

ЯЗЫК КАК ИНСТРУМЕНТ СОЦИАЛЬНОЙ ВЛАСТИ3
Введение

Практически вне зависимости от того, какие именно проявле­ния человеческой природы интересуют исследователя, рано или поздно он обнаружит, что исследует проблемы, связанные с «язы­ком и коммуникацией». И это ничуть не удивительно, поскольку только через коммуникацию, и в основном языковую коммуника­цию, мы можем заявить о себе (Mittelung) и вступить в контакт с другими человеческими существами4. Более того, именно через язык действительность постигается, осознается, а также «насле­дуется» от поколения к поколению (Berger & Luckmann, 1967). В значительной степени мы реально живем и действуем внутри «мира языка». Эрнст Кассирер (Cassirer, 1944) удачно выразил это, обозначив человека как «знаковое существо».

Осознав это, перестаешь удивляться, что столь много людей занимались исследованием языка и его функционирования Па­радокс скорее в том, что традиционно сравнительно небольшое число академических дисциплин, в основном различные фило­софские и лингвистические направления почти монопольно за­нимались исследованием языка Однако в последнее время дру­гие науки, такие как биология и математика, а особенно со­циальные науки и среди них в первую очередь психология, включили язык в число полноправных объектов изучения. Эти нововведения находят отражение в таких названиях, как «пси­холингвистика» и «социолингвистика». Весьма убедительным свидетельством в пользу надежности позиций, уже завоеванных психологией, служит тот факт, что один из ведущих лингвистов нашего времени Н Хомский считает лингвистику разделом когнитивной психологии (Chomsky, 1968).

Когда исследователь, работающий в области социальных наук, обращается к языку, он, естественно, бывает настроен весьма критически по отношению к различным аспектам основ­ных подходов. В частности, он будет настроен против господ­ствующей стратегии исследования, в соответствии с которой язык изучается (а) в вакууме или вне релевантных контек­стов и (б) без принятия явно выраженной коммуникативной направленности (Rommetveit, 1968, 1972, Kleiven, 1970, Blakar, 1973; Blakar& Pommetveit, 1971, 1975) Более того, ис­следователь в области социальных наук начинает задавать воп­росы, которые до этого полностью игнорировались. В первую очередь этот исследователь пытается изучать язык и функцио­нирование языка включенными в социальную матрицу или контекст5. В своей работе, как теоретической, так и практи­ческой, Р Румметвейт и его коллеги пытались создать другое направление, в котором язык и его функционирование изучаются в перспективе коммуникации и как составная часть более об­ширного социального контекста6.

Цель настоящей работы — исследовать язык как составную часть социальной рамки или матрицы. Фактически будет сдела­на попытка проанализировать язык и функционирование языка в составе социальной и политической деятельности или поведе­ния, структурирующих нашу повседневную жизнь и управляю­щих ею. Для этого мы продемонстрируем и обсудим результаты ряда теоретико-эмпирических исследований, которые мы вы­полнили по теме «Язык и использование языка как инструмен­ты социальной власти» (Blakar, 1971-1973).
Некоторые примеры и пояснения понятия власти7

Первый пример. Несколько друзей пьют в компании. На столе бутылка. Ровно половина ее содержимого выпита. Практически одновременно Джон и Питер замечают:

П и т е р. Бутылка наполовину пустая.

Джон. Бутылка наполовину полная.

Оба правы, или, выражаясь иначе, логически, если прав один, то должен быть прав и другой. Что касается внешней, эк­стенсиональной референции, то эти выражения синонимичны. Слушающий получит информацию об «одном и том же состоянии» вне зависимости от того, сообщит ли ее Джон или Питер. Однако имеются серьезные основания считать, что эти два вы­ражения могут совершенно по-разному воздействовать на ситу­ацию. Это становится более очевидным, если их немного рас­пространить:

Питер. Бутылка уже наполовину пустая.

Джон. Бутылка все еще наполовину полная.

Питер с его выбором выражений мог бы привести в уныние самую веселую компанию, тогда как выбор слов, произведенный Джоном, мог бы оживить празднество, даже если бы оно близи­лось к концу.

Второй пример. Два журналиста, А и В, командирова­ны с целью освещать войну во Вьетнаме. Возьмем следующие отрывки из их репортажей: А пишет об «американском участии в делах Вьетнама», а В — об «американской агрессии во Вьетна­ме». Соответственно, А пишет «Вьетконг», а В — «Народная Ос­вободительная Армия».

Очевидно, что у читателей, т. е. получателей информации в данном коммуникативном акте, сформируется совершенно раз­ное понимание событий во Вьетнаме, в зависимости от того, чей репортаж они прочитают. Выражение «американское участие в делах Вьетнама» создает совсем иное впечатление о США и их деятельности во Вьетнаме, чем выражение «американская аг­рессия во Вьетнаме». Аналогично конкурирующие наименова­ния «Вьетконг» и «Народная Освободительная Армия» подразу­мевают совершенно разную характеристику.

Здесь следует добавить, что данная коммуникативная ситуа­ция, очевидно, гораздо сложнее предыдущей. В основном это объясняется тем, что гораздо труднее решить, к чему относятся разные выражения. В примере с количеством содержимого бу­тылки «увидеть» то, о чем идет речь, было намного проще. Соот­ветственно, рассматривать языковые выражения и судить, к примеру, истинны они или ложны, было намного легче.

На этих примерах из области повседневной коммуникации видно, что выбор выражений, осуществляемый отправителем сообщения, воздействует на понимание получателя. Даже если отправитель старается «выражаться объективно», видно, что осуществляемый им вьТбор выражений структурирует и обусловливает представление, получаемое реципиентом. Эта прису­щая языку и пользующемуся языком человеку способность к структурированию и воздействию и есть как раз то, что мы име­ем в виду, утверждая, что «язык есть инструмент социальной власти» (social power). Мы намеренно воспользовались поняти­ем власти, чтобы подчеркнуть тот аспект коммуникации и ис­пользования языка, который часто оставляют без внимания. Среди тех, кто занимается языком (особенно среди филологов), часто можно услышать споры по поводу того, какое выражение самое правильное с чисто лингвистической или стилистической точки зрения, но едва ли можно стать свидетелем дискуссии о том, чьи интересы или чья точка зрения лежат в основе опре­деленного языкового выражения. Однако социологу и психоло­гу трудно (или, во всяком случае, должно быть трудно) обхо­диться без вопросов типа: «Какого рода интересы лежат в осно­ве того или иного способа выражения?», «Какого рода действие, помимо чисто стилистического или лингвистического, оказыва­ет одно выражение в отличие от другого?» и т. п. Тем самым дол­жна быть предпринята попытка исследовать структурирующие и оформляющие функции языка и пользующегося языком, и по­нятие власти показалось для этого наиболее удачным. Очевид­но, что возможность структурировать и обусловливать опыт другого лица вне зависимости от того, осуществляется ли это посредством языка или как-то иначе, есть фактически осуще­ствление (социальной) власти над этими лицами. Понятие вла­сти было выбрано несмотря на то, что в социальных науках оно используется самыми разнообразными способами как термино­логически, так и в обычном смысле. Здесь это понятие исполь­зуется в обыденном, достаточно широком значении, подразуме­вающем, что каждый, кто оказывается в состоянии воздействия на кого-либо, осуществляет власть. Власть может осуществ­ляться и через язык. Существует мнение, что некоторые люди обладают «даром красноречия». Это обычно относится к тем, кто умно и убедительно выступает в споре или дискуссии. Ра­нее указывалось, как манипулятивные возможности языка экс­плуатируются в рекламном деле (ср. Hansen, 1965) и в полити­ческой пропаганде (идеологии) (см. Marcuse, 1968, 1969). По­эты и писатели также всегда знали о власти слов, которая лежит в основе их способности воздействия (ср. Carling, 1970).

Однако мысль о том, что наше с вами обычное повседневное использование языка, наш нейтральный неформальный разго­вор предполагает осуществление власти, т. е. воздействие на восприятие и структурирование мира другим человеком, эта мысль может показаться одновременно удивительной и дерз­кой. Одна из причин этого может заключаться в том, что об­ласть, доступная для нашего языкового воздействия, довольно ограничена. Другие пользующиеся языком: на радио, на телеви­дении, в печати, в рекламе и т. п., имеют совершенно иную сфе­ру действия (позицию власти), так что результат использова­ния ими языка (инструмента власти) гораздо значительнее (Blakar, 1972). И все-таки, как можно было убедиться на двух предыдущих примерах (и как мы.надеемся более детально пока­зать далее), представляется, что всякое использование языка предполагает такой структурирующий и воздействующий эф­фект. Иными словами, выразиться «нейтрально» оказывается невозможно. Даже кажущиеся синонимичными выражения, та­кие как «Она наполовину полная» и «Она наполовину пустая», могут воздействовать на получателя совершенно по-разному. Произнеся одно-единственное слово, человек, как кажется, вы­нужден занять «позицию» и «осуществлять воздействие». Мы не касаемся здесь вопроса о том, осуществляет ли он при том воздействие преднамеренно, мы лишь продемонстрируем, что происходит именно это. Таким образом, социальное воздей­ствие использующего язык определяется здесь по его резуль­татам или последствиям, совершенно независимо от того, является ли результат преднамеренным или нет (Blakar, 1973).
I. Базис языка как инструмента социальной власти

1. Выбор при кодировании и декодировании

Ситуация коммуникации — это такая ситуация, в которой отправитель имеет «нечто» (сообщение), что он хочет (намере­ние) передать получателю. Такая передача может осуществ­ляться многими разными способами и с помощью многих раз­ных средств (Hockett, 1963). Однако для людей наиболее обычным средством является язык. Когда у отправителя имеется мысль или сообщение, которое он хочет передать, то эта мысль (сообщение) может быть закодирована многими альтернатив­ными, но функционально эквивалентными кодами, т. е. одно и то же значение или сообщение может быть передано с помощью нескольких различных выражений. Содержание «X опоздал» может быть передано и с помощью выражения «X пришел позд­но» и с помощью выражения «X не пришел вовремя». Аналогич­ным образом все три утверждения «не хватает», «недостаточ­но» и «слишком мало» способны передавать идею недостатка чего-либо. Именно для этой цели существуют словари синони­мов — словари, где можно отыскать разные слова и выражения для одной и той же мысли или смыслового содержания.

Каждый раз, когда мы хотим «нечто» выразить, мы должны выбрать между несколькими альтернативно возможными спо­собами, которыми это «нечто» может быть выражено. С анало­гичной проблемой сталкивается получатель. Он слышит звуки (или читает буквы), которые издает отправитель, он декодиру­ет (извлекает, понимает) содержание, или значение, которое было передано. Однако многие (может быть, даже все?) звуча­ния или письменные последовательности могут передавать не­сколько различающихся смыслов. Наиболее яркими примерами этого являются омонимия в устной речи и омография в письмен­ной. Слово ball может иметь два совершенно не связанных меж­ду собой значения: мяч, по которому можно ударить, и бал, на котором танцуют. А когда мы слышим вне контекста высказыва­ние Peter beat John «Питер побил Джона», невозможно понять, то ли Питер выиграл забег, в котором они оба участвовали, то ли он ударил Джона палкой.

Когда получатель что-то слышит или читает, он должен в процессе декодирования выбрать одно из нескольких возмож­ных значений. В этом ему помогает контекст: сама ситуация, то, что было сказано ранее, а также то, что было сказано после8. Если считать, что акту коммуникации действительно свойственны эти характеристики, тогда в самом деле можно засомневать­ся, в состоянии ли вообще получатель «вытянуть» из языкового высказывания именно те мысли и чувства, которые намеревал­ся сообщить отправитель. Как мы видели, коммуникация впол­не может оказаться неудачной как в процессе кодирования, если отправитель выбирает языковые выражения, которые неадек­ватно отражают то, что он хочет передать, так и в том случае, когда получатель декодирует нечто, отличное от того, что имел в виду отправитель.

Однако как раз в этих выборах, которые и отправитель и по­лучатель обязаны осуществить (и в особенности это касается выбора отправителя), мы видим основание для утверждения, что «использование языка предполагает осуществление влас­ти». (Мы употребляем здесь слова «выбор» и «осуществление выбора», не рассматривая вопрос о том, является ли выбор со­знательным и намеренным или нет.) Как мы видели в приведен­ных выше примерах, даже так называемые синонимичные выра­жения могут вести себя совершенно по-разному: они могут под­черкивать или выделять различные аспекты ситуации, а также передавать или обозначать разные действия или разное отно­шение к тому, о чем идет речь. Здесь важно помнить, что за не­который отрезок времени мы можем передать только одно выра­жение или элемент. Мы не можем передать целую мысль или смысловое содержание непосредственно из сознания одного человека в сознание другого, мы обязаны распределить нашу мысль и смысловое содержание во времени в виде звучащей речи (Lashley 1951; Rommetveit, 1968, 1971). Точно так же мы не можем употребить одновременно два или более объясняю­щих друг друга высказывания. Мы обязаны выбирать и «ставить все на одну лошадь».

Мать Дэвида обнаружила, что в банке меньше печенья, чем следовало бы. Подозрение немедленно падает на Дэвида. Свое подозрение она может выразить различными способами, на­пример:

/) Это ты взял печенье, Дэвид?

2) Это ты стибрил печенье, Дэвид?

3) Это ты свистнул печенье, Дэвид?

4) Это ты стянул печенье, Дэвид?

5) Это ты стащил печенье, Дэвид?

6) Это ты украл печенье, Дэвид?

Используя эти шесть разных выражений, мать Дэвида обо­значает с их помощью самое разное отношение к Дэвиду и его «криминальному поведению». Возможно, мать Дэвида испыты­вает целый комплекс чувств по отношению к Дэвиду и его пове­дению. Таким образом, несмотря на то что каждое из шести вы­сказываний содержит долю истины, ни одно из них в отдельно­сти не является полностью адекватным для обозначения всего внутреннего состояния матери Дэвида в целом. Чтобы обратить­ся к «грешнику», она должна выбрать одно выражение из мно­жества возможных. Своим выбором она подчеркивает опреде­ленный аспект своего внутреннего состояния и, возможно, де­лает некоторый намек на то, какое наказание может ожидать Дэвида9. Аналогично можно ожидать, что эмоциональная реак­ция слушающих новости будет существенно различаться в за­висимости от того, услышат ли они: 1) Американцы наращива­ют мощь своих военно-воздушных сил во Вьетнаме, 2) Аме­риканцы расширяют воздушную войну во Вьетнаме, 3) Американцы усиливают бомбардировки Вьетнама. В то время как пример 1, вероятно, наводит на мысль о сильном про­тивнике, наличие которого делает необходимой такую «интен­сификацию», а пример 2 может ассоциироваться с воздушными боями, которые обе стороны ведут с переменным успехом, при­мер 3, скорее всего, вызывает образы бомбардировок мирных де­ревень и убийства детей и стариков.

Сложность взаимоотношений между языком и действитель­ностью — одна из причин того, что выбор, осуществляемый от­правителем в процессе кодирования, играет столь существен­ную роль в структурировании средствами языка. Взаимоотно­шения между языком и действительностью всегда интересовали философов, а также поэтов и писателей (Naess, 1961). Отно­шение «язык—действительность» не будет обсуждаться здесь сколько-нибудь детально. Мы лишь покажем, каким образом отчасти именно сложность этого отношения придает выбору отправителя в фазе кодирования такой сильный структурирую­щий и воздействующий эффект. Для многих языковых утверж­дений легко ответить на вопросы типа: «Правда ли это?», «Пра­вильно ли это?», «Соответствует ли это действительности?» и т п. Если вернуться к примеру с бутылкой, то достаточно лег­ко выявить, соответствует ли факту утверждение: «Бутылка на­половину полная (наполовину пустая)». Если ответ утверди­тельный, то можно быть уверенным, что такие утверждения, как «Бутылка пустая» или «Бутылка полная» не соответствуют дей­ствительности. В случае других утверждений ответить на во­просы такого типа в принципе иногда возможно, хотя практи­чески сделать это нельзя. Возьмем, например, такое утвержде­ние: «В Сахаре 7753538421 песчинка».

Однако для очень многих утверждений, которые окружают нас и создают основу нашего понимания и постижения действи­тельности, невозможно ответить на вопросы так, как это было сделано выше. Например, какое из следующих утверждений со­ответствует фактам 1) «Дэвид взял печенье», 2) «Дэвид стиб-рил печенье», 3) «Дэвид украл печенье»? Эти утверждения мо­гут быть лишь частично верифицированы как истинное или лож­ное относительно «критерия реальности». Можно проверить, был ли тот, кто «взял/стибрил/украл» печенье, Дэвид, Джон или кто-либо еще, если вообще правда, что какое-то печенье пропало. Но не существует такого критерия, который позволил бы проверить, было ли печенье «взято», «стибрено» или «укра­дено». Тем не менее для Дэвида и его матери небезразлично, какое из этих выражений выбрано. Так же обстоит дело с боль­шей частью утверждений, появляющихся в печати, звучащих по радио и т. п. (ср примеры о Вьетнаме).
2. Сложность отдельной вербальной единицы

Помимо того что отправитель всегда должен выбирать сре­ди множества возможных средств выражения, язык и сам по себе является сложным инструментом, на котором играет тот, кто им пользуется. Поясним это на примере слова. Румметвейт (Rommetveit, 1968, 1972) как в своем теоретическом подходе, так и в практических исследованиях показал, что при обработ­ке слова проявляются по крайней мере три разных процесса, или компонента, внутреннего состояния. Во-первых, один компонент — референциальная функция, во-вторых, выделяется ас­социативный компонент, и, в-третьих, каждое слово имеет эмотивный аспект10.

Поясним это на примерах. Референциальную функцию лег­че всего продемонстрировать через омонимию, т. е. языковую форму (последовательность букв или звуков), которая может соответствовать двум совершенно разным значениям. Возьмем слово ball, которое может иметь два абсолютно разных референ­та: «то, по чему ударяют» и «то, где танцуют».

Ассоциативный компонент хорошо иллюстрируется словами типа cottage «коттедж». У многих из нас это слово рождает в воображении картины гор, снега, катания на лыжах, камина и т. п. Все это не имеет никакого отношения к интерпретации слова cottage в узком смысле, но представляет ассоциативную сеть, которая активизируется этим словом.

Мы также знаем, что слово может возбуждать чувства или эмоции. Приведенные выше ассоциации, активизированные словом cottage, носят главным образом положительный харак­тер. Однако эмотивный компонент виден более или менее от­четливо, если взять два или более слов, относящихся к одному и тому же объекту, но активизирующих совершенно разные эмо­ции. Типичный пример такого рода — использование слов black «чернокожий», negro «негр», colored «цветной» и nigger «черно­мазый», которые все означают «человек с темным цветом кожи», но активизируют совершенно разные чувства и выдают совер­шенно разное отношение к описываемому лицу (лицам) со сто­роны говорящего.

Когда мы слышим и понимаем некоторое слово, мы, по-види­мому, не осознаем все эти отдельные факторы. В обычных усло­виях три составляющих процесса имеют место одновременно и оказывают взаимное влияние друг на друга, создавая тем самым единый образ, который возникает у получателя. Но даже если вербальная единица обычно воспринимается как целое, тем не менее важно понимать, что слово — это сложный инструмент, состоящий из отдельных компонентов, потому что пользующий­ся языком может использовать или выделить разные компонен­ты по-разному. Для иллюстрации того, как пользующийся язы­ком может более или менее систематически эксплуатировать эти разные компоненты языка, можно взять слово демократия. Как и большинство полнозначных слов, слово демократия ак­тивизирует все три упомянутых выше частных процесса. Одна­ко пользующийся языком может эксплуатировать эти процессы по-разному, как демонстрируют следующие описания (преуве­личенные насколько это возможно). Часто бывает трудно опре­делить, что в действительности значит слово демократия или к чему оно относится. Однако в обсуждениях ученых-социоло­гов будет выделен референциальный компонент. В такого рода обсуждениях эмотивный и ассоциативный компоненты останут­ся (или, по крайней мере, должны оставаться) на заднем плане. Напротив, похоже, что в речи по случаю Дня независимости будет присутствовать почти исключительно эмотивный компо­нент, в особенности положительные эмоции. Мысль о том, дей­ствительно ли демократия предполагает среди прочего «спра­ведливое распределение всей собственности», не будет явствен­но звучать в речи по случаю Дня независимости. Точно так же в стихотворении поэт, например, может опираться почти исклю­чительно на ассоциативный компонент (ср. приведенные выше ассоциации для слова cottage).

Здесь следует подчеркнуть, что каждый языковой элемент является очень сложным и чувствительным инструментом, на котором играет тот, кто пользуется языком. Таким образом, вос­приятие и понимание, рождающиеся у получателя, зависят от того, как пользуется этим тонким инструментом отправитель. В действительности именно эта игра с различными компонента­ми слова и происходящими с ним процессами всегда эксплуати­ровалась в риторике, политической демагогии, а также в поэзии. Язык рекламы — это пример того, как референциальный компо­нент растворяется и уходит на задний план, а эмотивные компо­ненты, в особенности позитивные эмоции, активно эксплуатиру­ются (Hansen, 1965). Однако, осознаем мы это или нет, в наших обыденных разговорах мы используем те же самые механизмы.
3. Язык как «открытая» и порождающая система

Третье свойство, лежащее в основе «использования языка, предполагающего осуществление власти», заключается в том, что язык представляет собой «открытую» и порождающую сис­тему. Под этим мы имеем в виду, что, например, с помощью сло­варя английского языка можно производить бесконечное число предложений и постоянно создавать новые предложения и фра­зы, которые никогда ранее не использовались (и все-таки ока­зываются понятными) (ср. Chomsky, 1964). А сами используе­мые слова частично меняют свое значение и содержание, по­скольку употребляются в постоянно меняющихся комбинациях и контекстах. Эти изменения могут происходить во всех трех составных процессах, происходящих со словами, которые иссле­довались выше.

Однако самое существенное, что следует отметить в этой связи, — это то, что в качестве пользующихся языком мы по­стоянно создаем новые слова и выражения, и эти новые ярлыки, конечно, не являются нейтральными.
4. Собственно система языка как отражение выражения существующих отношений власти

Три основополагающих свойства языка и коммуникации, рассмотренные к настоящему моменту, сходны между собой в том, что вынуждают каждого пользующегося языком осуществлять структурирование, воздействие, принятие точки зрения и т. п. через его собственное использование языка. Четвертое основополагающее свойство, которое мы рассмот­рим, отличается от них тем, что оно проявляется через инди­видуального пользующегося языком иначе. Сам язык как систе­ма представляет собой только один из всех возможных способов концептуализации, только один способ осознания и понимания действительности. Как мы увидим, «собственно язык» более или менее явно отражает структуру социально-политической влас­ти в данном обществе и неизбежно принимает некоторую точку зрения, т. е. принимает чью-либо сторону.

Проиллюстрировать это лучше примерами, чем долгим тео­ретизированием. В нашем западном обществе большинство лю­дей работают по найму. Но как мы называем тех, на кого они работают? Языковый ярлык может многое сказать о том, как мы воспринимаем и понимаем эту роль, или точнее, какой ин­терпретации этой роли ждут от нас те, кто обладает властью уп­равлять присвоением наименований (и тем самым нашим пони­манием). Работающему по найму противопоставляется работо­датель, т. е. тот, кто дает людям работу или службу. Данный конкретный термин подчеркивает некоторые аспекты этой роли, в то время как остальные аспекты оставлены на заднем плане. Покупающий труд, или наниматель в конце концов были бы столь же адекватными наименованиями11. Однако эти ярлыки сосредоточивали бы внимание на совершенно других ас­пектах данной роли. Образ «жестокого эксплуататора, покупа­ющего труд рабочих по максимально низкой цене» производил бы более сильное впечатление, чем образ «милосердного пред­принимателя, дающего людям средства к существованию». Все дело в том, что, создавая ярлык, наш язык занимает определен­ную позицию, принимает точку зрения, и избежать этого никак нельзя. Невозможно найти нейтральные выражения, которые полностью охватывают весь наш опыт. Языковой ярлык типа police «полиция» явно не нейтрален. Появились альтернатив­ные термины, которые это иллюстрируют, например, cops «фа­раоны». Позвольте отметить в этой связи, что словарь синони­мов должен (имплицитно или эксплицитно) выбрать некоторую позицию относительно того, какого рода понимание должен представлять наш язык. Словарь стандартного английского язы­ка12 не включает слово cops в качестве возможного синонима для слова police. С другой стороны, в качестве синонимов даются такие выражения, как civil administration «гражданская админи­страция», public order «блюстители общественного порядка», Civil force responsible for maintaining public order «гражданские силы, ответственные за поддержание общественного порядка», police officer «полицейский служащий» и т. п. Словари, как и язык в целом, не избавлены от предубежденности. Они содер­жат определенную точку зрения и представляют определенное понимание.

Если принять это во внимание, неудивительно, что именно в моменты кризисов и резких перемен мы замечаем, как язык осу­ществляет свою власть над нами. В работе Энценсбергера «В поисках потерянного языка» (Enzensberger, 1963) показано, как крушение в 1945 г. германского рейха привело к катастрофе и в языке. А Хинтон замечает: «Каждая революция создает но­вые слова. Китайская революция создала целый новый словарь» (Hinton, 1968). Два последних примера должны проиллюстри­ровать тесную взаимосвязь между языком и его использовани­ем, с одной стороны, и социальной властью и ее осуществлени­ем, с другой.

Причина того, что каждый язык действительно обязан выбрать способ обозначения всего на свете, заключается в том, что отношение между языковым обозначением и обозначаемым явлением условно (единично). В солнце нет ничего такого, что само по себе заставляло бы называть его «солнцем». Точно так же, как нет ничего особенного в луне, что заставляло бы назы­вать ее «луной». Языковые ярлыки, которые были даны небес­ным телам, — только выражение социальных конвенций или контрактов по использованию языка. Мы могли бы с тем же успехом назвать луну «солнцем» и наоборот.

Мы увидим последствия этого более отчетливо, рассмотрев некоторые примеры, демонстрирующие, что знаки могут всту­пать в закономерные отношения с тем, к чему они относятся. Что касается дорожных знаков, то они по аналогии схематиче­ски изображают то, ради чего установлены (опасный поворот, неровную дорогу и т. п.). В языке детей овца часто обозначает­ся какбе-е, собака — как гае-гае, кошка — к.акмяу-мяуи т. п. В этих случаях очевидно, что в самих обозначаемых предметах есть нечто, что определяет данное обозначение, а не какое-либо другое.

В нашем языковом коде мы могли бы с легкостью назвать собаку «кошкой» и наоборот. Однако если мы принимаем такую систему, как описанный выше язык детей, кошку нельзя будет называть гае-гае, а собаку — мяу-мяу.

Тип отношений, существующий в обычном языковом коде между языковыми обозначениями и тем, к чему они относятся, дает нам возможность выбирать, какое обозначение мы свяжем с конкретным явлением, пока действует наше соглашение. По­скольку, как было показано, языковое обозначение может иметь существенное значение для нашего понимания обозначаемого явления, заставить принять свои обозначения — это весьма важный акт социальной власти. Интересно было бы исследо­вать, действительно ли любой человек и любая общественная группа в условиях демократии в рамках действующего социаль­ного контракта на использование языка имеет равные возмож­ности для принятия своих предложений по языковым обозна­чениям13.
II. Осуществление власти в акте коммуникации

1. Разновидности инструментов власти, имеющихся в распоряжении отправителя

Последующий более детальный анализ и примеры некоторых «инструментов власти», которыми располагает отправитель, дол­жны послужить надежным доказательством важности выска­занных выше более общих теоретических положений. Более того, как мы надеемся, последующий более «эмпирический» анализ продемонстрирует необходимость изучения языка в социальном контексте (рамке). Следующий перечень «инструментов власти» не претендует на полноту и должен быть дополнен в ходе даль­нейшего как теоретического, так и эмпирического анализа. Бу­дут рассмотрены следующие шесть «инструментов власти», име­ющиеся в распоряжении отправителя: 1) выбор слов и вы­ражений; 2) создание (новых) слов и выражений; 3) выбор грамматической формы; 4) выбор последовательности; 5) исполь­зование суперсегментных признаков; 6) выбор имплицитных или подразумеваемых предпосылок.
1.1. Выбор слов и выражений. Причина того, что выбор слова или фразы (выражения) представляет средство или инст­румент власти, состоит в том, что одно и то же явление может быть выражено несколькими синонимическими способами. Как писал Выготский (Vygotsky, 1963): «Может быть так, что имеется одно значение и разные референты или разные значения и один референт». Как известно, найти точные синонимы почти невозможно (Blakar, 1972), и именно здесь, в подчас очень тон­ких различиях между так называемыми синонимическими вы­ражениями, заключен один из наиболее важных инструментов отправителя. Как говорит пословица: «У любимого ребенка мно­го имен». Мы увидим, что отправитель передает различное от­ношение к «любимому ребенку» и подчеркивает его различные аспекты и характеристики в зависимости от того, какое выбра­но имя.

Возьмем пример Гуссерля с «равносторонними» и «равно­угольными» треугольниками. Треугольник «равносторонний» яв­ляется также «равноугольным» и наоборот. Тем не менее получа­тель, по-видимому, прореагирует по-разному, в зависимости от того, что его попросили определить: является ли треугольник «равносторонним» или «равноугольным» (см. Rommetveit, 1972). Согласно Выготскому (Vygotsky, 1963), в русском языке имеет­ся два слова для обозначения луны: луна (небесное тело) и месяц (мера времени). Как мы видим, каждое из этих наимено­ваний выделяет совершенно разные характеристики луны. В са­мом деле, за этимологически разными именами стоят, по-види­мому, разные мыслительные процессы.

Производя выбор между «синонимическими» выражениями, можно выразить свое отношение к референту (т. е. выдвигают­ся прагматические аспекты языка — Rommetveit, 1968, 1972). Когда американец делает выбор между словами black, negro, colored и nigger, он одновременно выражает свое отношение. Разное отношение скрывается за выражениями poor box «круж­ка для милостыни» и social welfare «общественная благотвори­тельность».

Предложения «Бутылка наполовину пустая» и «Бутылка на­половину полная» синонимичны с точки зрения экстенсионала. Тем не менее есть основания считать, что они по-разному воз­действуют на настроение веселой компании. Возможно, выра­жение в данном случае говорит кое-что и о самом отправителе; он, таким образом, создает впечатление, которое получают дру­гие. Тот, кто говорит о «полуполной» бутылке, по-видимому, больший оптимист.

Рассмотрим два предложения из современной политической литературы: 1) The demonstrators were arrested by the police «Де­монстранты были арестованы полицией» и 2) The demonstrators were arrested by the cops «Демонстранты были арестованы фа­раонами». Слова «полиция» и «фараоны» относятся к одним и тем же людям (во всяком случае, экстенсионально, «в физичес­ком смысле»). Тем не менее из-за этих двух слов два выражения будут соотноситься с действительностью и пониматься в рам­ках двух принципиально разных идеологических концепций. Частично это можно объяснить тем, что эти два слова активизи­руют принципиально разные ассоциативные семантические сети (Blakar, 1972; Rommetveit & Blakar, 1973). В идеологиче­ской и политической литературе выбор слов и выражений явля­ется необычайно важным инструментом власти для структури­рования той «действительности», о которой идет речь (ср. при­мер с журналистами во Вьетнаме)14.

Социологи, например, Обер (Aubert, 1965), изучали, каким образом отношения «господства—подчинения» внутри социаль­ной системы позволяют называть одного и того же человека «преступником» или «алкоголиком» либо «заключенным» или «больным» в зависимости от «взглядов или опыта того, кто дает оценку». Ясно, что это ведет к совершенно различным послед­ствиям для человека, о котором идет речь (ср. пример с Дэви­дом, его матерью и печеньем).

Здесь возникает искушение привести норвежскую послови­цу: «Имя никому не вредит» («Хоть горшком назови, только в печку не ставь»). Эта пословица, как кажется, предполагает «пассивное отношение» между обозначением и людьми или объектами, к которым оно относится. То, что, давая свои обо­значения, пользующийся языком воздействует на создание но­вых слов и использование имен, кажется очевидным. Такие име­на, как Ларри-легкая-рука или Малютка Джон, дают пред­варительное представление о носителе имени. Выготский (Vygotsky, 1963) указывает, что одного и того же человека мож­но назвать победителем при Иене и побежденным при Ватер­лоо. Эти два обозначения создают разное представление о воен­ном деятеле. Косвенное различие есть и тогда, когда говорят о «полиции» или «фараонах». Это показывает, как слова или име­на воздействуют на то, к чему относится имя. При употребле­нии слова или понятия, которое обычно используется в связи с человеком, предмет может приобретать статус человека и на­оборот (ср. например, использование языка в волшебных сказ­ках)'. «Луна» перемещается из статуса предмета и приобретает в большей степени статус человека при переходе от 1 к 3: 1) Луна отражает солнечный свет; 2) Ярко светит луна; 3) Луна улыбается. Ряд исследователей (Marcuse, 1968, 1969; Steiner, 1969) предполагают, что «отчуждение» среди прочего вызывается еще и тем, что по отношению к людям употребля­ются слова, которые первоначально употреблялись в связи с предметами.
1.2. Создание новых слов и выражений. Существует две основные причины «изготовления» новых имен, слов и выраже­ний. Во-первых, неожиданно возникают новые явления, нужда­ющиеся в именах. То, как принимаются новинки, не в после­днюю очередь зависит от успешности процесса «крещения». Во-вторых, могут иметься причины для изменения имени уже существующего явления. За такими изменениями имен могут стоять факторы из области политики, экономики, престижа, коммуникации и т. п.

Создание слов и выражений, быть может, еще яснее, чем вы­бор слов, иллюстрирует, как язык вступает на путь структури-' рования. Политическое течение в Норвегии и во всей Европе, свидетелями которого мы в настоящее время являемся, с таким', же успехом могло быть названо «региональной заброшенно­стью» или «местным уменьшением численности населения», а не позитивно нагруженным новоиспеченным «региональным развитием».

Тенденция создавать слова с положительной окраской особенно характерна для использования языка в сферах рекламы и идеологии. С помощью положительно нагруженных слов в со­четании с вуалирующими свойствами языка политик может в одной и той же реч и выступать за интенсивное развитие энергетики (или, скажем, развитие дорог) и за экологические ме­роприятия, не отдавая предпочтения ни тому, ни другому.

К созданию новых слов примыкает неправильное использо­вание слова и использование «пустых слов». Эти явления так­же находят наиболее яркое выражение в рекламе и политике: ...единственное моющее средство с подсинивающим дей­ствием! ...единственное мыло, содержащее бактерицидное вещество X! Маркузе (Markuse, 1968) приводит примеры неко­торых новых комбинаций слов, которые, если всмотреться в них более внимательно, кажутся совершенно бессмысленными. На­пример, имелись рекламы «роскошных бомбоубежищ», т. е. бом­боубежищ с телевизором и коврами на полу. Неологизм «рос­кошное бомбоубежище» лишает стоящий за словом «бомбо­убежище» образ чудовищности и ужаса войны. Другой при­мер — фраза «безвредные радиоактивные осадки», употребля­емая в связи с испытаниями атомных бомб. Это всего лишь крайние примеры сравнительно обычного лингвистического ин­струмента, а именно использования языка для достижения эф­фекта удаленности от пугающих явлений, таких как «радиоак­тивные осадки» и «бомбоубежище».
1.3. Выбор грамматической формы. Вовсе не безразлич­но, скажет ли спортивный комментатор: 1) Ben Jipcho beat Jim Ruyan «Бен Джипко победил Джима Райана» или 2) Jim Ruyan was beaten by Ben Jipcho «Джим Райан был побежден Беном Джипко». По-видимому, репортер из Кении радостно выберет вариант 1, тогда как американский репортер с унынием проин­формирует своих слушателей с помощью варианта 2.

Структурирующий эффект грамматической формы становит­ся еще более явным при сравнении 1 и 2: 1) The police took in the demonstrators «Полиция захватила демонстрантов» и 2) The demonstrators were taken in by the police «Демонстранты были захвачены полицией». Здесь грамматические формы в скрытом виде, но весьма искусно прямо указывают на разные контексты. В примере 1 полиция действует более или менее активно (поли­ция совершила акцию, полиция вела наступление). В приме­ре 2, напротив, кажется, имеется в виду, что демонстранты вели себя таким образом, что полиция была вынуждена предпринять действия (демонстранты действовали, демонстранты вели себя вызывающе). То, что в отношении причинности выс­казаны разные точки зрения, становится еще заметнее при про­тивопоставлении 1 и 2: 1) Police took action «Полиция предпри­няла действия», 2) The police had to take action «Полиции при­шлось предпринять действия». Как бы то ни было, в самой обычной ситуации коммуникации говорящий должен быть очень внимателен, чтобы понять, что эти два выражения реаль­но подразумевают совершенно разные причинные отношения. Выбор активной или пассивной формы не только оказывает неявное воздействие на восприятие причинных отношений по­лучателем Быть может, еще важнее то, что это изменение на самом деле приводит к переосмыслению ситуации в отношении того, кто является «главным действующим лицом», тем, о ком идет речь.

Мы довольно подробно проанализировали активную и пас­сивную формы предложения как пример на выбор грамматиче­ской формы. Сделано это потому, что, как мы подозреваем, мно­гие воспринимают изменение активной формы на пассивную как «чисто формальное» Использование активной или пассив­ной формы представляется лишь вопросом формы, стиля, вариативности средств выражения и т. п. Проведенный анализ дол­жен наглядно показать, что «смена грамматической формы», например, актива на пассив, может иметь и еще более суще­ственные последствия15.
1.4. Выбор последовательности. Даже последователь­ность в остальном равноправных между собой элементов (на­пример, прилагательных), в частности, при перечислении ока­зывает воздействие на создаваемое впечатление (Asch, 1946; Wold, 1971; Jaspars et al., 1971). Если охарактеризовать полити­ческого деятеля с помощью ряда прилагательных, так что при внимательном изучении описание представляется нейтраль­ным, то, изменив порядок следования характеристик, можно изменить производимое впечатление. Еще существеннее, быть может, то, что порядок при перечислении влияет на запомина­ние (Wold, 1971; Jaspars et al., 1971). Таким образом, отправи­тель может фактически успокаивать себя тем, что получателю предоставлена нейтральная характеристика, а тот запоминает разные свойства по-разному.
1.5. Суперсегментные характеристики (эмфаза, тон голоса и т. п.). С помощью эмфазы отправитель указывает по­мимо прочего, что, по его мнению, является важным. Высказы­вания 1) Не beat me «Он ударил меня», 2) Не beat me «Он уда­рил меня» и 3) Не beat me «Он ударил меня»16 передают сообще­ние об одном и том же событии, которые в некотором аспекте существенно отличаются друг от друга. Это станет совершенно очевидным, если представить ситуацию, когда ученик говорит учителю: Не struck me «Он ударил меня». В случае 1 существен­ным моментом представляется, что именно он, «этот хулиган», и есть тот, кто нанес удар. В 2 ситуация в целом такая: «Смотри­те, сэр, он меня ударил, хотя Вы запретили драться». А в 3 основ­ное — то, что «вред нанесен мне» (Blakar 1972).

Эмфаза также указывает и определяет новую информацию. Это явствует из того факта, что фраза «Он меня ударил» в дей­ствительности может быть ответом на 3 совершенно разных вопроса, и эмфаза становится в этом случае важным сигналом (Blakar, 1972). Вот примеры: 1) Who was it that struck you? — He struck me «Кто же тебя ударил? — Он меня ударил»; 2) What has he done to you? — He struck me «Что он тебе сделал? — Он меня ударил»; 3) Who was it that he struck? — He struck me «Кого это он ударил? — Он ударил меня».

Тон голоса может определять предназначение предложения: является ли оно вопросом, объяснением, возражением, согла­сием и т. п. Эмфаза и тон могут оказаться очень важными для структурирования, так как, например, сделать заявление в суде о том, что вы сказали то-то и то-то, можно единственным спосо­бом: лишь повторив ваши слова (их содержание). Тон при этом потерян навсегда, но он сделал свое дело. Возьмем, например, впечатление, которое складывается о больном, когда фраза «Опять он заболел» говорится с симпатией или с иронией.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


4. Понятие психологически конструктивного влияния
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации