Статьи по истории психологии - файл n1.doc

приобрести
Статьи по истории психологии
скачать (1829.3 kb.)
Доступные файлы (2):
n1.doc961kb.28.11.2009 16:22скачать
n2.docскачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8
ИСТОРИЧЕСКИЙ СМЫСЛ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО КРИЗИСА

Методологическое исследование

Камень, который презрели строители,

стал во главу угла…

1

В последнее время все чаще раздаются голоса, выдвигающие проб­лему общей психологии как проблему первостепенной важности. Мнение это, что самое замечательное, исходит не от философов, для которых обобщение сделалось профессиональной привычкой; даже, не от теоретиков-психологов, но от психологов-практиков, разрабатывающих специальные области прикладной психологии, от психиатров и психотехников, представителей наиболее точной и конкретной части нашей науки. Очевидно, отдельные психологические дисциплины в развитии исследования, накопления фактического ма­териала, систематизации знания и в формулировке основных поло­жений и законов дошли до некоторого поворотного пункта. Даль­нейшее продвижение по прямой линии, простое продолжение все той же работы, постепенное накопление материала оказываются уже бесплодными или даже невозможными. Чтобы идти дальше, надо наметить путь.

Из такого методологического кризиса, из осознанной потребно­сти отдельных дисциплин в руководстве, из необходимости — на из­вестной ступени знания — критически согласовать разнородные данные, привести в систему разрозненные законы, осмыслить и проверить результаты, прочистить методы и основные понятия, за­ложить фундаментальные принципы, одним словом, свести начала и концы знания,— из всего этого и рождается общая наука.

Понятие общей психологии поэтому вовсе не совпадает с понятием основной, центральной для ряда отдельных, специальных дис­циплин теоретической психологии. Эту последнюю, в сущности, психологию взрослого нормального человека, следовало бы рассматри­вать как одну из специальных дисциплин наряду с зоопсихологией и психопатологией. То, что она играла и до сих пор отчасти продол­жает играть роль какого-то обобщающего фактора, формирующего до известной степени строй и систему специальных дисциплин, снабжающего их основными понятиями, приводящего их в соответ­ствие с собственной структурой, объясняется историей развития науки, но не логической необходимостью. Так на деле было, отчасти есть и сейчас, но так вовсе не должно быть и не будет, потому что это не вытекает из самой природы науки, а обусловлено внешними, посторонними обстоятельствами; стоит им измениться, как психология нормального человека утратит руководящую роль. На наших глазах это начинает отчасти сбываться. В психологических систе-

292

мах, культивирующих понятие бессознательного, роль такой руко­водящей дисциплины, основные понятия которой служат исход­ными пунктами для родственных наук, играет патопсихология. Таковы, например, системы 3. Фрейда, А. Адлера2 и Э. Кречмера.

У последнего эта определяющая роль патопсихологии связана уже не с центральным понятием бессознательного, как у Фрейда и Адлера, т. е. не с фактическим приоритетом данной дисциплины в смысле разработки основной идеи, а с принципиально методоло­гическим воззрением, согласно которому сущность и природа изу­чаемых психологией явлений раскрываются в наиболее чистом виде в их крайних, патологических выражениях. Следовательно, надо идти от патологии к норме, из патологии объяснять и понимать нормального человека, а не наоборот, как это делалось до сих пор. Ключ к психологии — в патологии; не потому только, что послед­няя нащупала и изучила раньше других корень психики, но пото­му, что такова внутренняя природа вещей и обусловленная ею при­рода научного знания об этих вещах. Если для традиционной пси­хологии всякий психопат есть как предмет изучения более или ме­нее — в различной степени — нормальный человек и должен опре­деляться по отношению к последнему, то для новых систем всякий нормальный человек есть более или менее сумасшедший и должен психологически пониматься именно как вариант того или иного патологического типа. Проще говоря, в одних системах нормаль­ный человек рассматривается как тип, а патологическая личность — как разновидность или вариант основного типа; в других, наобо­рот, патологическое явление берется за тип, а нормальное — за ту или иную его разновидность. И кто может предсказать, как решит этот спор будущая общая психология?

Из таких же двойственных — наполовину фактических, наполо­вину принципиальных — мотивов главенствующая роль в третьих системах отводится зоопсихологии. Таковы, например, в своем большинстве американские курсы психологии поведения и русские курсы рефлексологии, развивающие всю систему из понятия ус­ловного рефлекса и группирующие вокруг него весь материал. По­мимо фактического приоритета в разработке основных понятий поведения зоопсихология принципиально выдвигается рядом ав­торов как общая дисциплина, с которой должны быть соотнесены другие дисциплины. То, что она является логическим началом нау­ки о поведении, отправной точкой для всякого генетического рас­смотрения и объяснения психики, то, что она есть чисто биологи­ческая наука, обязывает именно ее выработать фундаментальные понятия науки и снабдить ими соседние дисциплины.

Таков, например, взгляд И. П. Павлова, То, что делают пси­хологи, по его мнению, не может отразиться на зоопсихологии, но то, что делают зоопсихологи, весьма существенно определяет рабо­ту психологов; те строят надстройку, а здесь закладывается фунда-

293

мент (1950). И на деле источником, откуда мы черпаем теперь все основные категории для исследования и описания поведения, ин­станцией, с которой мы сверяем наши результаты, образцом, по которому мы выравниваем наши методы, является зоопсихология.

Дело опять приняло как раз обратный порядок по сравнению с традиционной психологией. В ней отправной точкой был чело­век; мы исходили из человека, чтобы составить себе представление о психике животного; мы по аналогии с собой толковали проявления его души. При этом дело отнюдь не всегда сводилось к грубому ант­ропоморфизму; часто серьезные методологические основания дик­товали такой ход исследования: субъективная психология и не мог­ла быть иной. Она в психологии человека видела ключ к психоло­гии животных, в высших формах — ключ к пониманию низших. Не всегда ведь исследователь должен идти тем же путем, каким шла природа, часто выгоднее путь обратный.

Так, Маркс указывал на этот методологический принцип «обрат­ного» метода, когда утверждал, что «анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, с. 42). «Намеки же на более высокое у низших видов животных могут быть поняты только в том случае, если само это более высокое уже из­вестно. Буржуазная экономика дает нам, таким образом, ключ к античной и т.д. Однако вовсе не в том смысле, как это понимают экономисты, которые смазывают все исторические различия и во всех формах общества видят формы буржуазные. Можно понять оброк, десятину и т. д., если известна земельная рента, однако нельзя их отождествлять с последней» (там же).

Понять оброк, исходя из ренты, феодальную форму из буржуазной — это и есть тот же самый методологический прием, посредством которого мы постигаем и определяем мышление и начатки речи у животных, исходя из развитого мышления и речи человека. Понять до конца какой-нибудь этап в процессе развития и самый процесс можно, только зная конец процесса, результат, направление, куда и во что развивалась данная форма. При этом речь идет, конечно, только о методологическом перенесении основных категорий и по­нятий от высшего к низшему, а отнюдь не о перенесении фактиче­ских наблюдений и обобщений. Например, понятия о социальной категории класса и классовой борьбе открываются в наиболее чис­той форме при анализе капиталистического строя, но эти же понятия являются ключом ко всем докапиталистическим формациям общест­ва, хотя мы встречаемся там всякий раз с другими классами, с дру­гой формой борьбы, с особой стадией развития этой категории. Но все эти особенности, отличая от капиталистических форм истори­ческое своеобразие отдельных эпох, не только не стираются, но, напротив, впервые становятся доступными изучению только тогда, когда мы подходим к ним с категориями и понятиями, полученными из анализа другой, высшей формации.

294

«Буржуазное общество,— поясняет Маркс,— есть наиболее раз­витая и наиболее многообразная историческая организация произ­водства. Поэтому категории, выражающие его отношения, понима­ние его структуры, дают вместе с тем возможность заглянуть в структуру и производственные отношения всех тех погибших форм общества, из обломков и элементов которых оно было построено. Некоторые еще не преодоленные остатки этих обломков и элементов продолжают влачить существование внутри буржуазного общества, а то, что в прежних формах общества имелось лишь в виде намека, развилось здесь до полного значения и т. д.» (там же). Имея конец пути, можно легче всего понять и весь путь в целом, и смысл от­дельных этапов.

Таков один из возможных методологических путей, достаточно оправдавший себя в целом ряде наук. Приложим ли он к психоло­гии? Но Павлов именно с методологической точки зрения отрицает путь от человека к животному; не фактическое различие в явлени­ях, а познавательная бесплодность и неприменимость психологи­ческих категорий и понятий является причиной того, что он защи­щает обратный «обратному», т.е. прямой путь исследования, пов­торяющий путь, которым шла природа. По его словам, «нельзя с психологическими понятиями, которые по существу дела непро­странственны, проникнуть в механизм поведения животных, в ме­ханизм этих отношений» (1950, с. 207).

Дело, следовательно, не в фактах, а в понятиях, т. е. в способе мыслить эти факты. «Наши факты мыслятся в форме пространства и времени; у нас это совершенно естественнонаучные факты; пси­хологические же факты мыслятся только в форме времени»,— гово­рит он (там же, с. 104). Что речь идет именно о разнице в понятиях, а не в явлениях и что Павлов хочет не только отвоевать независи­мость для своей области исследования, но и распространить ее влия­ние и руководство на все сферы психологического знания, видно из его прямых указаний на то, что спор идет не только об эмансипа­ции от власти психологических понятий, но и о разработке психо­логии при помощи новых пространственных понятий.

По его мнению, наука перенесет раньше или позже объективные данные на психику человека, «руководясь подобием или тождеством внешних проявлений», и объяснит природу и механизм сознания (там же, с, 23). Его путь — от простого к сложному, от животного к человеку. «Простое, элементарное,— говорит он,— понятно без сложного, тогда как сложное без элементарного уяснить невозмож­но». Из этих данных составится «основной фундамент психологи­ческого знания» (там же, с. 105). И в предисловии к книге, излагаю­щей 20-летний опыт изучения поведения животных, Павлов заявля­ет, что он «глубоко, бесповоротно и неискоренимо убежден, что здесь, главнейшим образом на этом пути», удастся «познать меха­низм и законы человеческой натуры (там же, с. 17).

295

Вот новая контроверза между изучением животных и психоло­гией человека. Положение, по существу, очень сходное с контро­верзой между патопсихологией и психологией нормального челове­ка. Какой дисциплине главенствовать, объединять, вырабатывать основные понятия, принципы и методы, сверять и систематизиро­вать данные всех других областей? Если раньше традиционная психология рассматривала животное как более или менее отдален­ного предка человека, то теперь рефлексология склонна рассматри­вать человека как «животное двуногое, без перьев», по Платону. Прежде психика животного определялась и описывалась в понятиях и терминах, добытых в исследовании человека, ныне поведение жи­вотных дает «ключ к пониманию поведения человека», а то, что мы называем «человеческим» поведением, понимается только как произ­водная от ходящего в выпрямленном положении и потому говоряще­го и обладающего руками с развитым большим пальцем животного.

И опять мы можем спросить: кто, кроме будущей общей психологии, разрешит эту контроверзу между животными и человеком в психологии, контроверзу, от решения которой зависит ни много"1 ни мало: вся будущая судьба этой науки?

Уже из анализа трех типов психологических систем, рассмотрен­ных выше, видно, до какой степени созрела потребность в общей пси­хологии, а отчасти наметились границы и приблизительное содер­жание этого понятия. Таков будет все время путь нашего исследо­вания: мы будем исходить из анализа фактов, хотя бы фактов в высшей степени общего порядка и отвлеченного характера, как та или иная психологическая система и ее тип, тенденции и судьба различных теорий, те или иные познавательные приемы, научные классификации и схемы и т. д. При этом мы подвергаем их рассмотрению не с абстрактно-логической, чисто философской стороны, а как определенные факты в истории науки, как конкретные, живые истори­ческие события в их тенденции, противоборстве, в их реальной обус­ловленности, конечно, и в их познавательно-теоретической сущно­сти, т. е. с точки зрения их соответствия той действительности, для познания которой они предназначены. Не путем отвлеченных рас­суждений, но путем анализа научной действительности хотим мы прийти к ясному представлению о сущности индивидуальной и социальной психологии как двух аспектов одной науки и об исторической судьбе их. Отсюда выводится, как политиком из анализа событии, правило для действия, для организации научного исследо­вания, методологическое исследование, пользующееся историче­ским рассмотрением конкретных форм науки и теоретическим ана­лизом этих форм, чтобы прийти к обобщенным, проверенным и годным для руководства принципам,— таково, по нашему мнению,

296

зерно той общей психологии, понятие о которой мы пытаемся выяснить в этой главе.

Первое, что мы узнаем из анализа,— это разграничение между общей психологией и теоретической психологией нормального че­ловека. Мы видели, что последняя — не обязательно общая психо­логия, что в целом ряде систем она сама превращается в одну из специальных, определяемых другой областью дисциплин; что в ро­ли общей психологии могут выступать и выступают и патопсихоло­гия, и учение о поведении животных. А. И. Введенский полагал, что общую психологию «гораздо вернее было бы называть основной психологией, потому что эта часть лежит в основе всей психологии» (1917, с. 5). Г. Геффдинг, полагающий, что психологией «можно за­ниматься многими способами и методами», что «существует не одна, но много психологии», не видящий необходимости в единстве, все же склонен видеть в субъективной психологии «основу, вокруг ко­торой, как вокруг центра, должны быть собраны богатства других источников познания» (1908, с. 30). Говорить об основной, или цент­ральной, психологии было бы, действительно, в данном случае уместнее, чем об общей, хотя нужно немало школьного догматизма и наивной самоуверенности, чтобы не видеть, как нарождаются системы с совершенно другой основой и центром и как в таких сис­темах отходит к периферии то, что профессора считали основой по самой природе вещей. Субъективная психология была основной, или центральной, в целом ряде систем, и надо уяснить себе смысл этого; она теперь утрачивает свое значение, и опять надо уяснить себе смысл этого. Терминологически было бы всего правильнее говорить в данном случае о теоретической психологии, в отличие от прикладной, как это делает Г. Мюнстерберг (1922). Применительно к взрослому нормальному человеку она была бы специальной вет­вью наряду с детской, зоо- и патопсихологией.

Теоретическая психология, замечает Л. Бинсвангер 3, не есть ни общая психология, ни часть ее, но сама есть объект или предмет общей психологии. Последняя задается вопросами, как вообще воз­можна теоретическая психология, каковы структура и пригодность ее понятий. Теоретическая психология уже потому не может быть идентифицирована с общей, что как раз вопрос о создании теорий в психологии есть основной вопрос общей психологии (1922, с. 5).

Второе, что мы можем узнать из нашего анализа с досто­верностью: самый факт, что теоретическая психология, а после другие дисциплины выступали в роли общей науки, обусловлен, с одной стороны, отсутствием общей психологии, а с другой — силь­ной потребностью в ней и необходимостью временно выполнять ее функции, чтобы сделать возможным научное исследование. Психо­логия беременна общей дисциплиной, но еще не родила ее.

Третье, что мы можем вычитать из нашего анализа,— это раз­личение двух фаз в развитии всякой общей науки, всякой общей

297

дисциплины, как показывает история науки и методология. В первой фазе развития общая дисциплина отличается от специальной чисто количественным признаком. Такое различие, как верно гово­рит Бинсвангер, свойственно большинству наук. Так, мы различаем общую и специальную ботанику, зоологию, биологию, физиологию, патологию, психиатрию и т. д. Общая дисциплина делает пред­метом своего изучения то общее, что присуще всем объектам данной науки. Специальная — то, что свойственно отдельным группам или даже отдельным экземплярам из того же рода объектов. В этом смыс­ле присваивали имя специальной той дисциплине, которую мы на­зываем теперь дифференциальной; в таком же смысле называли эту область индивидуальной психологией. Общая часть ботаники или зоологии изучает то, что есть общего у всех растений или живот­ных, психологии — то, что свойственно всем людям; для этого из реального многообразия данных явлений абстрагировалось поня­тие той или иной общей черты, присущей им всем или большинству из них, и в отвлеченном от реального многообразия конкретных черт виде оно становилось предметом изучения общей дисциплины. Поэтому признак и задачу такой дисциплины видели в том, чтобы научно представить факты, которые общи наибольшему числу част­ных явлений данной области (Л. Бинсвангер, 1922, с. 3).

Эту стадию поисков и попытки применения общего всем психо­логическим дисциплинам абстрактного понятия, составляющего предмет всех их и определяющего, что следует выделять в хаосе отдельных явлений, что имеет для психологии познавательную цен­ность в явлении,— эту стадию мы видим ярко выраженной в нашем анализе и можем судить, какое значение эти поиски и искомое по­нятие предмета психологии, искомый ответ на вопрос, что изучает психология, могут иметь для нашей науки в данный исторический момент ее развития.

Всякое конкретное явление совершенно неисчерпаемо и беско­нечно по своим отдельным признакам; надо всегда искать в явле­нии то, что делает его научным фактом. Это именно отличает на­блюдение солнечного затмения астрономом от наблюдения этого же явления просто любопытным. Первый выделяет в явлении то, что делает его астрономическим фактом; второй наблюдает случайные, попадающие в поле его внимания признаки.

Что же наиболее общего у всех явлений, изучаемых психологи­ей, что делает психологическими фактами самые разнообразные яв­ления — от выделения слюны у собаки и до наслаждения трагеди­ей, что есть общего в бреде сумасшедшего и строжайших выкладках математика? Традиционная психология отвечает: общее то, что все это суть психологические явления, непространственные и доступ­ные только восприятию самого переживающего субъекта. Рефлек­сология отвечает: общее то, что все эти явления суть факты поведе­ния, соотносительной деятельности, рефлексы, ответные действия

298

организма. Психоаналитики говорят: общее у всех этих фактов, самое первичное, что их объединяет,— это бессознательное, лежащее в их основе. Три ответа соответственно означают для общей психо­логии, что она есть наука 1) о психическом и его свойствах, или 2) о поведении, или 3) о бессознательном.

Отсюда видно значение такого общего понятия для всей буду­щей судьбы науки. Любой факт, выраженный в понятиях каждой из этих трех систем поочередно, примет три совершенно различные формы; вернее, это будут три различные стороны одного факта; еще вернее, это будут три различных факта. И по мере продвижения науки, по мере накопления фактов, мы получим последовательно три различных обобщения, три различных закона, три различные классификации, три различные системы — три отдельные науки, которые будут тем дальше от общего, объединяющего их факта и тем более далеки и различны друг от друга, чем успешнее они будут развиваться. Скоро после возникновения они уже будут вынуждены подбирать различные факты, и уже самый выбор фактов в дальней­шем определит судьбу науки. К. Коффка был первый, кто высказал мысль, что интроспективная психология и психология поведения разовьются, если дело пойдет дальше так, в две науки. Пути обеих наук так далеки друг от друга, что «никак нельзя сказать с уверен­ностью, приведут ли они действительно к одной цели» (К. Коффка, 1926, с. 179).

В сущности, и Павлов и Бехтерев держатся того же мнения; для них приемлема мысль о параллельном существовании двух наук — психологии и рефлексологии, изучающих одно и то же, но с разных сторон. «Я не отрицаю психологии как познания внутрен­него мира человека»,— говорит Павлов по этому поводу (1950, с. 125). Для Бехтерева рефлексология не противопоставляет­ся субъективной психологии и ничуть не исключает последнюю, а отмежевывает особую область исследования, т. е. создает новую параллельную науку. Он же говорит о тесном взаимоотношении одной и другой научной дисциплины или даже о субъективной рефлексологии, которая неизбежно возникнет в будущем (1923), Впрочем, надо сказать, что и Павлов и Бехтерев на деле отрицают психологию и всецело надеются охватить объективным методом всю область знания о человеке, т. е. видят возможность только одной науки, хотя на словах признают и две, Так общее по­нятие предопределяет содержание науки.

Уже сейчас психоанализ, бихевиоризм и субъективная психоло­гия оперируют не только разными понятиями, но и разными факта­ми. Такие несомненные, реальнейшие, общие всем факты, как эдипов комплекс психоаналитиков, просто не существуют для других психологов, для многих это самая дикая фантазия. Для В. Штер­на, в общем благосклонно относящегося к психоанализу, психоана­литические толкования, столь же обыденные в школе 3. Фрейда.

299

и столь же несомненные, как измерение температуры в госпитале, а значит, и факты, существование которых они утверждают, напо­минают хиромантию и астрологию XVI в. Для Павлова утвержде­ние, что собака вспомнила пищу при звонке, есть тоже не больше чем фантазия. Так же для интроспективиста не существует факта мы­шечных движений в акте мышления, как то утверждает бихевиорист.

Но фундаментальное понятие, так сказать, первичная абстрак­ция, лежащая в основе науки, определяет не только содержание, но и предопределяет характер единства отдельных дисциплин, а через это — способ объяснения фактов, главный объяснительный принцип науки,

Мы видим, что общая наука, как и тенденция отдельных дис­циплин превратиться в общую науку и распространить влияние на соседние отрасли знания, возникает из потребности в объединении разнородных отраслей знания. Когда сходные дисциплины накоп­ляют достаточно большой материал в сравнительно отдаленных друг от друга областях, возникает надобность свести весь разно­родный материал в единство, установить и определить отношение между отдельными областями и между каждой областью и целым научного знания. Как связать материал патологии, зоопсихологии, социальной психологии? Мы видели, что субстратом единства яв­ляется прежде всего первичная абстракция. Но объединение разно­родного материала производится не суммарно, не через союз «и», как говорят гештальтпсихологи, не путем простого присоединения или сложения частей, так что каждая часть сохраняет равновесие и самостоятельность, входя в состав нового целого. Единство дости­гается путем подчинения, господства, путем отказа отдельных дис­циплин от суверенитета в пользу одной общей науки. Внутри ново­го целого образуется не сосуществование отдельных дисциплин, но их иерархическая система, имеющая главный и вторичные цент­ры, как Солнечная система. Итак, это единство определяет роль, смысл, значение каждой отдельной области, т. е. определяет не только содержание, но и способ объяснения, главнейшее обобщение, которое в развитии науки станет со временем объяснительным принципом.

Принять за первичное понятие психику, бессознательное, по­ведение — значит не только собирать три разные категории фактов, но и давать три разных способа объяснения этих фактов.

Мы видим, что тенденция к обобщению и объединению знания переходит, перерастает в тенденцию к объяснению знания. Един­ство обобщающего понятия перерастает в единство объяснительно­го принципа, потому что объяснять — значит устанавливать связь между одним фактом или группой фактов и другой группой, ссылать­ся на другой ряд явлений, объяснять — значит для науки — при­чинно объяснять, Пока объединение производится внутри одной дисциплины, такое объяснение устанавливается путем причинной

300

связи явлений, лежащих внутри одной области. Но как только мы переходим к обобщению отдельных дисциплин, к сведению в единство разных областей фактов, к обобщениям второго порядка, так сейчас же мы должны искать и объяснения более высокого по­рядка, т. е. связи всех областей данного знания с фактами, лежащи­ми вне их. Так поиски объяснительного принципа выводят нас за пределы данной науки и заставляют находить место данной области явлений в более обширном кругу явлений.

Эту вторую тенденцию, лежащую в основе выделения' общей науки,— тенденцию к единству объяснительного принципа и к вы­ходу за пределы данной науки в поисках места данной категории бытия в общей системе бытия и данной науки в общей системе зна­ния — мы обнаруживаем уже в соперничестве отдельных дисцип­лин за главенство. Всякое обобщающее понятие уже содержит в се­бе тенденцию к объяснительному принципу, а так как борьба дис­циплин есть борьба за обобщающее понятие, то неизбежно здесь должна появиться и вторая тенденция. И действительно, рефлексо­логия не только выдвигает понятие поведения, но и принцип услов­ного рефлекса, т. е. объяснения поведения из внешнего опыта жи­вотного. И трудно сказать, какая из этих двух идей более сущест­венна для данного направления. Отбросьте принцип — и вы полу­чите поведение, т. е. систему внешних движений и поступков, объ­ясняемую из сознания, т. е. давно существовавшую внутри субъек­тивной психологии дисциплину. Отбросьте понятие и сохраните принцип — и вы получите сенсуалистическую ассоциативную пси­хологию. И о той и о другой мы будем говорить ниже. Здесь же важ­но установить, что обобщение понятия и объяснительный принцип только в соединении друг с другом, только то и другое вместе опре­деляют общую науку. Так же точно и психопатология не только выдвигает обобщающее понятие бессознательного, но и расшифро­вывает это понятие объяснительно — в принципе сексуальности. Обобщить психологические дисциплины и объединить их на основе понятия бессознательного — значит для психоанализа объяснить весь мир, изучаемый психологией, из сексуальности.

Но здесь еще обе тенденции — к объединению и обобщению— слиты, часто трудно различимы; вторая тенденция недостаточно ясно выражена; она может иногда и отсутствовать вовсе. Совпадение ее с первой объясняется опять-таки исторической, а не логической необходимостью. В борьбе отдельных дисциплин за господство эта тенденция обычно проявляется, мы нашли ее в нашем анализе; но она может не проявиться, а главное — она может проявиться и в чистом, несмешанном, раздельном от первой тенденции виде в другом ряде фактов. В обоих этих случаях мы имеем каждую тен­денцию в чистом виде.

Так, в традиционной психологии понятие психического может объединяться с многими, правда, не в любыми, объяснениями:

301

ассоцианизм, актуалистическая концепция, теория способностей I и т. д. Так что связь между обобщением и объединением тесная, но не однозначная. Одно понятие мирится с рядом объяснений, и нао­борот. Далее, в системах психологии бессознательного это основное понятие расшифровывается не обязательно как сексуальность. У А. Адлера и К. Юнга в основу объяснения положены другие принципы. Таким образом, в борьбе дисциплин логически необхо­димо выражена первая тенденция знания — к объединению и ло­гически не необходимо, а только исторически обусловлено — в раз­ной степени выражена и вторая. Поэтому легче и удобнее всего наблюдать вторую тенденцию в ее чистом виде — в борьбе принци­пов и школ внутри одной и той же дисциплины.

 Можно сказать, что всякое сколько-нибудь значительное откры­тие в какой-либо области, выходящее за пределы этой частной сфе­ры, обладает тенденцией превратиться в объяснительный принцип всех психологических явлений и вывести психологию за ее собствен­ные пределы — в более широкие сферы знания. Эта тенденция про­является в последние десятилетия е такой удивительной закономер­ностью, постоянством, с такой правильной однообразностью в са­мых различных областях, что положительно допускает предсказа­ние о ходе развития того или иного понятия или открытия, той или иной идеи. Вместе с тем эта правильная повторяемость в развитии различнейших идей ясно говорит с очевидностью, которую редко приходится констатировать историку науки и методологу, об объек­тивной необходимости, лежащей в основе развития науки, о необ­ходимости, которую можно обнаружить, если к фактам науки подой­ти тоже с научной точки зрения. Это говорит о том, что возможна научная методология на исторической основе.

Закономерность в смене и развитии идей, возникновение и гибель понятий, даже смена классификаций и т. п.— все это может быть научно объяснено на почве связи данной науки 1) с общей социаль­но-культурной подпочвой эпохи, 2) с общими условиями и закона­ми научного познания, 3) с теми объективными требованиями, ко­торые предъявляет к научному познанию природа изучаемых явле­ний на данной стадии их исследования, т. е. в конечном счете — с требованиями объективной действительности, изучаемой данной наукой; ведь научное познание должно приспособляться, приме­няться к особенностям изучаемых фактов, должно строиться со­гласно их требованиям, И поэтому в изменении научного факта всегда можно вскрыть участие объективных фактов, изучаемых этой наукой. Все эти три точки зрения мы постараемся иметь в виду в нашем исследовании.

Общая судьба и линии развития таких объяснительных идей

302

могут быть выражены схематически. Вначале лежит какое-нибудь фактическое открытие более или менее крупного значения, пере­страивающее обычное представление обо всей той области явлений, к которой оно относится, и даже выходящее за пределы данной част­ной группы явлений, где оно наблюдалось и было сформулировано.

Затем идет стадия распространения влияния тех же идей в со­седние области, так сказать, растягивание идеи на более обширный материал, чем тот, который она охватывает. При этом изменяется и сама идея (или ее применение), появляется более отвлеченная ее формулировка; связь с породившим ее материалом более или менее ослабевает, и она только продолжает питать силу достоверности новой идеи, потому что свое завоевательное шествие идея совершает как научно проверенное, достоверное открытие; это очень важно.

В третьей стадии развития идея, уже овладевшая более или менее всей данной дисциплиной, в которой она впервые возникла, частью измененная этим, частью сама изменившая строй и объем дисциплины, отделенная от породивших ее фактов, существующая в форме более или менее абстрактно сформулированного принципа, попадает в сферу борьбы дисциплин за господство, т. е. в орбиту действия тенденции к объединению. Происходит это обычно потому, что идея, как объяснительный принцип, успела овладеть целой дисциплиной, т. е. приспособилась сама, а частью приспособила к себе понятие, лежащее в основе дисциплины, и теперь выступает с ним заодно. Такую смешанную стадию существования идеи, когда обе тенденции помогают одна другой, мы и нашли в нашем анализе. Продолжая расширяться на спине тенденции к объединению, идея легко переносится в соседние дисциплины, не прекращая видоизме­няться сама, разбухая от нового и нового материала, но видоизме­няет и те области, куда проникает. В этой стадии судьба идеи все­цело связана с судьбой представляющей ее дисциплины, борющейся за господство.

В четвертой стадии идея опять отделяется от основного понятия, так как самый факт завоевания — хотя бы в виде проекта, защи­щаемого отдельной школой, всей сферы психологического знания, всех дисциплин,— самый факт этот толкает идею в развитии даль­ше. Идея остается объяснительным принципом до тех пор, пока она выходит за пределы основного понятия; ведь объяснить, как мы ви­дели, это и значит выходить за собственные границы в поисках внешней причины. Как только она вполне совпадает с основным по­нятием, она перестает что-либо объяснять. Но основное понятие логически не может развиваться дальше, иначе оно стало бы отри­цать само себя; ведь его смысл в том, чтобы определить область пси­хологического знания; выйти за его пределы оно не может по самому существу. Следовательно, опять должно произойти разъединение понятия и объяснения. К, тому же самое объединение логически предполагает, как показано выше, установление связи с более об-

303

ширной сферой знания, выход за собственные пределы. Это и со­вершает идея, отделившаяся от понятия. Теперь она связывает психологию с обширными областями, лежащими вне ее, с биологией, физикохимией, механикой, в то время как основное понятие выде­ляет ее из этих областей. Функции этих временно работавших вме­сте союзников опять переменились. Идея теперь открыто включается в ту или иную философскую систему, распространяется, изменяясь и изменяя, на самые отдаленные сферы бытия, на весь мир, и форму­лируется в качестве универсального принципа или даже целого ми­ровоззрения.

Это открытие, раздувшееся до мировоззрения, как лягушка, раздувшаяся в вола, этот мещанин во дворянстве, попадает в самую опасную пятую стадию развития: оно легко лопается, как мыльный пузырь; во всяком случае оно вступает в стадию борьбы и отрица­ния, которые оно встречает теперь со всех сторон. Правда, борьба велась против идеи и раньше, в прежних стадиях. Но то было нор­мальное противодействие движению идеи, сопротивление каждой отдельной области ее завоевательным тенденциям. Первоначальная сила породившего ее открытия оберегала ее от настоящей борьбы за существование, как мать оберегает детеныша. Только теперь, отделенная совершенно от породивших ее фактов, развившись до логических пределов, доведенная до последних выводов, обобщенная сколько возможно, идея, наконец, обнаруживает то, что она в дей­ствительности есть, показывает свое истинное лицо. Как это ни странно, но именно доведенная до философской формы, казалось бы, затуманенная многими наслоениями и очень далекая от непо­средственных корней и породивших ее социальных причин, идея на самом деле только теперь открывает, чего она хочет, что она есть, из каких социальных тенденций она возникла, каким классовым интересам служит. Только развившись в мировоззрение или приоб­ретя связь с ним, частная идея из научного факта опять становится фактом социальной жизни, т. е. возвращается в то лоно, из которого она возникла. Только став снова частью социальной жизни, она об­наруживает свою социальную природу, которая все время, конечно, имелась в ней, но была скрыта под маской познавательного факта, в качестве которого она фигурировала.

И вот в этой стадии борьбы против идеи судьба ее определяется примерно так. Новой идее, как новому дворянину, указывают на ее мещанское, т. е. действительное, происхождение. Ее ограничи­вают теми областями, откуда она пришла; ее заставляют проделать вспять свое развитие; ее признают как частное открытие, но отвер­гают как мировоззрение; и теперь выдвигаются новые способы ос­мыслить ее как частное открытие и связанные с ней факты. Иначе говоря, другие мировоззрения, представляющие другие социальные тенденции и силы, отвоевывают у идеи даже ее первоначальную область, вырабатывают свой взгляд на нее — и тогда идея или от-

304

мирает, или продолжает существовать, более или менее плотно вклю­ченная в то или иное мировоззрение среди ряда других мировоззре­ний, разделяя их судьбу и выполняя их функции, но как револю­ционизирующая науку идея она перестает существовать; это идея, вышедшая в отставку и получившая по своему ведомству генераль­ский чин.

Почему идея перестает существовать как таковая? Потому что в области мировоззрения действует закон, открытый Энгельсом, закон собирания идей вокруг двух полюсов — идеализма и материа­лизма, соответствующих двум полюсам социальной жизни, двум борющимся основным классам. Идея как факт философский гораздо' легче обнаруживает свою социальную природу, чем как факт науч­ный; и на этом кончается ее роль — скрытого, переодетого в науч­ный факт идеологического агента, она разоблачена и начинает участ­вовать как слагаемое в общей открытой, классовой борьбе идей; но именно здесь, как маленькое слагаемое в огромной сумме, она тонет, как капля дождя в океане, и перестает существовать сама по­севе.

Такой путь проделывает всякое открытие в психологии, имеющее тенденцию превратиться в объяснительный принцип. Само возник­новение таких идей объясняется наличием объективной научной потребности, коренящейся в конечном счете в природе изучаемых явлений, как она раскрывается на данной стадии познания, иначе говоря, природой науки и, значит, в конечном счете природой пси­хологической действительности, которую изучает эта наука. Но история науки может объяснить только, почему на данной стадии се развития возникла потребность в идеях, почему это было невозмож­но сто лет тому назад,— и не больше. Какие именно открытия раз­виваются в мировоззрение, а какие нет; какие идеи выдвигаются, какой путь они проделывают, какая участь постигает их — это все зависит от факторов, лежащих вне истории науки и определяющих самую эту историю.

Это можно сравнить с учением Г. В. Плеханова об искусстве. Природа заложила в человеке эстетическую потребность, она де­лает возможным то, чтобы у него были эстетические идеи, вкусы, переживания. Но какие именно вкусы, идеи и переживания будут у данного общественного человека в данную историческую эпоху — этого нельзя вывести из природы человека, и ответ на это дает толь­ко материалистическое понимание истории (Г. В. Плеханов, 1922). В сущности, это рассуждение не является даже сравнением; оно не метафорически, но буквально принадлежит к тому же общему за­кону, частное применение которого сделано Плехановым к вопросам искусства. В самом деле, научное познание есть один из видов дея-

305

тельности общественного человека в ряду других деятельностей. Следовательно, научное познание, рассматриваемое со стороны поз­нания природы, а не как идеология, есть известный вид труда, и, как всякий труд, прежде всего процесс между человеком и природой, в котором человек сам противостоит природе, как сила природы, процесс, в первую очередь обусловленный свойствами обрабатывае­мой природы и свойствами обрабатывающей силы природы, т. е. в данном случае — природой психологических явлений и познава­тельных условий человека (Г. В. Плеханов, 1922а). Именно как природные, т. е, неизменные, эти свойства не могут объяснить раз­вития, движения, изменения истории науки. Это принадлежит к числу общеизвестных истин. Тем не менее на всякой стадии разви­тия науки мы можем выделить, отдифференцировать, абстрагиро­вать требования, выдвигаемые самой природой изучаемых явлений на данной ступени их познания, ступени, определяемой, конечно, не природой явлений, но историей человека. Именно потому, что природные свойства психических явлений на данной ступени познания есть чисто историческая категория, ибо свойства меняются в процессе познания, и сумма известных свойств есть чисто истори­ческая величина, их можно рассматривать как причину или одну из причин исторического развития науки.

Мы рассмотрим в качестве примера к только что описанной схеме развития общих идей в психологии судьбу четырех идей, влиятельных в последние десятилетия. При этом нас интересует только факт, делающий возможным возникновение этих идей, а не эти идеи сами по себе, т. е. факт, коренящийся в истории науки, а не вне ее. Мы не будем исследовать, почему именно эти идеи, именно история этих идей важна как симптом, как указание на то состояние, которое переживает история науки. Нас интересует сейчас не исто­рический, но методологический вопрос: в какой степени раскрыты и познаны сейчас психологические факты и каких изменений в строе науки они требуют, чтобы сделать возможным продолжение поз­нания на основе познанного уже? Судьба четырех идей должна сви­детельствовать о потребности науки в данный момент — о содержа­нии и размерах этой потребности. История науки для нас важна постольку, поскольку она определяет степень познанности психоло­гических фактов.

Четыре идеи — это идея психоанализа, рефлексологии, гештальтпсихологии и персонализма.

Идеи психоанализа родились из частных открытий в области неврозов; был с несомненностью установлен факт подсознательной определяемое™ ряда психических явлений и факт скрытой сексу­альности в ряде деятельностей и форм, которые до того не относились к области эротических. Постепенно это частное открытие, подтвер­жденное успехом терапевтического воздействия, обоснованного та­ким пониманием дела, т. е. получившее санкцию истинности их

306

практики, было перенесено на ряд соседних областей — на психо­патологию обыденной жизни, на детскую психологию, овладело всей областью учения о неврозах. В борьбе дисциплин эта идея под­чинила себе самые отдаленные ветви психологии; было показано, что с этой идеей в руках можно разрабатывать психологию искус­ства, этническую психологию. Но вместе с этим психоанализ вы­шел за пределы психологии: сексуальность превратилась в мета­физический принцип в ряду других метафизических идей, психо­анализ — в мировоззрение, психология — в метапсихологию. У пси­хоанализа есть своя теория познания и своя метафизика, своя со­циология и своя математика. Коммунизм и тотем,8 церковь и твор­чество Достоевского, оккультизм и реклама, миф и изобретения Леонардо да Винчи 9 — все это переодетый и замаскированный пол, секс, и ничего больше.

Такой же путь проделала идея условного рефлекса. Все знают, что она возникла из изучения психического слюноотделения у со­баки. Но вот она распространилась и на ряд других явлений; вот она завоевала зоопсихологию; вот в системе Бехтерева она только и делает, что прикладывается, примеряется ко всем сферам психо­логии и подчиняет их себе; все — и сон, и мысль, и работа, и твор­чество — оказывается рефлексом. Вот, наконец, она подчинила себе все психологические дисциплины — коллективную психологию искусства, психотехнику и педологию, психопатологию и даже субъек­тивную психологию. И теперь рефлексология уже знается только с универсальными принципами, с мировыми законами, с первоосно­вами механики. Как психоанализ перерос в метапсихологию через биологию, так рефлексология через биологию перерастает в энерге­тическое мировоззрение. Оглавление курса рефлексологии — это универсальный каталог мировых законов. И опять, как с психоана­лизом, оказалось, что все в мире — рефлекс. Анна Каренина и клеп­томания, классовая борьба и пейзаж, язык и сновидение — тоже рефлекс (В. М. Бехтерев, 1921, 1923).

Гештальтпсихология тоже возникла первоначально из конкрет­ных психологических исследований процессов восприятия формы; здесь она получила практическое крещение; она выдержала пробу на истину. Но, так как она родилась в то же время, что психоана­лиз и рефлексология, она проделала их путь с удивительным одно­образием. Она охватила зоопсихологию — и оказалось, что мышле­ние у обезьян тоже гештальтпроцесс; психологию искусства и этни­ческую — оказалось, что первобытное миропредставление и созда­ние искусства тоже гештальт; детскую психологию и психопатоло­гию — и под гештальт подошли и развитие ребенка, и психическая болезнь. Наконец, превратившись в мировоззрение, гештальтпсихология открыла гештальт в физике и химии, в физиологии и био­логии, и гештальт, высохший до логической формулы, оказался в основе мира; создавая мир, бог сказал: да будет гештальт — и стал

307

везде гештальт (М. Вертгаймер, 1925; В. Келер, 1917, 1920; К. Коффка, 1925).

Наконец, персонализм возник первоначально из исследований по дифференциальной психологии10. Необычайно ценный принцип лич­ности в учении о психологических измерениях, в учении о пригодно­сти и т. д. перекочевал сперва в психологию во всем ее объеме, а по­том и перешагнул за ее пределы. В виде критического персонализма он включил в понятие личности не только человека, но животных и растения. Еще один шаг, знакомый нам по истории психоанализа, рефлексологии, и все в мире оказалось личностью. Философия, которая начала с противопоставления личности и вещи, с отвоевания личности из-под власти вещей, кончила тем, что все вещи приз­нала личностями. Вещей не оказалось вовсе. Вещь — это только часть личности: все равно нога человека или ножка стола; но так как эта часть опять состоит из частей и т. д. до бесконечности, то она — нога или ножка — опять оказывается личностью по отношению к своим частям и частью только по отношению к целому. Солнечная система и муравей, вагоновожатый и Гинденбург, стол и пантера — одинаково личности (В. Штерн, 1924).

Эти судьбы, схожие, как четыре капли одного и того же дождя, влекут идеи по одному и тому же пути. Объем понятия растет и стре­мится к бесконечности, по известному логическому закону содержа­ние его столь же стремительно падает до нуля. Каждая из этих че­тырех идей на своем месте чрезвычайно содержательна, полна зна­чения и смысла, полноценна и плодотворна. Но возведенные в ранг мировых законов, они стоят друг друга, они абсолютно равны между собой, как круглые и пустые нули; личность Штерна по Бехтереву есть комплекс рефлексов, по Вертгаймеру — гештальт, по Фрейду— сексуальность.

И в пятой стадии развития эти идеи встречают совершенно оди­наковую критику, которую можно свести к одной формуле. Психо­анализу говорят: для объяснения истерических неврозов принцип подсознательной сексуальности незаменим, но он ничего не объяс­няет ни в строении мира, ни в ходе истории. Рефлексологии говорят: нельзя делать логическую ошибку, рефлекс — это только отдель­ная глава психологии, но не психология в целом и уж, конечно, не мир как целое (В. А. Вагнер, 1923; Л. С. Выготский, 1925а). Гештальтпсихологии говорят: вы нашли очень ценный принцип в своей области; но если мышление не содержит ничего, кроме момен­тов единства и цельности, т, е. гештальтформулы, а эта же формула выражает сущность всякого органического и даже физического про­цесса, то тогда, конечно, является картина мира поразительной за­конченности и простоты — электричество, сила тяготения и чело­веческое мышление подводятся под общий знаменатель. Нельзя бросать и мышление, и отношение в один горшок структур: пусть нам сначала докажут, что его место в одном горшке со структурны-

308

ми функциями. Новый фактор управляет обширной, но все-таки ограниченной областью. Но он не выдерживает критики как универ­сальный принцип. Пусть мышлению смелых теоретиков дан закон стремиться ко «всему или ничему» в попытках объяснения; осторож­ным же исследователям в виде мудрого противовеса приходится при­нимать во внимание упорство фактов. Ведь стремиться объяснить все и значит: не объяснить ничего.

Не показывает ли эта тенденция всякой новой идеи в психоло­гии к превращениям в мировой закон, что психология действительно должна опереться на мировые законы, что все эти идеи ждут идею-хозяина, которая придет и поставит на место и укажет значение каж­дой отдельной, частной идеи. Закономерность того пути, который с удивительным постоянством проделывают, самые разные идеи, ко­нечно, свидетельствует о том, что путь этот предопределен объек­тивной потребностью в объяснительном принципе, и именно потому, что такой принцип нужен и что его нет, отдельные частные прин­ципы занимают его место. Психология осознала, что для нее вопрос жизни и смерти — найти общий объяснительный принцип, и она хватается за всякую идею, хотя бы и недостоверную.

Спиноза в «Трактате об очищении интеллекта» описывает такое состояние познания. «Так больной, страдающий смертельной бо­лезнью и предвидящий неизбежную смерть, если он не примет сред­ства против нее, вынуждается искать этого средства с напряжением всех своих сил, хотя бы оно было и недостоверным, так как в нем лежит вся его надежда» (1914, с. 63).

 Мы проследили на развитии частных открытий в общие прин­ципы в чистом виде тенденцию к объяснению, которая наметилась уже в борьбе дисциплин за главенство. Но вместе с этим мы перешли уже во вторую фазу развития общей науки, о которой мы говорили вскользь выше. В первой фазе, определяемой тенденцией к обобще­нию, общая наука отличается от специальных в сущности количест­венным признаком; во второй фазе — господства тенденции к объяс­нению — общая наука уже качественно отличается по внутреннему строю от специальных дисциплин. Не все науки, как мы увидим, проделывают в развитии обе фазы; большинство выделяет общую дисциплину только в ее первой фазе. Причина этого станет для нас ясна, как только мы сформулируем точно качественное отличие вто­рой фазы.

Мы видели, что объяснительный принцип выводит нас за пре­делы данной науки и должен осмыслить всю объединенную область знания как особую категорию или ступень бытия в ряду других ка­тегорий, т, е. имеет дело в последними, наиболее обобщенными, по

309

существу философскими, принципами. В этом смысле общая наука есть философия специальных дисциплин.

В этом смысле Л. Бинсвангер говорит, что общая наука разра­батывает основы и проблемы целой области бытия, как, например, общая биология (1922, с. 3). Любопытно, что первая книга, поло­жившая начало общей биологии, называлась «Философия зоологии» (Ж--Б. Ламарк11). Чем дальше проникает общее исследование, про­должает Бинсвангер, чем большую область оно охватывает, тем аб­страктнее и дальше от непосредственно воспринимаемой действи­тельности становится предмет такого исследования. Вместо живых растений, животных, людей предметом науки становятся проявле­ния жизни и, наконец, сама жизнь, как в физике — вместо тел и их изменений — сила и материя. Для всякой науки раньше или позже наступает момент, когда она должна осознать себя самое как целое, осмыслить свои методы и перенести внимание с фактов и явлений на те понятия, которыми она пользуется. Но с этого момента общая наука отличается от специальной не тем, что она шире по охвату, объему, но тем, что она качественно иначе организована. Она не изучает больше те же самые объекты, что специальная наука, но исследует понятия этой науки; она превращается в критическое ис­следование в том смысле, в каком И. Кант употреблял это выраже­ние. Критическое исследование уже вовсе не биологическое или фи­зическое исследование, оно направлено на понятия биологии и фи­зики. Общая психология, следовательно, определяется Бинсвангером как критическое осмысление основных понятий психологии, кратко — как «критика психологии». Она есть ветвь общей методо­логии, т. е. той части логики, которая имеет задачей изучать раз­личные применения логических форм и норм в отдельных науках в соответствии с формальной и вещественной действительной приро­дой их предмета, их способа познания, их проблемы (1922, с. 3—5).

Это рассуждение, сделанное на основе формально-логических предпосылок, верно только наполовину. Верно, что общая наука есть учение о последних основах, общих принципах и проблемах данной области знания и что, следовательно, ее предмет, способ ис­следования, критерии, задачи иные, чем у специальных дисцип­лин. Но неверно, будто она есть только часть логики, только ло­гическая дисциплина, что общая биология — уже не биологическая дисциплина, а логическая, что общая психология перестает быть психологией, а становится логикой; что она есть только критика в кантовом смысле, что она изучает только понятия. Это неверно прежде всего исторически, а затем и по существу дела, по внутрен­ней природе научного знания.

Неверно это исторически, т. е. не отвечает фактическому положе­нию вещей ни в одной науке. Не существует ни одной общей науки в той форме, которую описывает Бинсвангер. Даже общая биоло­гия в том виде, в каком она существует на деле, та биология, основы

310

которой заложены трудами Ламарка и Дарвина, та биология, которая до сих пор есть свод реального знания о живой материи, есть, конечно, не часть логики, а естественная наука, хотя и высшей формации. Она имеет дело, конечно, не с живыми, конкретными объектами — растениями, животными, а с абстракциями, как орга­низм, эволюция видов, естественный отбор, жизнь, но все же при всем том она при помощи этих абстракций изучает в конечном счете ту же действительность, что и зоология с ботаникой. Было бы ошиб­кой сказать, что она изучает понятия, а не отраженную в этих по­нятиях действительность, как было бы ошибкой сказать об инже­нере, изучающем чертеж машины, что он изучает чертеж, а не ма­шину, или об анатоме, изучающем атлас, что он изучает рисунки, а не скелет человека. Ведь и понятия суть только чертежи, снимки, схемы реальности, и, изучая их, мы изучаем модели действитель­ности, как по плану или географической карте мы изучаем чужую страну или чужой город.

Что касается таких развитых наук, как физика и химия, то и сам Бинсвангер вынужден признать, что там образовалось обшир­ное поле исследований между критическим и эмпирическим полю­сами, что эту область называют теоретической, или общей, физи­кой, химией и т. д. Так же, замечает он, поступает и естественно­научная теоретическая психология, которая в принципе хочет быть равна с физикой. Как бы абстрактно ни формулировала теорети­ческая физика свой предмет изучения, например «учение о причин­ных зависимостях между явлениями природы», все же она изучает реальные факты; общая физика исследует самое понятие физичес­кого явления, физической причинной связи, но не отдельные законы и теории, на основе которых реальные явления могли бы быть объяс­нены как физически причинные; скорее самое физическое объясне­ние есть предмет исследования общей физики (Л. Бинсвангер, 1922, с. 4—5).

Как видим, сам Бинсвангер признает, что его концепция общей науки расходится с реальной концепцией, как она осуществлена в ряде наук, именно в одном пункте. Их разделяет не большая или меньшая степень абстрактности понятий, что может быть дальше от реальных, эмпирических вещей, чем причинная зависимость как предмет целой науки, их разделяет конечная направленность: об­щая физика, в конце концов, направлена на реальные факты, которые она хочет объяснить при помощи абстрактных понятий; общая наука в идее направлена не на реальные факты, но на самые понятия и с реальными фактами никакого дела не имеет.

Правда, там, где возникает спор между теорией и историей, где есть расхождение между идеей и фактом, как в данном случае, там спор всегда решается в пользу истории или факта. Самый аргу­мент от фактов в области принципиальных исследований иногда неуместен. Здесь с полным правом и смыслом можно ответить на

311

упрек в несоответствии идеи и фактов: тем хуже для фактов. В дан­ном случае — тем хуже для наук, если они находятся в той фазе развития, когда они не доросли еще просто до общей науки. Если общей науки в этом смысле еще нет, отсюда не следует, что ее и не будет, что ее не должно быть, что нельзя и не надо положить ей на­чало. Поэтому надо рассматривать проблему по существу, в ее ло­гической основе, а тогда можно будет уяснить себе и смысл исторического отклонения общей науки от ее абстрактной идеи. По существу важно установить два тезиса.

1. Во всяком естественнонаучном понятии, как бы ни была вы­сока степень его абстракции от эмпирического факта, всегда содер­жится сгусток, осадок конкретно-реальной действительности, из научного познания которой он возник, хотя бы и в очень слабом растворе, т. е. всякому, даже самому предельно отвлеченному, пос­леднему понятию соответствует какая-то черта действительности, представленная в понятии в отвлеченном, изолированном виде; даже чисто фиктивные, не естественнонаучные, а математические понятия в конечном счете содержат в себе некоторый отзвук, отра­жение реальных отношений между вещами и реальных процессов, хотя они возникли не из опытного, реального знания, а чисто апри­орным, дедуктивным путем логических умозрительных операций. Даже такое отвлеченное понятие, как числовой ряд, даже такая явная фикция, как нуль, т. е. идея отсутствия всякой величины, как показал Энгельс, полны качественных, т. е. в конечном счете реальных, соответствующих в очень отдаленной и перегнанной форме действительным отношениям свойств. Реальность сущест­вует даже внутри мнимых абстракций математики. «16 есть не только суммирование 16 единиц, оно также квадрат от 4 и биквад­рат от 2... Только четные числа делятся на два... Для деления на 3 мы имеем правило о сумме цифр... Для 7 особый закон» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 573). «Нуль уничтожает всякое другое чи­сло, на которое его умножают; если его сделать делителем или дели­мым по отношению к любому другому числу, то это число превраща­ется в первом случае в бесконечно большое, а во втором случае _ в бесконечно малое...» (там же, с. 576). Обо всех понятиях математики можно было бы сказать то, что Энгельс говорит о нуле со слов Ге­геля: «Ничто от некоторого нечто есть некое определенное ничто» (там же, с, 577), т. е. в конечном счете реальное ничто. Но, может быть, эти качества, свойства, определенности понятий как таковых и никакого отношения к действительности не имеют?

Ф. Энгельс ясно говорит как об ошибке о мнении, будто в мате­матике имеют дело с чистыми свободными творениями и созданиями человеческого духа, для которых нет ничего соответственного в объективном мире. Справедливо как раз обратное. Мы встречаем для всех этих мнимых величин прообразы в природе. Молекула об­ладает по отношению к соответствующей массе совершенно теми же

312

самыми свойствами, какими обладает математический дифференциал по отношению к своей переменной. «Природа оперирует этими диф­ференциалами, молекулами точно таким же образом и по точно та­ким же законам, как математика оперирует своими абстрактными дифференциалами» (там же, с. 583). В математике мы забываем все эти аналогии, и поэтому ее абстракции превращаются в нечто таин­ственное. Мы всегда можем найти «действительные отношения, из области которых заимствовано... математическое отношение... и даже наталкиваемся на имеющиеся в природе аналоги того мате­матического приема, посредством которого это отношение проявля­ется в действии» (там же, с. 586). Прообразы математического бесконечного и других понятий лежат в действительном мире. «Математическое бесконечное заимствовано из действительности, хотя и бессознательным образом, и поэтому оно может быть объяснено только из действительности, а не из самого себя, не из математической абстракции» (там же).

Если это верно по отношению к математической абстракции, т. е. к максимально возможной, то насколько это очевиднее в при­ложении к абстракциям реальных естественных наук; их уже, ко­нечно, надо объяснять только из действительности, из которой они заимствованы, а не из самих себя, не из абстракции.

2. Второй тезис, который необходимо установить, чтобы дать принципиальный анализ проблемы общей науки, обратный первому. Если первый утверждал, что в самой высокой научной абстракции есть элемент действительности, то второй как обратная теорема гла­сит: во всяком непосредственном, самом эмпирическом, самом сы­ром, единичном естественнонаучном факте уже заложена первич­ная абстракция. Факт реальный и факт научный тем и отличаются друг от друга, что научный факт есть опознанный в известной сис­теме знания реальный факт, т. е. абстракция некоторых черт из неисчерпаемой суммы признаков естественного факта. Материалом науки является не сырой, но логически обработанный, выделенный по известному признаку природный материал. Физическое тело, движение, вещество — это все абстракции. Самое название факта словом есть наложение понятия на факт, выделение в факте его од­ной стороны, есть акт осмысления факта при помощи присоедине­ния его к прежде опознанной в опыте категории явлений. Всякое слово есть уже теория, как давно заметили лингвисты и как прек­расно показал А. А. Потебня.

Все описываемое как факт — уже теория, вспоминает гётевское слово Мюнстерберг, обосновывая необходимость методологии (1922). Сказав, встретив то, что мы называем коровой: «Это — корова»,— мы к акту восприятия присоединяем акт мышления, подведения дан­ного восприятия под общее понятие; ребенок, называя впервые вещи, совершает подлинные открытия. Я не вижу, что это есть корова, да этого и нельзя видеть. Я вижу нечто большое, черное, движущееся,

313

мычащее и т. д., а понимаю, что это есть корова, и этот акт есть акт классификации, отнесения единичного явления к классу сход­ных явлений, систематизация опыта и т. д. Так, в самом языке за­ложены основы и возможности научного познания факта. Слово и есть зародыш науки, и в этом смысле можно сказать, что в начале науки было слово.

Кто видел, кто воспринимал такие эмпирические факты, как скрытая теплота парообразования? Ни в одном реальном процессе ее воспринять непосредственно нельзя, но мы можем с необходи­мостью умозаключить об этом факте, но умозаключать — значит оперировать понятиями.

Хороший пример наличия во всяком научном факте абстракций и участия мышления находим у Энгельса. У муравьев иные глаза, чем у нас; они видят химические лучи, невидимые для нас. Вот факт. Как он установлен? Как можем мы знать, что «муравьи видят вещи, которые для нас невидимы»? Конечно, мы основываем это на восприя­тиях нашего глаза, но к нему присоединяются не только другие чувства, но и деятельность нашего мышления. Таким образом, уста­новление научного факта есть уже дело мышления, т. е. понятий. «Разумеется, мы никогда не узнаем того, в каком виде воспринима­ются муравьями химические лучи. Кого это огорчает, тому уж ни­чем нельзя помочь» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 555)*. Вот лучший пример несовпадения реального и научного фактов. Здесь это несовпадение представлено в особенно ярком виде, но су­ществует в той или иной мере во всяком факте. Мы никогда не ви­дели химических лучей и не воспринимали ощущений муравьев, т. е. как реальный факт непосредственного опыта видение хими­ческих лучей муравьями не существует для нас, но для коллектив­ного опыта человечества это существует как факт научный. Но что тогда сказать о факте вращения Земли вокруг Солнца? Ведь здесь факт реальный, чтобы стать фактом научным, должен был в мышле­нии человека превратиться в собственную противоположность, хотя вращение Земли вокруг Солнца установлено путем наблюдений вра­щения Солнца вокруг Земли.

Теперь мы вооружены для разрешения проблемы всем нужным и можем идти прямо к цели. Если в основе всякого научного понятия лежит факт, и обратно: в основе каждого научного факта лежит понятие, то отсюда неизбежно следует, что различие между общими

* Заметим кстати, что на «том психологическом примере можно видеть, как не совпадают в психологии факт научный и факт непосредственного опыта. Оказы­вается, можно изучать, как видят муравьи, и даже как они видят невидимые для нас вещи, и не знать, какими эти веши являются муравьям, т. е. возможно устанавливать психологические факты, отнюдь не исходя из внутреннего опыта, иначе говоря, не субъективно. Энгельс даже, видимо, считает это последнее для научного факта не важным: кто этим огорчается, говорит он, тому ничем нельзя помочь.

314

и эмпирическими науками в смысле объекта исследования чисто количественное, а не принципиальное, это различие степени, а не различие природы явления. Общие науки имеют дело не с реаль­ными предметами, а с абстракциями; они изучают не растения и животных, а жизнь; их объект — научные понятия. Но и жизнь есть часть действительности, и эти понятия имеют прообразы в дей­ствительности. Частные науки имеют предметом реальные факты действительности, они изучают не жизнь вообще, а реальные классы и группы растений и животных. Но и растение, и животное, и даже береза и тигр, и даже эта береза и этот тигр — суть уже понятия, но и научные факты, самые первичные, суть уже понятия. Факт и понятие только в разной степени, в разной пропорции образуют объект и тех, и других дисциплин. Следовательно, общая физика не перестает быть физической дисциплиной и не становится частью логики оттого, что она имеет дело с самыми отвлеченными физи­ческими понятиями; даже в них познается в конечном счете какой-то разрез действительности.

Но, может быть, природа объектов общей и частной дисциплины действительно одна и та же, может быть, они разнятся только про­порцией отношения понятия и факта, а принципиально различие, позволяющее относить одну к логике, а другую к физике, лежит в направленности, цели, в точке зрения обоих исследований, так сказать, в разной роли, которую одни и те же элементы играют в обоих случаях? Нельзя ли сказать так: и понятие, и факт участ­вуют в образовании объекта той и другой науки, но в одном слу­чае — в случае эмпирической науки —мы пользуемся понятиями, чтобы познать факты, а во втором — в общей науке — мы поль­зуемся фактами, чтобы познать самые понятия? В первом случае понятие не есть предмет, цель, задача познания, они суть орудия познания, средства, вспомогательные приемы, но целью, предметом познания являются факты; в результате познания увеличивается число фактов, известных нам, а не число понятий; понятия же, на­против, как всякое орудие труда, изнашиваются от употребления, стираются, нуждаются в пересмотре, часто — в замене. Во втором случае, наоборот, мы изучаем самые понятия как таковые, их соот­ветствие с фактами есть только средство, способ, прием, проверка их годности. В результате этого мы не узнаем новых фактов, но при­обретаем или новые понятия, или новые знания о понятиях. Можно ведь дважды рассматривать каплю воды под микроскопом, и это будут два совершенно различных процесса, хотя и капля, и микро­скоп будут те же оба раза: в первый раз мы при помощи микроскопа изучаем состав капли воды; во второй раз мы при помощи разгля­дывания капли воды проверяем годность самого микроскопа — раз­ве не так?

Но вся трудность проблемы в том именно и заключается, что это не так. Верно, что в частной науке мы пользуемся понятиями как

315

орудиями познания фактов, но пользование орудиями есть вместе с тем их проверка, изучение и овладение ими, отбрасывание негод­ных, исправление, создание новых. Уже в самой первой стадии науч­ной обработки эмпирического материала пользование понятием есть критика понятия фактами, сопоставление понятий, видоизме­нение их. Возьмем в качестве примера два приведенных выше науч­ных факта, безусловно не принадлежащих к общей науке: враще­ние Земли вокруг Солнца и видение муравьев. Сколько критической работы над нашими восприятиями и, значит, связанными с ними по­нятиями, сколько прямого исследования понятий — видимости — невидимости, кажущегося движения—сколько создания новых понятий, сколько новых связей между понятиями, сколько видо­изменения самих понятий видения, света, движения и пр. потребо­валось для установления этих фактов! Наконец, самый выбор нуж­ных для познания данных фактов понятий разве не требует, помимо анализа фактов, еще и анализа понятий? Ведь если бы понятия, как орудия, были заранее предназначены для определенных фактов опыта, то вся наука была бы излишня: тогда тысяча-другая чинов­ников-регистраторов или статистиков-счетчиков разнесли бы всю Вселенную по карточкам, графам, рубрикам Научное познание от регистрации факта отличается актом выбора нужного понятия, т. е. анализом факта и анализом понятия.

Любое слово есть теория; название предмета есть приложение к нему понятия. Правда, мы при помощи слова хотим осмыслить предметы. Но ведь каждое называние, каждое применение слова, этого эмбриона науки, есть критика слова, стирание его образа, расширение значения. Лингвисты показали достаточно ясно, как изменяются слова от употребления; иначе ведь язык никогда не обновлялся бы, слова бы не умирали, не рождались, не старели.

Наконец, всякое открытие в науке, всякий шаг вперед в эмпири­ческой науке есть всегда вместе с тем и акт критики понятия. И. П. Павлов открыл факт условных рефлексов; но разве он не соз­дал вместе с тем новое понятие; разве прежде называли рефлексом выдрессированное, выученное движение? Да иначе и быть не мо­жет: если бы наука только открывала факты, не расширяя тем гра­ниц понятий, то она не открывала бы ничего нового; она бы топта­лась на месте, находя все новые и новые экземпляры тех же понятий. Всякая новая крупица факта есть уже расширение понятия. Вся­кое вновь открытое отношение между двумя фактами сейчас же тре­бует критики двух соответственных понятий и установления между ними нового отношения. Условный рефлекс есть открытие нового факта при помощи старого понятия. Мы узнали, что психическое слюноотделение возникает непосредственно из рефлекса, вернее, что оно есть тот же самый рефлекс, но действующий в иных усло­виях. Но вместе с тем это есть открытие нового понятия при помощи старого факта: при помощи всем известного факта «слюнки текут

316

при виде пищи» мы получили совершенно новое понятие рефлекса, наше представление о нем диаметрально изменилось; прежде реф­лекс был синонимом допсихического, бессознательного, неизмен­ного факта, ныне к рефлексам сводят всю психику, рефлекс оказал­ся самым гибким механизмом и т. д. Как это было бы возможно, если бы Павлов изучал только факт слюноотделения, а не понятие рефлекса? В сущности, это одно и то же, но выраженное двояким об­разом, ибо во всяком научном открытии познание факта и есть в той же мере познание понятия. Научное исследование фактов тем и от­личается от регистрации, что оно есть накопление понятий, оборот понятий и фактов с прибылью понятий.

Наконец, ведь в частных науках создаются все те понятия, кото­рые изучает общая наука. Ведь не из логики берут свое начало естественные науки, не она снабжает их заранее готовыми понятия­ми. Так неужели же можно допустить, что работа по созданию по­нятий, все более и более абстрактных, происходит совершенно бес­сознательно? Как могут без критики понятий существовать теории, законы, враждующие гипотезы? Как вообще можно создать теорию или выдвинуть гипотезу, т. е. нечто выходящее за пределы фактов, без работы над понятиями?

Но тогда, может быть, исследование понятий в частных науках происходит попутно, между прочим, по мере изучения фактов, а общая наука изучает только понятия? И это было бы неверно. Мы видели, что абстрактные понятия, которыми оперирует общая на­ука, содержат в себе реальное ядро. Спрашивается: что же делает с этим ядром наука — отвлекается от него, забывает о нем, укры­вается в неприступную твердыню абстракции, как чистая матема­тика, и ни в процессе исследования, ни в его результате не обраща­ется к этому ядру, как будто оно не существует вовсе? Стоит только рассмотреть способ исследования в общей науке и его конечный ре­зультат, чтобы увидеть, что это не так. Разве исследование понятий ведется путем чистой дедукции, путем нахождения логических от­ношений между понятиями, а не путем новой индукции, нового ана­лиза, установления новых отношений,— одним словом, путем ра­боты над реальными содержаниями этих понятий? Ведь мы не раз­виваем нашу мысль из частных предпосылок, как в математике, но мы индуцируем — обобщаем огромные группы фактов, сопостав­ляем их, анализируем, создаем новые абстракции. Так поступает общая биология, общая физика. И иначе не может поступать ни одна общая наука, раз логическая формула «Л есть В» заменена в ней определением, т. е. реальными А и В: массой, движением, те­лом, организмом. И в результате исследования общей науки мы по­лучаем не новые формы взаимоотношений понятий, как в логике, а новые факты: мы узнаем об эволюции, о наследственности, об инер­ции. Как же узнаем мы, каким путем доходим до понятия эволюции? Мы сопоставляем такие факты, как данные сравнительной анатомии

317

и физиологии, ботаники и зоологии, эмбриологии и фото- и зоотех­ники и т. д., т. е. поступаем так же, как поступают в частной науке с единичными фактами, и на основе нового изучения разработан­ных отдельными науками фактов устанавливаем новые факты, т. е. все время в процессе исследования и в его результате оперируем фактами.

Таким образом, различие в цели, направлении, обработке поня­тий и фактов общей и частной науки опять оказывается только коли­чественным, различием в степени одного и того же явления, а не в природе одной и другой науки, не абсолютным, непринципиальным.

Перейдем, наконец, к положительному определению общей на­уки. Может показаться, что если различие между общей и частной наукой в предмете, способе и цели исследования только относитель­ное, а не абсолютное, количественное, а не принципиальное, то мы теряем всякую почву для теоретического разграничения наук, может показаться, что никакой общей науки в отличие от частных и нет. Но .это, конечно, не так. Количество здесь переходит в качество и дает начало качественно отличной науке, однако не вырывает ее из данной семьи наук и не переносит ее в логику. Если в основе всякого научного понятия лежит факт, то это еще не значит, что во всяком научном понятии факт представлен одинаковым образом. В математическом понятии бесконечного действительность пред­ставлена совершенно иным способом, чем в понятии условного реф­лекса. В понятиях высшего порядка, с которыми имеет дело общая наука, действительность представлена иным способом, чем в по­нятиях эмпирической науки. И этот способ, характер, форма пред­ставления действительности в разных науках определяют всякий раз структуру каждой дисциплины.

Но и это различие в способе представления действительности, т. е. в структуре понятий, тоже не следует понимать как абсолют­ное. Есть много переходных ступеней между эмпирической наукой и общей: ни одна наука, которая заслуживает этого имени, говорит Бинсвангер, не может «оставаться при простом накоплении поня­тий, она стремится скорее систематически преобразовать всякое понятие в правило, правила — в законы, законы в теории» (1922, с. 4). На всем протяжении научного знания внутри самой науки все время, не прекращаясь ни на минуту, идет разработка понятий, ме­тодов, теорий, т. е. совершается переход от одного полюса к друго­му — от факта к понятию — и этим стирается логическая пропасть, непроходимая черта между общей и частной наукой, но создается фактическая самостоятельность и необходимость общей науки. Как сама частная дисциплина внутри себя производит всю эту работу воронки фактов через правила в законы и законов через теории в гипотезы, так общая наука выполняет ту же работу, тем же спосо­бом, с теми же целями для ряда отдельных частных наук.

Это совершенно сходно с рассуждением Спинозы о методе. Уче-

318

ние о методах есть, конечно, производство средств производства, если взять сравнение из области промышленности. Но в промышлен­ности производство средств производства не есть какое-то особое, изначальное производство, а есть часть общего процесса производ­ства и само зависит от тех же способов и орудий производства, что и все прочее производство.

«Прежде всего необходимо отметить,— рассуждает Спиноза,— что здесь не будет иметь места исследование до бесконечности; дру­гими словами, для того чтобы был найден наилучший метод для ис­следования истин, не надобно другого метода, чтобы им исследо­вать метод исследования истины, и, чтобы исследовать второй метод, не надобно некоторого третьего метода и т. д. до бесконечности; так как таким путем никогда не удалось бы прийти к познанию ис­тины, да и вообще ни к какому понятию. С методом познания дело обстоит так же, как с естественными орудиями труда, где было бы возможно подобное же рассуждение: действительно, чтобы выковать железо, надобен молот; чтобы иметь молот, необходимо, чтобы он был сделан; для этого нужно опять иметь молот и другие орудия; чтобы иметь эти орудия, опять-таки понадобились бы еще другие орудия, и т. д. до бесконечности; на этом основании кто-нибудь мог бы бесплодно пытаться доказывать, что люди не имели никакой возможности выковать железо. Однако так же, как люди вначале, с помощью врожденных им орудий, сумели создать нечто весьма лег­кое, хотя с большим трудом и мало совершенным образом, а выпол­нив это, выполнили следующее более трудное, уже с меньшей затра­той труда и с большим совершенством, и так, переходя постепенно от самых примитивных творений к орудиям труда, и от орудий к следующим творениям и следующим орудиям, достигли того, чтобы выполнять весьма многое и в высшей степени трудное с не­значительной затратой работы, точно так же и интеллект путем при­рожденной ему силы создает себе интеллектуальные орудия, с по­мощью которых приобретает новые силы для новых интеллектуаль­ных творений, а путем этих последних — новые орудия или воз­можность к дальнейшим изысканиям, и таким образом постепенно идет вперед, пока не достигнет наивысшей точки мудрости» (1914, с. 81—84).

В сущности, и то течение в методологии, представителем кото­рого является Бинсвангер, не может не признать, что производ­ство орудий и творений не два отдельных процесса в науке, а две стороны одного и того же процесса, которые идут рука об руку. Вслед за Г. Риккертом он определяет всякую науку как обработку материала, и потому относительно каждой науки для него возни­кают две проблемы — материала и его обработки; однако нельзя строго разграничить то и другое, потому что в понятии предмета эмпирической науки содержится добрая доля обработки. И он раз­личает между сырым материалом, действительным предметом и

319

научным предметом; последний создается наукой путем понятий из реального предмета (Бинсвангер, 1922, с. 7—8). Если выдвинуть третий круг проблем — об отношении между материалом и обра­боткой, т. е. между предметом и методом науки, то и здесь спор мо­жет идти только о том, что определено чем: предмет методом или наоборот. Одни, как К. Штумпф, полагают, что всякие различия в методах коренятся в различии между предметами. Другие, как Риккерт, держатся того мнения, что разные предметы, как физические, так и психические, требуют одного и того же метода (там же, с. 21— 22). Но, как видим, и тут нет почвы для разграничения между общей и частной наукой.

Все это указывает только на то, что невозможно дать понятию общей науки абсолютное определение, ее можно определить только относительно частной науки. С этой последней ее не разделяет ни предмет, ни метод, ни цель, ни результат исследования. Но она про­делывает для ряда частных наук, изучающих смежные сферы дей­ствительности с одной точки зрения, ту же самую работу и тем же самым способом и с той же самой целью, что каждая из частных наук проделывает внутри себя над своим материалом. Мы видели, что никакая наука не ограничивается простым накоплением материала, но что она подвергает его многообразной и многостепенной перера­ботке, что она группирует, обобщает материал, создает теории, ги­потезы, помогающие шире осмыслить действительность, что она освещена отдельными, разрозненными фактами. Общая наука про­должает дело частных наук. Когда материал их доведен до высшей степени обобщения, возможного в данной науке, тогда дальнейшее обобщение оказывается возможным только за пределы данной науки и в сопоставлении с материалом ряда соседних наук. Это и делает общая наука. Ее единственное отличие от частных наук только в том, что она ведет работу по отношению к ряду наук; если бы она вела ту же работу в отношении одной науки, она никогда не выде­лилась бы в самостоятельную дисциплину, а осталась бы частью внутри той же науки. Общую науку поэтому можно определить как науку, получающую материал из ряда частных наук и производя­щую дальнейшую обработку и обобщение материала, невозможные внутри каждой отдельной дисциплины.

Общая наука поэтому так относится к частной, как теория этой частной науки — к ряду ее частных законов, т. е. по степени обоб­щения изучаемых явлений. Общая наука возникает из необходи­мости продолжать дело частных наук там, где частная наука кон­чается. Общая наука относится к теориям, законам, гипотезам, ме­тодам частных наук так, как частная наука относится к фактам дей­ствительности, которые она изучает. Биология получает материал разных наук и обрабатывает его так, как каждая частная наука об­рабатывает свой материал. Вся разница в том, что биология начи­нается там, где кончается эмбриология, зоология, анатомия и т. п.,

320

что она сводит в единство материал разных наук, как наука сводит в единство разный материал внутри себя.

Эта точка зрения вполне объясняет и логическую структуру об­щей науки, и фактическую, историческую роль общей науки. Если же принять противоположное мнение о том, что общая наука есть часть логики, то станет совершенно необъяснимо, во-первых, по­чему общую науку выделяют высокоразвитые науки, успевшие соз­дать и разработать до тонкости свои методы, основные понятия, тео­рии. Казалось бы, что новые, молодые, начинающие дисциплины должны больше нуждаться в заимствовании понятий и методов из другой науки. Во-вторых, почему только группа соседних дисцип­лин выделяет общую, а не каждая наука в отдельности — только ботаника, зоология, антропология выделяют биологию? Разве нель­зя составить логику зоологии отдельно, логику ботаники отдельно, как есть логика алгебры? И действительно такие отдельные дисцип­лины могут существовать и существуют, но оттого они не становятся общими науками, как методология ботаники не становится биоло­гией.

Л. Бинсвангер исходит, как и все направление, из идеалисти­ческой концепции научного знания, т. е. из идеалистических пред­посылок гносеологического характера, и из формально-логической конструкции системы наук. Для Бинсвангера понятия и реальные объекты разделены непроходимой пропастью, знание имеет свои законы, свою природу, свое априори, которые оно (знание) привносит в познанную действительность. Поэтому для Бинсвангера возможно изучать эти априори, законы, знания оторванно, изолированно от познаваемого в них, для него возможна критика научного разума в биологии, психологии, физике, как для Канта была возможна критика чистого разума. Бинсвангер готов допустить, что метод познания определяет действительность, как у Канта разум дикто­вал законы природе. Отношения между науками для него опреде­ляются не историческим развитием наук и даже не требованиями научного опыта, т. е. в конечном счете требованиями самой позна­ваемой в науке действительности, а формально-логической струк­турой понятий.

На иной философской почве такая концепция немыслима, т. е. если отказаться от этих гносеологических и формально-логических предпосылок, так сейчас же падает и эта концепция общей науки. Стоит только встать на реалистически-объективную, т. е. материа­листическую точку зрения в гносеологии и на диалектическую точку зрения в логике, в теории научного знания, как подобная теория окажется невозможной. Вместе с новой точкой зрения сейчас же приходится признать, что действительность определяет наш опыт, предмет науки, ее метод и что совершенно невозможно изучать по­нятия какой-либо науки безотносительно к представленным в них реальностям.

321

Ф. Энгельс множество раз указывал на то, что для диалекти­ческой логики методология науки есть отражение методологии дей­ствительности. «Классификация наук,— говорит он,— из которых каждая анализирует отдельную форму движения или ряд связан­ных между собой и переходящих друг в друга форм движения, яв­ляется вместе с тем классификацией, расположением, согласно внут­ренне присущей им последовательности, самих этих форм движения, и в этом именно и заключается ее значение» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 564—565). Можно ли сказать яснее? Классифицируя науки, мы устанавливаем иерархию самой действительности. «Так называемая объективная диалектика царит во всей природе, а так называемая субъективная диалектика, диалектическое мышление, есть только отражение господствующего во всей природе движения путем противоположностей...» (там же, с. 526). Здесь уже ясно вы­двигается требование учета объективной диалектики природы при исследовании субъективной диалектики, т. е. диалектического мыш­ления в той или иной науке. Конечно, это отнюдь не значит, что мы закрываем глаза на субъективные условия этого мышления. Тот же Энгельс, который установил согласие между бытием и мышлением в математике, говорит, что «все числовые законы зависят от поло­женной в основу системы и определяются ею. В двоичной и троич­ной системе 2x2 не=4, а = 100 или 11» (там же, с. 574). Расширив это, можно сказать, что субъективные допущения, делаемые знанием, всегда скажутся на способе выражения законов природы и на соот­ношении между отдельными понятиями, и их надо учитывать, но все время как отражения объективной диалектики.

Таким образом, гносеологической критике и формальной логике как основам общей психологии должна быть противопоставлена диалектика, которая «рассматривается как наука о наиболее общих законах всякого движения. Это означает, что ее законы должны иметь силу как для движения в природе и человеческой истории, так и для движения мышления» (там же, с. 582). Это значит, что диалекти­ка психологии — так мы теперь кратко можем обозначить общую пси­хологию против определения Бинсвангера «критика психологии» — есть наука о наиболее общих формах движения (в форме поведения и познания этого движения), т. е. диалектика психологии есть вместе с тем и диалектика человека как предмета психологии, как диалектика естествознания есть вместе с тем диалектика природы. Даже чисто логическую классификацию суждений у Гегеля Эн­гельс рассматривает как обоснованную не только мышлением, но законами природы. В этом и видит он отличительную черту диалек­тической логики. «...То, что у Гегеля является развитием мысли­тельной формы суждения как такового, выступает здесь перед нами как развитие наших, покоящихся на эмпирической основе, теорети­ческих, знаний о природе движения вообще. А ведь это показывает, что законы мышления и законы природы необходимо согласуются

322

между собой, если только они надлежащим образом познаны» (там же, с. 539—540). В этих словах — ключ к общей психологии как части диалектики: это согласие мышления и бытия в науке есть одно­временно и предмет, и высший критерий, и даже метод, т. е. общий принцип общей психологии.

Конец формы
Общая психология относится к частным дисциплинам так же, как алгебра к арифметике. Арифметика оперирует с определен­ными, конкретными количествами; алгебра изучает всевозможные общие формы отношений между качествами; следовательно, каждая арифметическая операция может быть рассматриваема как частный случай алгебраической формулы. Отсюда, очевидно, следует, что для каждой частной дисциплины и для каждого закона в ней далеко не безразлично, частным случаем какой общей формулы они явля­ются. Принципиально определяющая и как бы верховная роль общей науки проистекает не из того, что она стоит над науками, не свер­ху — из логики, т. е. из последних основ научного знания, а сни­зу — из самих же наук, которые делегируют свою санкцию истины в общую науку. Общая наука возникает, следовательно, из особого положения, которое она .занимает по отношению к частным: она суммирует их суверенитеты, является их носительницей. Если пред­ставить себе систему знания, охватываемого всеми психологически­ми дисциплинами, графически в виде круга, то общая наука будет соответствовать центру окружности.

Теперь предположим, что мы имеем несколько разных центров, как в случае спора отдельных дисциплин, претендующих на то, что­бы быть центром, или в случае притязания различных идей на зна­чение центрального объяснительного принципа. Совершенно ясно, что им будут соответствовать и различные окружности; при этом каждый новый центр является вместе с тем периферической точкой прежней окружности, следовательно, мы получим несколько ок­ружностей, взаимно пересекающихся. Вот это новое расположение всякой окружности будет графически представлять в нашем при­мере особую область знания, охватываемую психологией в зависи­мости от центра, т. е. от общей дисциплины.

Кто станет на точку зрения общей дисциплины, т. е. пойдет к фактам частных дисциплин не как равный к равным, а как к науч­ному материалу, как сами эти дисциплины подходят к фактам дей­ствительности, тот сейчас же сменит точку зрения критики на точ­ку зрения исследования. Критика лежит в той же плоскости, что и критикуемое; она протекает всецело внутри данной дисциплины; ее цель — исключительно критическая, а не позитивная; она хо­чет узнать только, верна или неверна и в какой мере та или иная теория; она оценивает и судит, но не исследует. А критикует В,

323

но оба они занимают одну и ту же позицию по отношению к фактам. Дело меняется, когда А начинает относиться к В так, как В сам относится к фактам, т. е. не критиковать, а исследовать В. Иссле­дование уже принадлежит общей науке; его задачи не критические, а положительные; оно хочет не оценить то или иное учение, но узнать нечто новое о самих фактах, представленных в учении. Если наука пользуется критикой как средством, то и течение [исследования.— Ред.], и результат его процесса все же принципиально отличаются от критического обсуждения. Критика, в конце концов, формули­рует мнение о мнении, хотя бы и очень веско и солидно обоснован­ное мнение; общее исследование устанавливает, в конце концов, объективные законы и факты.

Только тот, кто поднимает свой анализ из плоскости критического обсуждения той или иной системы взглядов на высоту принципиаль­ного исследования средствами общей науки, только тот разберется в объективном смысле происходящего в психологии кризиса; для него откроется закономерность происходящего столкновения идей и мнений, обусловленная самим развитием науки и природой изу­чаемой действительности на данной ступени ее познания. Вместо хаоса разнородных мнений, пестрой разноголосицы субъективных высказываний для него раскроется стройный чертеж основных мне­ний развития науки, система объективных тенденций, с- необходи­мостью заложенных в исторических задачах, выдвинутых ходом развития науки, и действующих за спиной отдельных исследовате­лей и теоретиков с силой стальной пружины. Вместо критического обсуждения и оценки того или иного автора, вместо уличения его в непоследовательности и противоречиях он займется положитель­ным исследованием того, чего требуют объективные тенденции нау­ки; и вместо мнения о мнении он получит в результате чертежа ске­лет общей науки как системы определяющих законов, принципов и фактов.

Только такой исследователь овладеет настоящим и верным смыс­лом происходящей катастрофы и составит себе ясное представле­ние о роли, месте и значении каждой отдельной теории или школы. Вместо неизбежного во всякой критике импрессионизма и субъектив­ности он будет руководствоваться научной достоверностью и истин­ностью. Для него исчезнут (и это будет первый результат новой точ­ки зрения) индивидуальные различия — он поймет роль личности в истории; поймет, что объяснять. претензии рефлексологии на универсализм так же нельзя личными ошибками, мнениями, особен­ностями, незнанием ее создателей, как французскую революцию — испорченностью королей, двора. Он увидит, что и сколько зависит в развитии науки от доброй и злой воли ее деятелей, что можно из этой воли объяснить и что, напротив, в самой этой воле должно быть объяснено из объективных тенденций, действующих за спиной этих деятелей. Конечно, особенности личного творчества и всего

324

склада научного опыта определили ту форму универсализма, кото­рую идея рефлексологии получила у Бехтерева; но и у Павлова, личный склад и научный опыт которого совершенно отличны, реф­лексология— «последняя наука», «всемогущее естествознание», ко­торое принесет «истинное, полное и прочное человеческое счастье» (1950, с. 17). И в разной форме тот же путь проделывают и би­хевиоризм и гештальттеория. Очевидно, вместо мозаики добрых и злых воль исследователей надо изучать единство процессов перерождения научной ткани в психологии, которое и обуслов­ливает волю всех исследователей.

  1   2   3   4   5   6   7   8


ИСТОРИЧЕСКИЙ СМЫСЛ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО КРИЗИСА
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации