Диснер Г.-И. Королевство вандалов. Взлет и падение - файл n1.doc

приобрести
Диснер Г.-И. Королевство вандалов. Взлет и падение
скачать (1241 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1241kb.08.07.2012 21:18скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7
Глава VI
ВИЗАНТИЙСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

И ПОСЛЕДНИЕ ВАНДАЛЫ
Быстрое и почти беспрепятственное завоевание Северной Африки византийскими войсками под предводительством Велизария рассматривалось современниками как большой успех. Сторонники Рима и приверженцы ортодоксальной веры повсюду испытали величайшее удовлетворение от поражения еретиков-вандалов, тем более что эта победа, казалось, несла возможность восстановления Римской империи в ее прежнем величии. Император Юстиниан сплел лично себе триумфальный венок из успехов своего полководца и почувствовал себя великим повелителем позднеримской эпохи. Об этом свидетельствует не только принятие триумфальных имен Vandalicus, Alanicus и Africanus (Вандальский, Аланский, Африканский), связанное с временами расцвета политики римской экспансии, но и помещение на бронзовых воротах константинопольского дворца большой мозаики. На ней изображен сам император с Феодорой в окружении славословящего сената, принимающий знаки верности от победоносного военачальника и побежденного короля, в последний раз облаченного в пурпур. О триумфе красноречиво свидетельствует также большой золотой медальон1 стоимостью 36 солидов, на котором изображен одетый в пан-{125}цирь император с нимбом, крылатым шлемом и диадемой; император держит в правой руке копье, в то время как левое плечо прикрыто щитом. На оборотной стороне представлен сидящий верхом Юстиниан с нимбом, крылатым шлемом и диадемой, перед которым шествует крылатая Ника с пальмовой ветвью и трофеями. Надписи на передней и оборотной стороне гласят: D(omi)n(us) Iustinianus p(ater) p(atriae) Aug(ustus) – Salus et Gloria Romanorum ([Наш] господин Юстиниан, отец отечества [и] август – спасение и слава римлян). Хотя медальон и в изображении, и в надписи передает исключительно древние представления о победе и славе, не следует недооценивать его как исторический документ, ибо тем самым был дан формальный повод к прославлению императора. По сообщению позднего византийского писателя Кедрата, в честь Велизария и его победы над вандалами был также отчеканен особый медальон, славивший военачальника как «славу римлян».

Оборотная сторона торжеств и славословий по случаю победы проявилась прежде всего в трудностях, сразу же возникших при административном преобразовании Северной Африки. Мы, естественно, должны считаться со значительным попустительством поздневандальского управления страной, принявшим скорее всего катастрофические размеры из-за войны и постоянных берберских набегов. Взимание налогов было, несомненно, в очень плохом состоянии, и вследствие опустошений в городе и сельской местности – как и во время нашествия вандалов – дело дошло до повального бегства рабов и колонов, что повлекло за собой возникновение нехватки рабочей силы. Африканская префектура, наряду с Востоком и Иллириком теперь третья префектура империи, пыталась ускоренными темпами устранить эти неисправности. И это ей удалось, прежде всего под руководством Соломона, преемника Велизария, только при поддержке большого бюрократического аппарата, который затмил даже систему позднеримской эпохи2. Так, в подчине-{126}нии у префекта претория находились десять бюро с 118-ю функционерами и к тому же девять корпораций вспомогательных служащих. Губернаторы провинций, состоявшие в ранге «consulares» и «praesides», равным образом располагали многочисленным персоналом. Однако в особенности больших денежных и людских затрат для прямого участия и для управления требовала оборона страны: во главе африканского войска стоял не comes (комит), как это было приблизительно до 432 г.; была предусмотрена более высокая должность «magister militum» (военный магистр), которому подчинялось большое число «duces» (дуксов). Так как ввиду отдаленности Африки от Константинополя оборона страны с самого начала сталкивалась со значительными сложностями (мавретанская угроза), было создано большое регулярное войско, правда, по преимуществу с оборонительными задачами. Принцип глубоко эшелонированной обороны границ, ставший обычным прежде всего со времен Диоклетиана, был приспособлен Соломоном к новым африканским условиям. Наряду с портами Русгунией (Таментфуст), Цезареей (Шаршал) и т. д. внутри страны были сильно укреплены – большей частью после подавления мавретанского сопротивления – такие города, как Тубуны (Тобна), Ламбесис (Ламбез), Маскула (Хеншела) или Тамугади (Тимгад), причем весьма охотно использовались и прежние субструктуры. Исследования последних лет и десятилетий точнее определили или исследовали также укрепления Ситифа (Сетиф), Тевесте (Тебесса), Аммедары (Хайдра) или Лимисы (Ксар-Лемса). По различным причинам мавретанское кольцо часто очень сильно сжималось; если надстраивали или встраивали что-либо в остатки прежних сооружений, тем самым экономились деньги и усилия. С другой стороны, мощные, но маленькие крепости с довольно незначительным числом обороняющихся тоже можно было удерживать с хорошими шансами на успех. Естественно, во время византийского строительства были разрушены многие здания большой ис-{127}торико-художественной ценности, а арабское нашествие с середины VII века вторично прошлось по еще сохранившимся памятникам зодчества, так что археологические остатки из античного времени на сегодняшний день остаются большой редкостью.

В византийском преобразовании Северной Африки первостепенное место с самого начала заняла и ортодоксальная церковь3. Она частью автоматически, частью по своей воле оказалась в роли союзника новых политических властей. Ортодоксальная церковь получила обратно всю свою прежнюю недвижимость, если она уже не была восстановлена в правах на нее при Хильдерихе, и ей было предоставлено абсолютное преимущество перед другими религиозными общинами. Ариане, донатисты или иные еретики вследствие восстановления антиеретического законодательства были лишены почти что любой возможности противодействовать вновь занявшей господствующее положение ортодоксальной церкви. У иудеев теперь также были отняты все синагоги. Решения соборов этого времени, прежде всего акты карфагенского собора 535 г., проходившего под председательством нового митрополита Репарата, подтверждают серьезность намерений поставить церковную и моральную жизнь на твердый фундамент. Ущерб, нанесенный церковной организации правлением вандалов, был быстро преодолен, а общины, как и монастыри, по большей части получили возможность беспрепятственно развиваться дальше. Естественно, ортодоксальный мир в первые годы восточноримского господства был настроен чрезвычайно провизантийски. Прежде всего почитался император Юстиниан, называвшийся освободителем церкви «из столетнего заключения». То, что тогда византийское влияние принималось охотно, проявляется прежде всего во внешнем убранстве зданий. Так, церковная архитектура и орнаментальное искусство обогащались восточными мотивами; в культовых сооружениях мастера мозаики также ориентировали свои работы, отличавшиеся богатой поли-{128}хромией, на византийские образцы и потому сближались с равеннским направлением.

Однако уже в ходе 40-х годов из-за спора о трех главах, возникшего в результате стремления Юстиниана победить монофизитов, не отказываясь от халкидонского учения, дело дошло до серьезного разрыва. Так как папа Вигилий в 548 г. согласился с императором, наряду с другими областями от папы отреклась и Африка. Закаленная памятью о прежних периодах гонений, африканская церковь, догматика которой основывалась на примерах таких церковных авторитетов, как Киприан, Августин или Фульгенций, из-за своей несговорчивости вновь оказалась в положении преследуемой. Для современника этих событий, епископа Виктора из Тоннены (ум. после 566 г.), Юстиниан опять был гонителем.

В то время как ортодоксальная церковь все-таки относительно поздно оказалась в противостоянии с византийской администрацией, среди довольно значительной части провинциального населения оппозиционные течения возникли почти непосредственно вслед за завоеванием Северной Африки. Тогда же возобновились и набеги со стороны берберов и мавров. Активность и личные качества префекта претория Соломона4 устранили множество кризисов, но и привели к возникновению новых трудностей. Сначала Соломон в 534 г. отбивал нападения князя Яуды, который в качестве правителя Авреса производил опустошительные набеги на Нумидию, и триполитанских кочевников на верблюдах, которые ворвались в Бизацену. Естественно, в результате такой войны на два фронта византийские контингенты распылялись; некоторые конные подразделения, находившиеся под началом гунна Эгана и фракийца Руфина, даже были полностью уничтожены. И все же вскоре Соломон возымел успех: в 535 г. он даже, как сообщают, уничтожил свыше 50 000 берберов, что звучит совершенно неправдоподобно, так что в данном случае следует учитывать античную или псевдоантичную традицию количественных преувеличений. Теперь{129} византийский полководец смог очистить от наступающих кочевых племен среднюю полосу и наконец решил приступить к полному захвату массива Аврес, который в сущности не находился во власти Рима и в эпоху империи. Однако из-за ненадежности местных вспомогательных контингентов от этого плана пришлось отказаться, и вскоре префект был вынужден заняться другими, внутренними проблемами. В Северной Африке все больше и больше выкристаллизовывалось движение сопротивления, состоявшее из отбившихся от своих частей вандалов, ненадежных византийских солдат и провинциалов, обремененных тяжелой византийской налоговой системой. Берберы также легко вступали в это движение. По сообщению Прокопия5, обострению напряжения способствовали доставшиеся византийским солдатам в качестве военной добычи вандальские женщины; они часто побуждали своих теперешних супругов заявлять свои притязания на их прежние владения в наделах вандалов (sortes Vandalorum), которые между тем были конфискованы в казну и в личную собственность императора. Объявленный между тем запрет на арианское богослужение вызвал много волнений и предоставил рассеянным по стране арианским священникам широкие возможности для антивизантийской агитации. Возможно, особенный толчок движению сообщили бежавшие из византийского плена вандалы. Среди них находился целый отряд, который Велизарий составил наряду с четырьмя другими подразделениями из плененных вандалов и направил на восток: по пути часть взбунтовалась и, одолев византийские корабельные команды, вернулась в Африку. На пасхальные торжества 536 г. (23 марта) в кафедральной церкви Карфагена было запланировано убийство Соломона, резкость которого особенно раздражала солдат. Префект вовремя узнал о готовящемся покушении и бежал на Сицилию, которую Велизарий к тому времени уже отнял у остготов. Опытный полководец тут же двинулся в Африку, чтобы уничтожить заговор.{130}

Между тем под руководством Стоцы, бывшего византийского телохранителя, на равнине Булла Регия собралось по меньшей мере 8000 восставших, среди которых было множество вандалов. Стоца предпринял внезапное нападение на Карфаген, но получив известие о прибытии Велизария, спешно отошел назад. Полководец начал преследование и застиг мятежников под Мембресой (Меджез-эль-Баб в долине реки Баграды), где одержал легкую победу. Наряду с другой добычей в его руки попало множество вандальских женщин, считавшихся зачинщицами мятежа. Главнокомандующим византийским войском в Африке стал затем двоюродный брат Юстиниана Герман, также успешно сражавшийся со Стоцей. Герман одержал у горы Ватерес решающую победу над предводителем восставших, которому удалось бежать в Мавретанию в сопровождении небольшого числа вандалов.

Когда Соломон в 539 г. вновь получил должность африканского главнокомандующего, он приказал выдворить из страны многих подстрекателей, среди них прежде всего вандалов и вандальских женщин. Затем военачальник сражался с маврами Анталы и погиб в битве при Колонии Киллитана (544 г.). Теперь Стоца, который тем временем женился на берберской принцессе, вновь начал действовать, набрав берберские, вандальские и римские войска. Ему противостоял способный византийский командующий Иоанн, сын Сисинниола; и все же войска Стоцы присоединились к нумидийскому командующему-узурпатору Гонтарису, который в марте 546 г. приказал убить нового главнокомандующего Ареовинда. И опять, казалось, дело восставших ожидает успех. Однако на праздничной трапезе Гонтарис был убит своей свитой, в том числе несколькими знатными вандалами. Его приверженцы, по большей части вандальского происхождения, выжили только потому, что прибегли к защите церкви, но все-таки были выдворены в Византию. Тем самым закончилось последнее достойное упоминания сопротивление в Северной Африке с участием вандалов. Остатки вандальско-{131}го населения в области Магриба были, несомненно, крайне незначительны и растворились в ходе истории среди массы римских и берберских группировок. Маловероятно, что существующий еще и сегодня среди берберского населения светлокожий и долихоцефальный тип восходит к вандальскому или вообще германскому присутствию.{132}

Глава VII
ВАНДАЛЬСКОЕ ГОСУДАРСТВО

КАК ПОЛИТИЧЕСКИ-ВОЕННАЯ

И КУЛЬТУРНАЯ ОБЩНОСТЬ
Королевская власть и государство

Ход нашего изложения, без сомнения, показал, что внешний вид и мощь Вандальского государства основывались прежде всего на авторитете и достижениях королевской власти1. Статус государя, достигнутый Гейзерихом, сначала оправдывал все ожидания, и – как явствует из событий 454 г. или из мирного договора 474 г. – королевская власть привела Вандальское государство к высшей точке развития, о которой свидетельствуют внешнеполитический вес, а также коллективное и индивидуальное благосостояние вандалов и аланов. К сожалению, имеющиеся источники не дают возможности судить о степени участия вандалов и аланов в достижении такого положения; и все-таки король не мог проводить свою политику без активного содействия своих соплеменников и многочисленных «коллаборационистов» из римского и берберского населения. Осуществление вандальских притязаний и связанное с этим обогащение вплоть до смерти Гейзериха во многом обуславливалось чрезвычайно благоприятными обстоятельствами. Поэтому не сле-{133}дует переоценивать политико-военные достижения короля и его соотечественников: по меньшей мере спорно, смог бы Гейзерих, столкнувшись с Юстинианом, Велизарием или Нарсесом, достичь того, что почти как перезревший плод упало в его руки в спорах с Валентинианом III, Львом I, Зиноном и их советниками или военачальниками. Упадок Вандальского государства при Хунерихе и прежде всего при Хильдерихе ясно говорит об этом. Однако для нас в первую очередь важны роль и место короля в государстве в течение всего времени существования африканского королевства.

Король еще с иберийских времен именовался «rex Wandalorum et Alanorum» («король вандалов и аланов») и тем самым обладал высшей властью над обоими племенами, которые и являлись действительными носителями государственного суверенитета2. В соответствии с античной мыслью, государство и представляющие государство слои неразделимы, по крайней мере в теории. То, что на практике может быть иначе, учит история Римской империи, так же как и история государства вандалов, в котором, естественно, римские представления постоянно сталкивались с германским образом мышления. Представления о власти, суверенитете или разделении властей не становились яснее от постоянного сравнения; впрочем, это вряд ли входило в намерения королей, которые при неустойчивом толковании этих понятий всегда могли интерпретировать их в свою пользу и выработать идеологию власти из самых гетерогенных элементов. В этом отношении интересно, что вандальские короли – а также, разумеется, знать – под римским влиянием присвоили титул «dominus» (господин); соответствующий статус «maiestas regia» (королевское величество) упоминается чаще, и даже противники вандальского арианства говорят о главных добродетелях короля (clementia, pietas, mansuetudo (милосердие, благочестие, кротость))3, который тем самым в какой-то степени приближается к классическому идеалу «наилучшего императора» (optimus princeps)4.{134} Поразительно, но даже ортодоксальные источники поддерживают такое самотолкование вандальской королевской власти, которое часто проявляется в используемых церковными авторами цитатах из актов – в официальных, таким образом, документах. Судя по изображениям на монетах, вандальский король носил нагрудный панцирь и военный плащ, а также – как знак суверенитета – диадему. О знаках царского достоинства вроде жезла и короны до сих пор ничего не известно. Прокопий сообщает, что Гелимер носил пурпурное одеяние, которое было с него снято только после триумфального шествия в Константинополе5.

После захвата Карфагена в 439 г. на территориях, находившихся под властью вандалов, летоисчисление велось по годам правления короля, что стало привычно также и для римлян провинции6. В чеканке монет Асдинги также проявляли – хотя и с большими различиями в деталях – свою независимость от Византии, чего мы не видим, например, у Теодориха Великого. Власть и формальные прерогативы короля особенно ярко выражались в политической и военной деятельности, которая основывалась на его полной власти над государственным управлением, наборами в армию и флотом. Особенной характеристикой королевской власти и княжеского почета являлась все же свита, телохранители и вообще двор (domus regia, aula, palatium). С некоторыми отклонениями от Людвига Шмидта7 в качестве обобщения можно сказать, что полномочия суверена – прежде всего с 442 г. – распространялись на военное командование, высшую судебную власть наряду с законодательной и исполнительной властью, на администрацию, на финансовую и полицейскую службы и церковную власть; король в качестве кого-то вроде верховного епископа стоял над арианским патриархом, он же в качестве политического главы государства присвоил себе и верховную власть над ортодоксальной церковью. Разделение государства и церкви, стремление к которому возникло в позднеримскую эпоху и которое в ко-{135}нечном итоге во многом было претворено в жизнь, не принималось вандальскими правителями. Хунерих сверх выдвигавшихся уже Гейзерихом требований претендовал, очевидно, в некоторой степени даже на высшую духовную власть над всеми подданными государства.

В то время как вандальская королевская власть, связанная с родом Асдингов, до иберийских времен и, по-видимому, еще в период африканского вторжения подвергалась определенным ограничениям со стороны родовой знати, то после подавления восстания знати в 442 г. она превратилась в абсолютную деспотию. Наряду с материальными опорами – войском, флотом и служилой знатью, а также государственной бюрократией – Гейзерих заложил и идеологические основы такого государственного устройства: во-первых, принцип наследования по старшинству, а во-вторых, арианскую церковь, которая, очевидно, соответствовала требованиям короля. Так как самое позднее начиная с 442 г. свободные соплеменники в качестве подданных («subiecti») сравнялись с римским провинциальным населением, вследствие чего король приобрел право наказывать их, руководствуясь исключительно своей волей. Это королевское право стало для многих вандалов роковым, и не только при Хунерихе, причем политические обоснования наказаний конкурировали с религиозными. И все-таки эта деспотическая власть, прямо зафиксированная в законодательстве, не наталкивалась ни на какие принципиальные возражения со стороны германцев. Жителями провинции, гораздо лучше знакомыми с судейским произволом, она была признана равным образом, коль скоро Вандальское государство приобрело необходимый авторитет как во внешне-, так и во внутриполитической сфере. Это показывают не только высказывания придворных поэтов (Драконция, Луксория, Флорентина), но и многочисленные замечания ортодоксальных писателей, которые, несмотря на разнообразные опасения, теперь не могли не учитывать самого факта ван-{136}дальского господства. Наряду с Виктором из Виты епископ Фульгенций Руспийский представляет собой лучший пример сотрудничества с идеологией вандальских властителей – что включало и признание права наложения наказаний – без какого-либо признания связанного с вандалами арианства. Естественно, королевский деспотизм в более спокойные периоды развития считался как с интересами собственных соплеменников, так и (частично) с интересами провинциалов, чтобы предотвратить опасность объединения всех недовольных. Кажется, правление Хунериха и в этом отношении по большей части носило исключительный характер. Впрочем, в обмен на лишение политических прав вандалы и аланы получили равноценные привилегии: их земельные наделы – в противоположность остготам Теодориха – не облагались налогами, а вследствие частых военных походов они получали достаточно возможностей отличиться и обогатиться за счет захваченной добычи.

Возможно, лишь незадолго до 477 г. так называемым завещанием Гейзериха был окончательно установлен порядок наследования престола по принципу старшинства. Власть, считавшаяся родовой собственностью королевской династии («stirps regia»), должна была переходить к старейшему на данный момент потомку Гейзериха мужского пола, чтобы избежать любой междоусобицы. Кажется, благодаря этому плану династия Асдингов значительно укрепилась, а разнообразные опасности регентства или даже разделения государства были исключены. Мудрое и предусмотрительное решение Гейзериха вскоре, однако, показало свою недостаточность: сам он и прежде всего Хунерих были вынуждены уничтожать своих родственников, и все же после смерти Тразамунда трон получил слабый Хильдерих, неспособность которого к управлению страной повлекла за собой незаконный захват власти Гелимером. Очевидно, с принципом старшинства были связаны различные положения законов, которые относились к не правящим Асдингам и{137} массе рядовых вандалов. Однако традиция в данном случае не высказывается точнее, так что по этому вопросу мы не знаем никаких подробностей, как и в целом по многим деталям истории вандальского права. Так как преемники Гейзериха также не предприняли никакой кодификации действущего законодательства, наши источники в этом отношении предоставляют гораздо меньше сведений, чем источники по истории вестготов, бургундов или франков, которым мы обязаны объемными собраниями законов8.

Анализируя силу, суверенитет и легитимность королевской власти у вандалов (к сожалению, этот анализ с неизбежностью носит чрезвычайно отрывочный характер), приходится пользоваться самыми различными источниками (германскими, римскими, берберскими и восточными) и материалами (надписи, монеты, литературные произведения, иногда содержащие отрывки актов). Кроме того, следует учитывать хронологические различия: в то время как сам Гейзерих сформировал и укрепил свою королевскую власть на основании собственных военных и политически-дипломатических успехов, почти все его преемники только пользовались его наследием, но зачастую тем сильнее обращали внимание на внешнее значение королевского достоинства (Хунерих, Тразамунд).

Мы не придем к четким выводам, если попытаемся отделить королевскую власть от власти государственной: деспотизм государя столь пронизал все государственные функции и сделал их столь зависимыми от себя, что публичная власть казалась практически невозможной без короля; в этом проявляется основополагающее различие с Римской империей; позднеримское res publica (государство) было способно существовать и без императора, в то время как Вандальское государство после насильственной смены своего устройства в 442 г. – как показывает его конец при Гелимере – существовало и умерло вместе с королем. В этом мы могли бы видеть дополнительное свидетельство недопу-{138}щения к политической жизни свободных вандалов и аланов, которые хотя и стали со времен нашествия правящим классом, все же уступили королю все прерогативы, вытекающие из прав завоевателей. Тем самым, естественно, можно признать определенную справедливость определения Г. Ферреро, критиковавшегося выше9. В сущности, в новообразованиях, появившихся на территории империи в результате Переселения народов, возникает положение, аномальное с точки зрения государственного права. Эти государства – представляемые королем и широким слоем знати и свободных соплеменников – в результате соответствующих договоров с Западной или Восточной Римской империями приобретают независимость; однако вскоре этот суверенитет переходит исключительно на государей, которые пытаются повысить свою власть и легитимность с помощью дальнейших завоеваний, соглашений и династических браков. В ходе этого процесса политического развития короли все еще нуждались в помощи собственных соплеменников, и все же те были низведены до положения военной касты и тем самым лишены всех возможностей дальнейшего развития. В типичном случае важнейшие функции управления, к выполнению которых часто привлекались также церковные служащие, были заняты римлянами, так что возникает противоборство военной и политической функций и самих функционеров (самый близкий пример: государство остготов при Теодорихе). Короли попеременно использовали германцев против римлян, а римлян против германцев и тем самым окончательно изменили свой статус, который стал сильно отличаться от их положения в эпоху завоевания Северной Африки, когда короли были лишь немногим выше родовой знати.

В той мере, в которой государствам, образовавшимся в результате Великого переселения народов, удалось наряду с суверенитетом обрести легитимность, речь идет скорее, естественно, о монархической, а не о демократической леги-{139}тимности. Именно Вандальское королевство является наглядным примером того, как, начиная с 442 г., был достигнут полный государственный суверенитет, одновременно перенесенный на государя, который затем создает свою династию и стремится к установлению ее легитимности. Если, как мы показали выше в анализе различных письменных свидетельств, подобная легитимность постоянно оспаривалась у варваров как таковых, то у короля новообразованного государства, в котором варвары составляли одновременно правящий класс и меньшинство населения, было больше перспекгив, если он стремился к легитимизации своей личной власти. Династический брак наряду с другими дипломатическими средствами оказался для Асдингов подходящим инструментом, чтобы заставить стихнуть до сих пор еще выдвигавшиеся возражения против легитимности вандальского господства. Положение дел вполне можно объяснить простой конфронтацией: Валентиниан III с того времени, как он обручил свою дочь Евдокию с наследником вандальского престола Хунерихом, больше не мог выдвинуть никаких основательных возражений против равенства и легитимности династии Асдингов; однако он и позже продолжал критиковать последствия вандальских опустошений. Во всяком случае, общей тенденцией поздних римских политиков и писателей является прославление варварских правителей, часто импонировавших им своими достижениями, но одновременно третирование их соплеменников как грабителей и дикарей. Нельзя недооценивать лежащее в основе такого подхода намерение разделить «короля» и «народ». Какая ошибка содержится в подобной оценке, не требует дальнейших разъяснений.

Ибо именно в случае Вандальского государства вся власть принадлежала королю, которого и следовало бы называть грабителем или основателем грабительского паразитирующего общества. Государство и образующие его слои населения находились в полном распоряжении монарха, к ко-{140}торому можно было бы уверенно приложить термин Нового времени «суверен». Гейзерих мог бы с полным правом взять в качестве девиза слова Людовика XIV «Государство – это я»; в действительности он сумел сконцентрировать государственную власть в своих руках в еще большей степени, чем абсолютный монарх, и рассматривал территорию своего государства как нечто вроде королевского домена. При его наследниках началось определенное послабление, из-за чего в конце концов стала возможна узурпация Гелимером трона своего «суверена» Хильдериха.
Родовая знать, служилая знать и рядовые вандалы

Институционально главными опорами вандальского трона являлись войско, флот и бюрократия, однако персонально мы можем – несмотря на все ограничения – считать такими же опорами и различные вандальские сословия. Несмотря на королевский деспотизм, вандалы, к которым мы, естественно, причисляем и группы аланов, участвовавшие в переселении, во многом определяли судьбы североафриканского государства, так как де-факто иначе не могло и быть. Если король, начиная с 442 г., сильно урезал политическую роль родовой знати, которая, по нашим сведениям о положении дел, состояла в основном из не правящих Асдингов, то он все же был вынужден от случая к случаю сотрудничать с ее представителями; то же самое относится и к остальным свободным вандалам. Внешне жизнь аристократии выглядела достаточно блестяще. Подобно королю, она жила в своих замках и усадьбах, окруженных парками, и распоряжалась множеством рабов, колонов и подчиненных римского или германского происхождения. В аристократических домах были даже свои придворные капелланы. До нас по большей части дошли имена знатных вандалов, и часто мы располагаем сведениями и об их родственных и иных отношениях с королем10. Нередко аристократы выступали в качестве руководителей войсковых и{141} флотских соединений. О таких принцах, как Гоамер, Гоагейс, Тата, Аммата или Гибамунд известно, что они были хорошими воинами, в то время как другие знатные люди, по всей видимости, больше занимались своими домашними делами или, например, славились как строители. Говоря о времени Гейзериха и Хунериха, мы, несомненно, должны считаться с «внутренней эмиграцией» этих кругов, чья общественная деятельность довольно часто встречала препятствия. Вполне объяснимо и то, что многие аристократы в последний кризисный период существования государства, при Хильдерихе и Гелимере, вновь ярко начинают проявлять себя на политической арене. При Хильдерихе снизилось влияние королевской власти на военный сектор, а благодаря узурпации Гелимера оно ослабло еще больше, так как королевская власть другими государствами больше не рассматривалась как легитимная. Теперь вновь потребовалась помощь аристократов, которые тем самым показали, что, несмотря на королевскую опеку, их сословие смогло развиться до уровня своеобразного феодального класса. Конечно, по этому поводу было бы преждевременно составлять сколько-нибудь обобщающее суждение. Знатные господа ни в коем случае не являются для нас столь известными личностями, чтобы можно было представить их сколько-нибудь подробную биографию. В отдельных случаях можно говорить только о том или ином роде деятельности или периоде жизни. Если какой-нибудь Гоамер считался «вандальским Ахиллом» и – до последней битвы с Анталой – успешно оборонял вандальскую территорию, это определенным образом освещает его военные способности. В остальном этот пленник Гелимера, ослепленный в тюрьме и умерший там по неизвестным причинам, предстает перед нами лишь по косвенным сведениям11. Даже такой несомненно выдающийся для своего слоя и времени человек, как племянник Гелимера (или его брат) Гибамунд, известен нам исключительно в качестве предводителя одного из войсковых соединений в битве при Дециме, в{142} которой он погиб от рук массагетов, и как строитель знаменитых зданий тунисских терм12. Таким образом, мы не можем восстановить жизненный путь вандальских аристократов, что не удивительно, если и некоторых королей все еще окутывает туман.

Еще хуже обстоят дела со сведениями о так называемой служилой знати, которая, начиная с 442 г., стала выдвигаться в качестве изолирующего слоя между королем и аристократией, однако по своему социальному статусу, естественно, находилась ниже высшей знати. В целом известно только 14 имен таких «министериалов», а именно четыре вандальских и десять римских13. Их количественное соотношение хоть и обусловлено определенными случайными факторами, но все же дает представление о структуре служилой знати, чрезвычайно смешанной в этническом отношении. Скорее всего, начиная с 442 г., это сословие служащих набирало все большую силу как в количественном отношении, так и по своей значимости: король нуждался в них как в военной сфере, так и в управлении государством и доменом; нам также известно о многочисленном персонале аристократических домов, который следует причислять к служилой знати. Часто сложно отличить высокопоставленных рабов и колонов от служилой аристократии. Служилая знать, должно быть, состояла из свободных граждан, однако мы не можем привести никаких доказательств этого предположения. По крайней мере, встречались промежуточные варианты, так, например, раб готского происхождения по имени Года, принадлежавший Гелимеру, в качестве наместника Сардинии достиг одного из наивысших и важнейших в военном отношении постов в государстве. В ортодоксальной литературе позднего вандальского периода говорится также о королевских рабах, пользовавшихся доверием повелителя и исполнявших важные поручения14. Следует учитывать сильную градацию внугри самой служилой аристократии, а также различные виды деятельности,{143} обусловленные принадлежностью к разным ведомствам. Так, существовало учрежденное в первую очередь для провинциалов самоуправление, во главе с «proconsul Carthaginis» (проконсулом Карфагена)15, под началом которого, вероятно, состояли губернаторы провинций. В этом ведомстве имелись также различные категории финансовых служащих (procuratores) и судей (iudices). Во главе же вандальской администрации, которую следует, пожалуй, рассматривать просто как государственную администрацию, стоял «препозит королевства» (praepositus regni), которому подчинялись министериалы, обозначаемые как «referendarius», «notarius» и «primiscriniarius». В рамках военной карьеры, с другой стороны, наибольшей важностью обладали millenarii (тысячники), которым также были доверены задачи управления поселениями, соответствующими «тысячам». При королевском дворе находились функционеры с названиями должностей «baiuli», «ministri regis» (королевские чиновники), «domestici» (служители) или «comites» (комиты), причем последние, подобно графам каролингской эпохи, очевидно, занимали очень высокое положение. Слуги, заведовавшие королевскими и аристократическими хозяйствами, назывались, подобно финансовым служащим городов и провинций, «procuratores». Вся эта система должностей мало исследована из-за недостатка источников по истории права, однако восходит, как показывает языковая и литературная традиция, к римским и германским корням. Исследование вестготского, бургундского или франкского права проясняет справедливость такого сопоставления, не проливая свет на детали собственно вандальского права. Особенно существенным мне кажется часто высказывавшееся предположение, что служилая знать во многом демонстрирует зачатки дофеодальной и феодальной системы. Для этой системы характерны тесные личные отношения подчинения и верности королю и принцам, за что те наделяли «леном», оказывали покровительство и содержали служилый{144} люд. Предательство «вассалов» чрезвычайно жестоко наказывалось при Гейзерихе и Хунерихе, и королевская подозрительность в этом отношении никогда не переставала бодрствовать. С другой стороны, служилая знать обеспечивалась денежными и натуральными вознаграждениями, в случае если не наделялась земельными «ленами». Эти формы натурального хозяйства также напоминают феодализм; правда, невозможно определить, насколько феодальным стал и способ производства. Положение одного тысячника, довольно точно описанное у Виктора из Виты, по всей видимости, репрезентирует переходную стадию между рабовладельческим и феодальным обществом: этот чин обладал большим состоянием, а также многочисленными стадами и рабами. Несвободные исполняли самые разные функции, также и функции оружейника, и ни в коей мере не угнетались, но и не могли не подчиняться распоряжениям господина. В противном случае они должны считаться с возможностью суровых кар, даже с вмешательством короля в исполнение наказания. Последнее поразительно, так как по римской традиции, в соответствии с действующим правом, раба мог наказывать один лишь господин. Однако, очевидно, вандальские рабовладельцы, особенно министериалы, больше не обладали такими полномочиями. Вследствие иерархического размежевания отношения зависимости стали иными, но, во всяком случае, и не более понятными для нас. Простое римское отношение господин – раб, которое почти не подверглось никакому внешнему влиянию, по всей видимости, было включено в чужеродное строение общества вандалов и потому также подверглось изменениям.

Важное положение служилой знати выявляется для нас также из того обстоятельства, что она играла определенную самостоятельную роль при раздорах между королевской властью и родовой знатью: Хунерих, должно быть, наказывал многих министериалов как открытых или потенциальных противников, так как они были ортодоксами или же{145} выступали на стороне аристократической оппозиции. Во многих случаях к служилой знати прилагался отличительный предикат dominus16, а время от времени вознаграждением за заслуги служила высокая честь быть названными друзьями (amici) короля17.

Будучи ниже служилой знати по социальному положению, рядовые вандалы и аланы также представляли собой привилегированный слой североафриканского государства. Менее влиятельные, естественно, в политическом отношении, чем аристократия и служилая знать, они все же являлись главной частью населения в военном и, возможно, экономическом плане. Они участвовали в военных походах на море и на суше и должны были нести также соответствующую караульную службу; при Гейзерихе они занимались почти исключительно военным делом. И все-таки уже этот король часто дополнял и заменял слишком слабых в количественном отношении соплеменников мавретанскими вспомогательными контингентами. При его преемниках благодаря миру 474 г. все же наступила более спокойная фаза развития. После того как Вандальское государство полностью сосредоточилось на оборонительных действиях, вандальские воины были менее востребованы, чем во времена экспансии при Гейзерихе. Разумеется, здесь также сказалось взаимодействие между внешнеполитической угрозой, оборонительной позицией правительства и нежеланием вандальских воинов идти на военную службу. Однако заданное Гейзерихом направление в конечном итоге не оправдало себя. Он выделил соплеменникам в пределах «sortes Vandalorum» (наделов вандалов) земли, свободные от налогообложения, с достаточной рабочей силой (рабы, колоны), ожидая, что они захотят постоянно преумножать свою собственность грабительскими походами. При этом он не учел быстрого процесса романизации, который вскоре сделался очень заметным вследствие влияния многочисленного провинциального населения. Правда, следу-{146}ет подчеркнуть, что аристократия и служилая знать, также как и клирики арианской церкви, подверглись процессу романизации быстрее, чем основная масса вандалов: эти привилегированные слои больше сходились с влиятельными провинциалами, быстрее овладевали латынью и перенимали с ней многое из образа мышления и круга представлений покоренного населения. Кроме того, ввиду своих довольно значительных экономических возможностей они быстрее предавались удовольствиям прежнего высшего слоя, театральным представлениям, баням или радостям охоты, чем простые вандалы. Эти воины, как их вполне можно назвать из-за их простоты, еще вплоть до похода Велизария сохраняли привычку к лишениям походной службы или морских переездов, и их нельзя считать столь изнеженными, как это делает Прокопий, который, видимо, слишком сильно ориентировался в своих суждениях на великолепие дворцов знати (например, королевского дворца в Грассе, который оказался промежуточной остановкой в походе Велизария) или на роскошь богатых жителей Карфагена. Если Людвиг Шмидт (155) подчеркивает, что «сильнейшие элементы сословия растворились в новой служилой знати», то возникает определенное противоречие с источниками, которые представляют мягкими и изнеженными служилую знать или арианский клир, но не массы рядовых вандалов. По крайней мере, при Гейзерихе и его наследнике народные и вооруженные силы вандалов в целом находились еще в исправном состоянии. Однако проявлялись опасные признаки ослабления, так что у Хунериха наряду с династическими и религиозными было достаточно иных причин, чтобы попытаться по возможности остановить процесс романизации и обращения в ортодокальную веру своих соплеменников. Его наследники, напротив, вновь стали проводить более мягкий и непоследовательный курс, который шел навстречу одновременно и положительным, и отрицательным аспектам романизации. К сожалению, в источни-{147}ках не задокументирован конечный итог этого развития. Из искаженных ненавистью описаний ортодоксальных авторов можно извлечь конкретную картину вандальства времен Гелимера в столь же малой мере, как и из восхвалений придворных поэтов, которые, естественно, давали романизации самую позитивную оценку.
Войско и флот

По поводу войска и флота нового Вандальского североафриканского государства высказывались самые разные точки зрения18. Оба рода войск находились в распоряжении короля, обычно являвшегося и верховным главнокомандующим. Этот обычай, существовавший и до, и после Гейзериха, который можно справедливо охарактеризовать как традицию, восходящую к германским племенам Тацита, был поколеблен уже, возможно, при Хунерихе. Хильдерих из-за своей неспособности к управлению государством совершенно изменил ему и тем самым окончательно вызвал государственный кризис. Важнейшей войсковой единицей была тысяча, которая, подобно соответствующей единице поселения, находилась под началом тысячника. Нам ничего не известно о менее крупных подразделениях, хотя они, несомненно, должны были существовать. В период военных действий несколько тысяч часто объединялось под руководством одного принца; возможно, военным руководством занимались и comites (комиты), зачастую появляющиеся в качестве королевских посланцев; подтверждением тому служит их выступление в качестве полицейских чинов19. Для вандальских методов ведения войны был характерен исключительный упор на конный бой, что следует возводить еще к традициям силезского и венгерского периодов. Представление о вандальском коневодстве дают многие письменные источники, но прежде всего обнаруженная под Карфагеном (Бордж-Джедид) мозаика, на которой изображен хотя и невооруженный, но определенно вандальский{148} всадник в куртке и узких штанах, несомненно принадлежащий к служилой знати20. Вооружение воинов состояло из копий и мечей, но иногда сражались и дротиками или луком и стрелами. Это распространение кавалерийских возможностей на бой на расстоянии было, пожалуй, неизбежным, тем более что практически полностью отсутствовали собственно пехотные формирования и, кроме того, оборонительные сооружения и осадные орудия. Уже в период завоевания Африки вандалы потерпели множество неудач при попытках захватить укрепленные города. Позднее в пределах собственного государства они оставили города в целом неукрепленными, чтобы облегчить себе их захват в случае их восстания или отпадения. Такая тактика была оправданной, пока на достаточно высоком уровне поддерживалась наступательная мощь вандалов, а вандальские всадники наводили страх на врагов21. Однако после смерти Гейзериха сообщается о частых случаях отступлений и поражений вандальских воинов в горах и в пустынно-степной местности, а при Тразамунде и Хильдерихе эти неудачи участились еще более. Дальновидное правительство в этот момент должно было бы подумать о создании системы укреплений, которая могла бы и не быть столь далеко выдвинутой вперед, как позднеримская, но была бы в состоянии защитить центральные области с «sortes Vandalorum» (наделами вандалов) или приморскими городами Восточного Туниса. Однако в этом направлении не предпринималось никаких шагов, так что в поздневандальский период укрепленных городов было совсем немного, например Гиппон Регий, мавретанская Цезарея, Гадейра и Септон; еще при Гелимере Карфаген не обладал никакими укреплениями, так что король не решился оборонять его от Велизария. Естественно, на островах Средиземного моря, таких как Сардиния, располагались гарнизоны, но о тамошних укреплениях нам также ничего не известно. Так как исследования по фортификации этой эпохи еще далеко{149} не закончены, и следует считаться с возможностью определенного пересмотра этих утверждений. И все-таки общее впечатление от нарисованной здесь картины скорее всего не подвергнется изменениям; литературные источники, в том числе Прокопий, своими глазами повидавший многие области Вандальского государства, единодушны в своем суждении о беззащитности населения королевства вандалов; в типичном случае они подчеркивают также, что многие жители сами укрепляли свои дома и поместья, чтобы по крайней мере иметь возможность сопротивляться внезапным нападениям.

Вандальский флот был в целом боеспособней сухопутного войска, хотя не следует придерживаться и преувеличенных представлений о морской мощи Вандальского государства. Уже в иберийский период вандалы проявили интерес и склонность к морским переездам; естественно, сначала их учителями были римские матросы и штурманы, использовавшиеся начиная приблизительно с 425 г. Э. Ф. Готье подчеркивает22, что и позднее флотские команды составлялись по большей части из иноплеменников, а именно, из пунийско-североафриканских и мавретанских матросов и воинов, так что вандалы при случае выставляли лишь высший и средний «офицерский» состав, который иногда мог подкрепляться еще силами обеспечения безопасности. Такой взгляд на положение вещей скорее всего совершенно оправдан, хотя ведение войны на море, естественно, сильно зависело от времени и места военных действий. Как команды, так и корабли поначалу были нацелены на военные и грабительские походы. Новые эскадры, как правило, состояли из маленьких, легких «крейсеров», которые в среднем принимали на борт не больше 40 или 50 человек. Конечно, были и военные и транспортные корабли большего размера, на которых можно было перевозить, например, лошадей. Основным опорным пунктом флота был Карфаген, располагавший соответствующей, созданной{150} еще пунами гаванью и многочисленными арсеналами и верфями. Сообщения о работе осужденных ортодоксальных епископов на Корсике в качестве лесорубов позволяют предположить, что вандалы строили корабли и на этом богатом деревом острове.

Численность флота скорее всего была подвержена сильным колебаниям. Л. Шмидт предполагает, что морская мощь вандалов после Гейзериха снизилась и в качественном отношении23. И в самом деле примечательно, что Гелимер не выступил против довольно пестрого флота Велизария своими собственными кораблями. Очевидно, королевские эскадры летом и осенью 533 г. были полностью задействованы в сардинской экспедиции. Момент оказался упущенным; в любом случае, последний вандальский король до битвы при Трикамаре даже не пытался предпринять контрдействия против византийского флота. Уже сам Гейзерих демонстрировал большую сдержанность в ведении морской войны. До нас не дошло никаких сведений о сколь-нибудь крупной морской битве, и решающее значение имели скорее военные хитрости – такие, как атака брандеров в 468 г., – чем собственно военное превосходство.

Несмотря на разнообразные недостатки, вандальский военный потенциал был все же столь велик, что мог до последнего момента гарантировать внутреннюю безопасность в государстве. Наряду с армией существовали полицейские части, способные устранить или подавить временные волнения. Следует также учитывать и применение кавалерийских формирований в полицейских целях, как во времена религиозных гонений Хунериха. При Тразамунде, кроме того, были созданы части так называемых «vigiles» (караульных), которые восходят к римскому или остготскому образцу. О них сообщает обнаруженная в Нумидии (у Маркимени = Айн-Беида) надпись, из которой можно извлечь, что эти формирования отвечали за безопасность поселений и тюрем; место находки – пограничная область{151} Нумидии – позволяет заключить, что новые караульные войска каким-то образом использовались и для обороны границ от мавров. Во всяком случае, плохо сохранившаяся надпись не позволяет сделать никаких детальных выводов24.

Люди, приверженные своим прежним представлениям о блеске военной мощи вандалов или других племен эпохи Великого переселения, должны быть разочарованы нарисованной здесь картиной. Государство, созданное Гейзерихом со столь большим размахом, не располагало длительным запасом прочности; оно должно было перейти от наступательных действий к обороне, но не смогло своевременно приспособиться к новым условиям. При желании можно установить несколько периодов, в которые были допущены основные просчеты. Особенно показательны начальный этап при Хунерихе, который предпочел преследования ортодоксов основательному обеспечению безопасности государства во внешнеполитической сфере, и заключительный этап при Хильдерихе, который оказался во всех отношениях неспособным к ведению войны. Гелимер за короткий срок своего правления вряд ли смог бы наверстать упущенное и был вынужден вступить в решающую битву, располагая лишь незначительным количеством войск, кораблей и укреплений. Естественно, возникает вопрос, почему ввиду количественной слабости вандалов не был сделан больший упор на «рекрутские наборы» среди мавров или провинциальных римлян. В качестве вандальских вспомогательных частей часто упоминаются мавры и берберы, но не римляне. В вандальских вооруженных силах засвидетельствовано только два офицера с латинскими именами. Вероятно, в этом отношении недоверие германцев к провинциалам никогда не улегалось; к тому же, естественно, местное смешанное население Северной Африки считалось неполноценным в военном отношении и не было пригодно для таких «блиц-походов», как предприятия против Каваона или против Сардинии.{152}

Кроме того, короли вплоть до острой угрозы со стороны Юстиниана, пожалуй, и не задумывались о возможности значительной военной опасности. Конечно, Гелимер сразу же после узурпации реорганизовал войско и флот, так как он должен был предпринять незамедлительные действия против мавров и подготовить экспедицию на Сардинию. Таким образом, все еще оставалась возможность проведения быстрых военных действий, что облегчалось концентрацией сухопутных и морских вооруженных сил вокруг Карфагена, чей тыл образовывали «sortes Vandalorum» (наделы вандалов). Очевидно, эта местность предоставляла самые наилучшие возможности для вооружения и обучения военных контингентов25. По этому видно, что вандалы до последнего момента умели использовать выгоды своего геополитического положения. Концентрация поселений и вооруженных сил в области Северо-Восточного Туниса, из которой легко можно было осуществлять контроль над островами и путями сообщения между западной и восточной частью Средиземного моря, была в крайней степени благоприятной. Поэтому можно было позволить себе потерю западной и южной пограничных областей, которые были отделены от зоны собственно вандальской колонизации промежуточной зоной провинциально-римских областей. Открытые, незащищенные границы ни в коем случае не представляли собой только недостаток. Они делали возможным разумную экономию денег и войск и подходили для затяжного ведения войны на широких пространствах, не сдерживаемого никакой пограничной стеной. Тактика «выжженной земли», о которой сообщает еще Геродот в связи с древними скифами, была задействована и Гейзерихом. Конечно, нельзя сказать, осознавали ли его преемники преимущества открытой границы, которую можно было защищать в любом месте без потери военного и политического престижа. Может быть, для них отказ от фортификаций был скорее{153} реакцией на недостатки римской системы пограничных укреплений, которая в конечном итоге оказалась ошибочной или бесполезной и в Африке.
Управление и экономика

Внутренняя слабость вандальской армии, как уже было сказано, компенсировалась интенсивным развитием полицейской бюрократии. В отношении усиления полицейской системы показательна политика Хунериха, который смог осуществить свои реформы только при помощи грубой силы и, возможно, придал многим войсковым соединениям – говоря сегодняшним языком – полицейские функции. Разумеется, основа бюрократической структуры, которая регулировала отношения как германской, так и римской частей населения, была заложена уже при Гейзерихе; вскоре после окончательного завоевания Африки были созданы полицейские органы и судебный аппарат, также как и общее управление или управление налогов и финансов, при этом вандалы воспользовались римскими образцами и привлекали к выполнению этой задачи способных провинциалов26. Языком управления повсюду была латынь; принципиального исключения не составляла даже арианская церковь. Методы управления, о которых мы, впрочем, имеем довольно скудные сведения, также сходны с римскими, так что следует учитывать относительную многочисленность персонала, занятого в отдельных ведомствах и службах. Поэтому содержание вандальской государственной администрации наряду с подчиненными ей ветвями скорее всего стоило не меньше, чем содержание римской. И все-таки государство вандалов могло позволить себе такую высокую стоимость, приобретая все большее влияние на провинциальное население именно за счет многочисленного и разветвленного аппарата. В различных ветвях власти, очевидно, играла особенно большую роль служилая знать, охарактеризованная в предыдущей главе. Вряд ли она со-{154}ставляла все ступени администрации, однако мы видели, что она занимала господствующее положение в управлении хозяйством короля и принцев, а также и в собственно вандальской администрации; администрация, занимавшаяся делами населения провинций, проявляет скорее всего лишь определенные тенденции к образованию такого управленческого слоя.

Полицию и суд вполне имеет смысл представлять в виде единого аппарата. В рамках этих учреждений находятся чиновники, исполнители наказаний, палачи, стражники, а также рабы или другой нижестоящий персонал, в которых отчасти уже по названиям их должностей можно узнать судебных приставов, палачей или тюремщиков. Более высокие функции исполняли iudices (судьи), comites (комиты), notarii (секретари), а возглавлял эту структуру praepositus regni (канцлер королевства). Особые задачи были у тайной полиции (occulti nuntii) или уже упомянутых vigiles. Характерно, что при Хунерихе полицейские органы укрепились еще больше. Наряду с войсками он в разное время привлекал к работе в исполнительной власти даже функционеров арианской церкви, которые в своем религиозном рвении могли оказаться более пригодными для борьбы с ортодоксами, чем наскучившие рутинной работой официальные органы суда и управления. Этим учреждениям в декрете от февраля 484 г. даже пришлось напомнить их обязанности, пригрозив суровым наказанием27.

Между тем высшим судьей являлся сам король. Очевидно, он оставил за собой общее право вынесения приговора за политические проступки, что часто, при Гейзерихе или Тразамунде, играло важную роль в связи с религиозными преследованиями. Ибо каждый отказ отречься от ортодоксального вероисповедания мог рассматриваться как доказательство нелояльности, а при определенных обстоятельствах даже как государственная измена. С четкостью судебного разбирательства и суровыми наказаниями знако-{155}мят нас такие авторы-ортодоксы, как Виктор из Виты, хотя зачастую под влиянием своих ортодоксальных взглядов они, естественно, слишком строго судят вандальскую исполнительную власть. Поэтому они забывают упомянуть, что в типичном случае суды, насколько они были предназначены для рассмотрения дел романского населения, обладали определенной независимостью. Конечно, иногда при Гейзерихе и прежде всего при Хунерихе эта самостоятельность превращалась в иллюзию, если вопрос веры приобретал преимущественно политическое значение. Все-таки и при Хунерихе, несомненно, судебное производство протекало более планомерно, чем хочет это представить Виктор, сообщая о чрезвычайных жестокостях и скандальных процессах; приведенный самим Виктором (III, 3–14) декрет Хунериха своей тесной, часто дословной связью с римским антиеретическим законодательством демонстрирует, что преследование задумывалось как планомерное и легальное. Несмотря на это, превышения власти во многих публичных процессах могли возникать под влиянием арианских клириков и фанатичных масс, которые часто воспринимали мучения ортодоксов как событие, вносящее долгожданное разнообразие в повседневную жизнь. Впрочем, вандальская система наказаний демонстрирует соответствующую градацию, определявшуюся, естественно, степенью тяжести проступка. На основании римских и германских образцов и под влиянием Северной Африки и, пожалуй, Востока существовали следующие узаконенные наказания: преступников казнили мечом, сжигали на костре, топили или бросали диким зверям; применялись и иные телесные наказания, включая увечья (отрезание носа и ушей); изгнания различных степеней; штрафы, включая конфискацию; наказания позорной принудительной работой (для высокопоставленных лиц). Как уже было сказано, эти наказания присуждались и устанавливались или королем, или в соответствии с точно проведенным судебным разбирательством.{156} Многие источники сообщают, что разбирательство часто прекращалось, а наказания отменялись, если желаемая цель – прежде всего обращение в арианство – достигалась угрозами, убеждениями или вознаграждением28.

К сказанному о законодательной власти вряд ли можно добавить что-то еще. Наряду с важными установлениями Гейзериха о порядке наследования престола до нас дошло очень небольшое количество декретов, преимущественно посвященных борьбе с религиозной и политической оппозицией (ортодоксы, манихеи) или наказаниям за тяжкие преступления, такие как супружеская измена29.

Хотя Гейзерих поначалу приказал уничтожить римские налоговые кадастры, что можно истолковать как – возможно, лишь демагогический – протест против обременительности и аморальности прежнего фискального порядка, очень скоро он осознал полезность, и даже необходимость упорядоченного налогового и финансового устройства. При этом во многих отношениях были вновь задействованы постоянно находившиеся перед глазами римские образцы; прежде всего это заметно в монетном деле и в системе пошлин30. Обе эти области, к сожалению, очень мало исследованы. Налоговыми органами не были охвачены вандалы и аланы; в противоположность другим государствам, образовавшимся в результате Великого переселения, в этом отношении вандальское правительство поступило очень великодушно, обеспечив своих соплеменников в экономическом плане и пойдя им навстречу во внешнеполитической сфере. Естественно, тем беспощаднее облагались налогами провинциалы, о чем говорят Прокопий и другие хронисты. Сбор налогов часто был тяжел не только для налогоплательщиков, но обременителен и для властей – особенно для городских прокураторов с их аппаратом; многие служащие, которые, как в римское время, отвечали за поступление определенного количества налогов своим состоянием, даже были разорены в результате своей (и без того неоплачивае-{157}мой, а считавшейся только почетной службой) деятельности. «Житие Фульгенция» дает наглядное представление о тяжелом положении, в котором должен был чувствовать себя знатный молодой человек, исполняя почетные обязанности прокуратора. Он стоял перед выбором: либо притеснять население, либо по меньшей мере выйти из доверия у своего начальства31. С другой стороны, по сообщению Прокопия, византийский налоговый гнет был тяжелее вандальского32, а антивизантийское движение при Соломоне получило мощный импульс именно со стороны налоговых должников. Крупные расходы на содержание византийской бюрократии и предпринятые префектами в Северной Африке походы и строительство укреплений, само собой, также не могли не оказать своего воздействия на экономику. Из того факта, что наряду с прокураторами провинций и городов за поступление налогов также отвечали городские декурионы, явствует, что система взимания налогов до мелочей была подобна римской. В отличие от других вандальских имений, управление королевским хозяйством все-таки показывает определенные отклонения от римского периода, хотя мы не в состоянии изложить их детали. В целом господствовало стремление извлечь как можно больше выгоды из сельскохозяйственных предприятий или из рудников, лесов, виноградников и каменоломен; и все-таки доход доставался не только королю или принцам, но в значительной мере и ответственной за управление доменом служилой знати (прокураторам, министериалам)33.

Социальное положение этих служащих было подробно охарактеризовано выше; здесь же следует еще раз подчеркнуть, что в среднем они находились в лучшем экономическом положении, чем их коллеги позднеримского периода. В этом вряд ли можно сомневаться, так как их благосостояние и связанное с ним уважение подчеркивают как раз враждебные к вандалам источники (Виктор из Виты). Следует предполагать, что поступления с налогов, пошлин и{158} королевских доменов приносили, прежде всего в период расцвета Вандальского государства, большие доходы. Во всяком случае, дела как государственной казны, так и королевской сокровищницы обстояли гораздо лучше, чем в позднеримское время, тем более что они также пополнялись за счет денежных штрафов, военной добычи и подарков других князей34. Королевская сокровищница Гелимера, которую тщетно пытались вывезти в королевство вестготов, все еще представляла собой огромную ценность и произвела в Константинополе потрясающее впечатление. То, что вандальские финансы в целом сохраняли положительный баланс, во многом объясняется ограничением расходов на вооружение.

Если мы говорим об управлении и экономике Вандальского государства как о едином целом, то не потому, что в особую сферу следовало бы выделить государственное хозяйство. Во всяком случае, мы не располагаем об этом точными сведениями; в целом отношения между государственным и частным хозяйством скорее всего были приблизительно такими же, как и в познеримскую эпоху, и вандальские короли ни в коем случае не вмешивались в экономические процессы больше, чем римские императоры. Однако как в экономике, так и в управлении хорошо прослеживается взаимозависимость вандалов и римлян. Кр. Куртуа с полным правом охарактеризовал в заглавиях «Неотвратимая борьба» и «Вандальский мир» две противоположные линии вандальской внутренней политики: беспощадную борьбу с ортодоксальной церковью и всеми остальными оппозиционными организациями и течениями, с одной стороны, и стремление к восстановлению мирной повседневной жизни, с другой35. Обе эти тенденции на практике приходили в тесное соприкосновение, и можно спорить о том, не были ли они зачастую даже связаны друг с другом. В соответствии с принципами государственной целесообразности вандалы не должны были терпеть никакой{159} оппозиции, если они не хотели поставить на карту само существование своего государства; с другой стороны, они были вынуждены привлекать к сотрудничеству жителей провинции и одновременно компенсировать их политическую и правовую ущемленность за счет экономических выгод. Эта «основная линия» на практике пережила самые разнообразные выражения. С социологической точки зрения, экономически обеспечивались прежде всего нижние слои романского населения в той мере, в какой они могли выполнять соответствующие работы в сфере производства или управления. Ибо по понятным причинам более высокопоставленные провинциалы привлекались скорее назначением на почетные должности или принятием в круг «друзей короля». Разумеется, вандальское правительство стремилось обеспечить лояльность или сотрудничество высокопоставленных провинциалов и особыми материальными льготами, причем источники, по всей видимости, справедливо указывают на то, что в критических ситуациях высокие вознаграждения сопровождались тяжелыми штрафами: например, лицам, занимавшим высокие должности, обещали большие выгоды, если они обратятся в арианство, и одновременно угрожали им конфискациями и телесными наказаниями в случае отказа36. При этом, во-первых, свою роль могла сыграть ненависть к ранее влиятельным сословиям, которая в особенности ярко выразилась в период гонений, в то время как, во-вторых, никогда не затихали и опасения перед тайной деятельностью или иными оппозиционными побуждениями менее богатых и образованных слоев. Эти негативные психологические мотивы, однако, ни препятствовали вандальскому правительству принимать на свою службу все больше влиятельных римлян, ни мешали этим римлянам занимать самые различные оплачиваемые и неоплачиваемые должности. При этом римляне часто сознательно шли на большой риск. В особенности это относится к тем знатным семьям, которые были изгнаны вандалами и{160} позднее вернулись в Африку, чтобы вновь вступить в свои владения. В этом отношении интересными примерами являются отец и дядя Фульгенция Руспийского37. То, что крупные римские землевладельцы или высшие должностные лица Вандальского королевства из провинциальных римлян по большей части были аристократического или же высокого происхождения, является одной из тех исторических аномалий, которые во многом характеризуют историю государств, образовавшихся в результате Великого переселения.

В психологическом и социологическом отношении соответствующее положение, в котором находились массы провинциальных римлян, было гораздо проще; они отнеслись к смене господина между 429 и 442 гг. по большей части безразлично или даже положительно и без колебаний пошли на сотрудничество с вандалами38. Поскольку в экономическом плане их дела теперь обстояли лучше, чем прежде, они нередко становились яростными сторонниками новых правителей, что прежде всего выражалось в их переходе в арианство. Естественно, это стало точкой расхождения и для духовных лиц. Само собой, было бы ошибкой постулировать для времени Августина cum grano salis (здесь: даже в шутку) связь имущих слоев с ортодоксальной церковью, а неимущих с донатизмом и иными схизматическими церквями. Это соотношение, судя по всему, было во многом противоположным. Сейчас ортодоксальная церковь в целом рассматривается как общество бедных или обедневших, в то время как арианская церковь в любом случае могла считаться представительницей состоятельных слоев. Переход в арианство практически гарантировал также экономические выгоды, как вновь и вновь подчеркивают наши источники; как следствие, этот переход представлял собой большой соблазн как для богатых, которым угрожало разорение, так и для бедных. Таким образом, пылкости веры ортодоксов все время противостояли такие мотивы, как экономическая нужда, удобство или повышение социаль-{161}ного статуса, которые иногда легко перетекали один в другой. Эта ситуация была, во всяком случае, менее сложной для кругов, не интересовавшихся церковной борьбой; они по возможности всегда предпочитали службу вандалам или по меньшей мере сотрудничество с варварами тяжелой конкурентной борьбе в чисто гражданском секторе. Наряду с государственным аппаратом и арианской церковью, которая охотно принимала римских клириков, благоприятные условия этому давали такие производственные сферы, как оружейные мастерские, текстильные предприятия, верфи или рудники, леса и владения, которыми располагал король39.

Разумеется, часто административное и экономическое сотрудничество были тесно связаны между собой таким образом, что вандалы по большей части сохраняли в своих руках все рычаги управления, в целом не оказывая почти никакого влияния на производство. Это позволяет отчетливей выделить те сферы экономики, в которых варвары принимали самостоятельное участие: сельское хозяйство, прежде всего животноводство, и оружейное производство; в соответствии с традициями силезского и венгерского периода к ним присоединились новые ветви металлообработки (утварь и украшения). В этих областях также были задействованы вандалы, причем они, естественно, использовали труд рабов и колонов. Все остальные ветви ремесла и производства были полностью предоставлены местному элементу, хотя мы должны считаться с многочисленными инициативами и контролирующими мероприятиями вандальского правительства (прежде всего в производстве оружия и кораблей). Отстраненность вандалов от ремесла и промышленности скорее пошла на пользу, чем навредила экономике Северной Африки. Работа продолжалась в привычном ключе, многие виды товаров, которые в римское время – часто в качестве уплаты налогов – направлялись в Италию, доставлялись теперь и в другие заморские страны. Естественно, во многих отношениях производство должно было{162} перестроиться в соответствии с вандальскими требованиями; с другой стороны, в период нашествия, во времена гонений Хунериха и поздние периоды мавретанской угрозы были времена, когда оно почти замирало. В юго-западных пограничных областях ремесла и промышленность все больше приходили в упадок, и из-за недостаточного ухода за системой орошения эти территории постепенно становились все бесплодней и в сельскохозяйственном отношении. В целом экономический потенциал Северной Африки во времена вандалов все же был весьма значительным. Так, нельзя недооценивать объемы строительства, которые могли служить примером для многих других государств. В Карфагене и в других городах были по большей части вновь заполнены возникшие из-за нашествия пустоты. Писатели часто сообщают о строительстве роскошных дворцов и бань, а также церковных и монастырских зданий, которые могли быть предприняты, пожалуй, только после устранения самых срочных гражданских потребностей40. Транспорт и пути сообщения, пожалуй, едва ли отставали от позднеримских41. Мировой порт Карфаген гарантировал морское сообщение по всем направлениям и в то же время был связан соответствующей сетью дорог с обширными территориями страны. Торговцы и наездники на верблюдах42 заботились о перевозке товаров и людей по суше; в Карфагене наряду с местными моряками и торговцами упоминаются и византийские. Экспорту зерна, масла, мрамора и диких зверей противостоял импорт ткани, шелковой одежды, украшений и других предметов роскоши. Необходимое для вандальского кораблестроения дерево добывалось на сегодняшней тунисско-алжирской границе, а также на острове Корсика.

Сельскохозяйственное производство, как и прежде, основывалось на возделывании зерновых и олив; в северных областях определенную роль играли также виноградники и плодовые плантации (фиги, миндаль). Животноводство (в особенности разведение крупного скота и овец), должно{163} быть, получило значительный импульс со стороны вандалов (лошади) и берберов Сахары (дромадеры)43. В принципе, сохранялись культуры, уже распространенные в данной области, так как преобразования – прежде всего при переходе к древесным культурам – стоили многолетней работы без надежды на скорый урожай. Поэтому сколько-нибудь значительная перемена в сельскохозяйственных культурах могла быть проведена только с большими денежными затратами и в основном ограничивалась королевскими владениями. Король также располагал наибольшим количеством рабочей силы, так как он в любой момент мог приставить к работам осужденных (часто упорствующих ортодоксов). «Raritas colonorum», как обозначается в позднеримских законах нехватка рабочей силы в сельском хозяйстве, конечно, совершенно не отмечается в Вандальском государстве. Для многих периодов, как для голода 484 г., указывается даже переизбыток желающих работать. Благодаря этому и средние землевладельцы были в состоянии время от времени проводить дорогостоящие мелиорационные работы за более ли менее сносные расходы или поддерживать в порядке оросительные системы. Как свидетельствуют много раз упомянутые «Таблички Альбертини», сельскохозяйственное производство в целом не прекращалось и в менее плодородных, находившихся под угрозой нападения мавров пограничных областях, в случае если производитель был готов довольствоваться незначительным урожаем.

С этой точки зрения можно взглянуть на чрезвычайно варьирующий, как и в позднеримский период, жизненный уровень. Король и аристократия, как и определенные лица из провинциального населения (высшая служилая знать), жили в богатстве. Вандалы в своей массе могут считаться состоятельным сословием, в то время как уровень благосостояния основной части римских провинциальных жителей, очевидно, был чрезвычайно неодинаков. В городе и де-{164}ревне имелось много бедных, которые были рады, если их принимали в монастырь. Как упомянуто, тенденция к обнищанию была особенно велика прежде всего среди ортодоксального населения, которое часто каралось штрафами и не допускалось к занятию доходных должностей.

В то время как экономическое положение вандальской Африки в целом было благоприятнее, чем в позднеримский период, благосостоянием или богатством наслаждались опять-таки относительно узкие слои населения. Вандалы обеспечивали себя и своих непосредственных сотрудников прибылью, которую приносила собственная – более не сдерживаемая налоговыми поставками в Италию – экономика или которая достигалась паразитированием – грабежом чужих берегов.
Арианская и ортодоксальная церкви

Об отношении арианской церкви к ортодоксальной можно во многом сказать все то же самое, что и об отношениях вандалов и жителей провинции. И все же заметно существенное отличие: между обоими институтами и конфессиями, все резче отличающимися друг от друга в догматическом отношении, не было никакого подобия мирного сосуществования. Поэтому борьба – открыто и подспудно – должна была продолжаться до тех пор, пока одна из этих церквей не будет окончательно повержена и тем самым не очистит место для другой. Мероприятия Хильдериха предопределили победу ортодоксальной церкви, которая завершилась походом Велизария и византийскими преобразованиями. Противоречия между обеими церквями обострялись благодаря личным раздорам между епископами, клириками и мирянами; вражду разжигали прежде всего вновь обращенные, множество которых было в обеих церквях, так как при победе другой стороны им следовало опасаться худшего лично для себя. Естественно, германцы в ортодоксальной церкви обладали точно такими же правами,{165} как и римляне в арианской; это относится и к сфере замещения должностей. Мы уже видели, что арианская церковь находилась под определенным влиянием обращенных и поэтому в ходе общего процесса романизации заимствовала у ортодоксальной церкви многие ее институты. В этом отношении возникло внешнее сходство, к которому ариане приходили из соображений целесообразности и от которого они, тем не менее, резко отказывались или которое они по меньшей мере оспаривали. Вместе с латинским языком были позаимствованы многие ритуалы; и все же по большей части богослужение проводилось на вандальском языке44. Арианская иерархия была очень сходна с ортодоксальной: иерархическая лестница ведет через диакона, пресвитера и епископа до патриарха; однако наличие у ариан монашества не засвидетельствовано. Хотя Л. Шмидт (184) рассматривает арианские частные церкви и придворных капелланов как черты особой, собственно германской церкви, следует обратить внимание на то, что донатистская церковь, а в отдельных моментах даже ортодоксальная церковь времен Августина также демонстрировали сходные явления.

«Церковную борьбу» мы уже рассматривали в связи с периодами правления отдельных королей. За ее усилением при Хунерихе последовало затишье при Гунтамунде и возобновление при Тразамунде. Тразамунд, получивший некоторое богословское образование, в течение десятилетий весьма дипломатическими методами стремился к победе арианства, которое было обязано ему своим последним периодом расцвета в Северной Африке. Конечно, свой наивысший подъем арианская церковь пережила уже при Хунерихе, который предоставил ей возможность вести миссионерскую деятельность даже в Триполитании и Южной Бизацене, а также в Цезарейской Мавретании (Типасе)45; таким образом, в 484 г. арианство находилось на гребне своего успеха, который закончился со смертью Хунериха. Здесь, естественно, возникает вопрос о внутренней и внеш-{166}ней силе арианской ереси, которая была провозглашена вандалами государственной церковью. Вандалы опирались на богатую арианскую традицию IV века (Арий, Ульфила, Синод в Арминине 359 г.) и пытались также развивать свою догматику в борьбе с ортодоксальными теологами. И все же главную силу арианской церкви Вандальского королевства следует усматривать в ее фанатизме, который чувствовал за собой поддержку государственной полицейской власти, и в ее организации. Во всяком случае, достаточным объяснением временных успехов может служить тесное сотрудничество с королем, выступающим в качестве верховного епископа. Именно поэтому, когда Гунтамунд проявил терпимость к ортодоксам, а Тразамунд боролся с ними почти исключительно дипломатическими и духовными методами, сразу стали заметны неудачи. Арианская церковь даже не смогла воспользоваться многолетним отсутствием сосланных на Сардинию ортодоксальных епископов, а появление Фульгенция в Карфагене (около 515–517 гг.) нанесло ей следующий удар. По сравнению с Фульгенцием, который успешно боролся также с пелагианством и восточными ересями, придворные духовники Тразамунда выглядели бесцветными и неквалифицированными. Фульгенцию и его сторонникам, кроме того, удалось творчески развить и убедительно изложить учение Августина, так что все выдвигаемые арианами спорные вопросы относительно христологии или учения о Троице казались разрешенными; казуистический образ действий руспийского епископа оказал воздействие даже на схоластику. Не менее важным, чем и богословское превосходство, было, разумеется, моральное единство большинства ортодоксов, которые терпеливо, не колеблясь, сносили все гонения. После изгнания епископов при Тразамунде монастыри стали главными средоточиями ортодоксальной духовности и миссии; они быстро росли и концентрировались в основном на восточном побережье Бизацены. Внешнее укрепление ортодоксальной церкви пос-{167}ле 523 г. следует рассматривать главным образом как следствие ее внутренней устойчивости. Хильдерих не смог бы предпринять или допустить столь широкого восстановления гонимой до тех пор церкви, если бы она пребывала в совершенном упадке. К тому же он был вынужден, лишившись поддержки арианской церкви, искать какую-то новую опору. В конечном счете, правда, ортодоксальная церковь не сумела сколь-нибудь серьезно поддержать легитимное правление Хильдериха против узурпации Гелимера. Причины этого неясны; и все же характерно, что Юстиниан вступился как за Хильдериха, так и за ортодоксальную церковь, которые в целом находились по одну сторону фронта, противостоя арианству и новой политике Гелимера.

Синоды в Юнке, Суфесе и Карфагене (525 г.) отражают быстроту ортодоксальной реорганизации в Северной Африке. Так как всегда сохранялось внутреннее и внешнее единство верующих, многие внутренние противоречия – между митрополитом и епископами или епископами и настоятелями – улаживались и преодолевались. Так как эти разногласия даже выносились на открытое обсуждение, их вряд ли можно расценивать как выражение слабости. Несомненно, ортодоксальная церковь осознавала, что она выдержит эти испытания на прочность после того, как перенесла почти столетний период гонений. С этой точки зрения особое значение приобретает следующее утверждение О. Бруннера: «Институты обладают весом еще и тогда, когда они продолжают существовать, будучи лишены своих основных функций. Они препятствуют, пока они – хотя бы только номинально – существуют, радикальному разрыву с традиционным порядком46». Ибо в действительности ортодоксальная церковь, несмотря на экспроприации и определенное ослабление, в качестве института всегда сохраняла определенный вес, который оказывал свое воздействие наряду с моральным авторитетом исповедников их веры и мучеников. Синоды 523–525 гг. и карфагенский собор 535 г. отчетливо{168} демонстрируют, что ортодоксы были столь же озабочены восстановлением институтов или внешних форм, сколь и порядком исполнения пастырских обязанностей или духовной жизнью. Часто вопросы внешнего порядка выступали на передний план так сильно, что можно было бы говорить о примате формализма: наряду с замещением епископских кафедр играли большую роль вопросы церковного устройства и монастырской жизни47; еще во время гонений проявилось и стремление к более тесной связи с папством, в пользу примата которого высказывались такие авторитетные африканские богословы, как Виктор из Виты и Фульгенций Руспийский48.
Искусство; язык и литература

На эти периферийные в тематическом отношении сферы сами вандалы оказали крайне ограниченное влияние, как, впрочем и на экономическую область. Варвары занимались искусством и культурой в очень незначительной степени, хотя короли и высшая знать играли не малую роль в качестве заказчиков или поощрителей творчества. И все же вандальское влияние обнаруживается в оружейном деле, а оружейные мастера, очевидно, занимали значительное место в общем производстве. Художественное ремесло в фибулах, кольцах, браслетах или цепях демонстрирует знаменитый южнорусский готический стиль высокого уровня49.

Великолепные изделия были найдены в могильниках или в королевской сокровищнице. Естественно, в металлообработке и прежде всего в строительном ремесле, о котором мы что-то знаем только благодаря надписям на зданиях или литературным заметкам, следует считаться с частой кооперацией вандалов и римлян. Несомненно, такие короли, как Тразамунд, или такие князья, как Гибамунд, чья строительная деятельность была прославлена придворными поэтами, в частности интересовались и строительными планами, а может быть, и архитектоническим и орнаментальным оформлением.{169}

Вандальское участие в дальнейшем развитии литературной и научной жизни было более чем скромным. Вандальский язык с наибольшим успехом использовался в арианской церкви; однако он, по всей видимости, едва ли употреблялся в богословской литературе. До нас дошли почти исключительно вандальские личные имена того времени (в надписях). Таким образом, латынь по-прежнему являлась языком управления и культурных кругов, а также большинства населения. Во многих отношениях среди вандало-аланского населения скорее всего возникала все большая пропасть между теми, кто владел латынью, и теми, кто мог объясняться только на вандальском языке. Во всяком случае, нельзя недооценивать духовно-культурную сторону процесса романизации; не только такой полукровка, как Хильдерих, но и просто образованный вандал, как Тразамунд, в своих духовных наклонностях гораздо больше походил на высокопоставленного римлянина-провинциала, чем на одного из своих необразованных соплеменников. Таким образом, у вандалов, впрочем, как и у берберов, параллельно процессу социальной дифференциации протекает сходный процесс и в культурном плане. Само собой разумеется, поздняя латынь V и VI вв. не была способна на сколько-нибудь блестящее развитие. Произведения поэтов и богословов демонстрируют это со всей очевидностью. «Классический» период расцвета латинской риторики и литературы Африки, связанный с именами Апулея, Тертуллиана, Киприана, Арнобия, Макробия и Августина, закончился, оставив лишь еле заметные следы. В области грамматики большие заслуги принадлежат Фелициану, обучившему множество молодых людей. Однако чрезвычайно разочаровывают форма и содержание произведений придворных поэтов, таких как Луксорий, Флавий Феликс или Флорентин, которые обращались к мифологическим темам или воспевали добродетели вандальских правителей50. Они пускались в свободное фантазирование, воспевая красоту и великоду-{170}шие, образованность и архитектурные таланты какого-нибудь Тразамунда. Естественно, их восхваления не всегда основывались на пустом месте, и все же они практически выродились в придворную лесть. Такие писатели больше беспокоились о величине вознаграждения, чем о поэтической славе, и все равно они представляют для нас определенную ценность как источники по поздней истории государства вандалов. По сравнению с этой группой адвокат и поэт Блоссий Эмилий Драконций, ученик Фелициана, все-таки занимает более высокую ступень. Своим обращением к византийскому императору, повлекшим за собой длительное заключение, он сохранил определенную дистанцию по отношению к вандальскому королю, даже если речь не шла о серъезной критике этого варвара. Правда, он встретил неожиданную строгость Гунтамунда с беспредельным самоуничижением: поэтому «Satisfactio ad Gunthamundum regem» («Извинение перед королем Гунтамундом») выглядит достаточно отталкивающе. И все-таки Драконций, которому мы обязаны трехтомным христианским богословским стихотворением под названием «De laudibus Dei», стоит много выше среднего уровня остальных писателей своего времени51.

Вследствие недостатков светских писателей большее внимание привлекают писатели духовные. Их число весьма значительно, и все же большинство из них ограничивается очень узкой областью защитой своего ортодоксального или арианского вероисповедания. Позиции арианских богословов (Кирилы, Пинты, Абрагилы) вообще с большим трудом выявляются из соответствующих ортодоксальных полемических сочинений; от вандало-арианской (тем не менее написанной на латыни) литературы того времени сохранилось столь же мало, как и от письменного наследия донатистов. Ортодоксальная оппозиция после своей победы навела в этом деле основательный порядок.

Ортодоксальные писания, напротив, большей частью сохранились, хотя часто возникают трудности с определе-{171}нием авторства этих произведений52. Так, некоторые написанные после 430 г. проповеди приписываются, с одной стороны, Августину, с другой – его ученику Кводвультдеусу, который стал карфагенским митрополитом около 437 г. Сходная ситуация сложилась с сочинениями Вигилия Тапсского (участник религиозной дискуссии 484 г.). Выдающимися богословами наряду с вышеназванными были также митрополит Евгений, написавший в роковые 483–484 гг. «Liber fidei catholicae», епископы Виктор из Виты и Фульгенций Руспийский, а также ученик Фульгенция Ферранд. В то время как Ферранд неукоснительно следует по стопам своего учителя, Виктор вносит в теологию свой вклад, прежде всего в области агиографии. Мнение Л. Шмидта, что «Historia persecutionis Africanae provinciae» («История гонений в Африканской провинции») Виктора представляет собой не что иное, как «одностороннее тенденциозное сочинение, которому не хватает объективности»53, после исследований Куртуа больше не может считаться определяющим. Ибо наряду с переработкой агиографии Виктор приводит бесценные культурно-исторические сведения о времени Гейзериха и Хунериха, так что без него история Северной Африки конца V в. была бы «почти белой страницей». Если ценность Виктора заключается прежде всего в его вкладе в агиографию и описании истории своего времени, то в духовной истории и теологии непревзойденной величиной является Фульгенций Руспийский. В его трудах во всех подробностях отражается духовная борьба между ортодоксией и ересью (арианством, пелагианством, донатизмом). Его интерпретация Августина была столь великолепна, что многие его произведения приписывались гиппонскому епископу и потому оказали воздействие на средневековую теологию. Некоторые его сочинения утеряны, другие не могут считаться безусловно подлинными; несмотря на это, Фульгенция следует считать самым значительным богословом и писателем вандальского периода55.{172}
1   2   3   4   5   6   7


Глава VI ВИЗАНТИЙСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации