Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие - файл n1.doc

приобрести
Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие
скачать (415.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc2137kb.03.12.2010 06:29скачать
Победи орков

Доступно в Google Play

n1.doc

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   19
в' нашей книге «История письма...» (с. 141 ел.).                     

==105


одновременно шли к нему, подчиняясь общей потребности эпохи,—оно было фактически узаконено и возведено в общее правило законодательством Пипина и Карла Великого. Не потому, конечно, чтобы это законодательство предписывало употребление минускула. Но потому, что в годы создания минускула и перехода на него спонтанно мастерских письма, декретируя всеобщую «эмендацию книг по монастырям и епархиям» и их всеобщую переписку, капитулярии Каролингов тем самым вывели начисто из употребления старое письмо и в грандиозном масштабе распространили минускул. Так надолго обеспечили они будущее письму, именно по этой случайной связи получившему имя каролингского. Правда, в века IX—XIV, когда он жил и даже — особенно в странах культуры романской — господствовал, он не оставался неизменным. В разные века для букв, например a, d, т, s, он давал совершенно определенные разновидности, по каким можно датировать рукописи.

Самым ярким фактом в его развитии было с конца XII в. появление того чередования волосных и нажимов, которые производили впечатление излома и даже рельефа. За эти особенности письму этому, которое в особенности захватит страны культуры немецкой, дали имя fractura, ecriture brisee 21* и—по недоразумению — «готическое письмо». Достигаемое этим письмом— в особенности в больших книгах для хорового пения (антифонариях) — впечатление рельефа заставило дать ему имя архитектонического письма. А слияния (как и в монтекассинском) круглых элементов, как у о, р, d, b, etc., заставило говорить о законе «слияния букв» (Buchstabenverbindungen) в готическом письме. В странах романской культуры в дальнейшей жизни каролингского минускула в его простой «круглой» форме с XIII в. появляется особенность, позволяющая отчетливо датировать рукописи этого и следующего веков,— это снабжение всех букв, какие только этому поддаются, как а, b, d, h, l, петлями, превращение в петли знаков сокращения и часто дополнение петлями нижних элементов букв /, г, р. С готическим письмом и вообще с XIII в. появляется, наконец, довольно выдержанный закон больших букв после точки, причем для них используют либо формы капитальные, либо те же минускульные, увеличивая их в размере, предупреждая неким знаком, напоминающим /, косым подчеркиванием и т. д.

В. Сокращения22*

Мы не освоили бы всех особенностей и трудностей средневековой книги, если бы не остановились в ней на столь для нее характерном элементе сокращений (аббревиатур). Вопрос большой и сложный, глубоко и систематически разработанный в западной

21* ломаное письмо (лат., фр.).

22* См. в нашей книге «История письма...» (с. 163 ел.). Из более специальных: ТгааЬе L. Nomina sacra. Munchen, 1906; Lindsay W. M.

Op. cit.

==106

науке, более всего изысканиями Траубе и особенно полно — работами Линдсе. Мы изложим кратко его сущность.

Соображения сбережения места и времени заставляли уже античного писца искать методов сокращения текста. Он находил их в суспенсии: обрывании концов — суффиксов и флексий слов в пределах, доходивших часто до устранения всех элементов слова, кроме одной начальной буквы: littera singularis23*, сигла— метод, особенно обычный в эпиграфике, где все титулы, все условные формулы и элементы имени (C.I.С — Caius lulius Caesar) превращались в сиглы. Античность знала и другие методы, например сокращения bus-b, que-q, а также так называемую тиронскую систему, во многом напоминавшую нашу систему стенографии.

Сокращать слова, жертвуя суффиксами и флексиями, мог без риска не быть понятым читателем лишь тот, кто говорил с ним в письме на языке, ему хорошо знакомом. Поэтому в варварскую эпоху писцы почти бросили систему суспенсии, и вернется она вновь только в эпоху каролингскую, когда вместе с ирландцами, англосаксами и италиками возродится хорошая латынь. Варварское средневековье ухватилось за другую систему, по многим основаниям бывшую ему более по душе,— систему контракции: сокращение слов через сжимание с сохранением начала и конца, но с выкидыванием средних элементов слова, как gra-gratia, mia-misericordia. Пример и образец этой системы дали не столько античные тексты, сколько своеобразный обычай текстов христианских и вдобавок еще текстов, усвоивших — и притом сперва только для нескольких «священных имен» (nomina sacra) —аналогичный еврейский обычай, вытекавший для евреев первоначально из свойственного их языку консонантизма (так четырехзначная тетраграмма в четырех согласных выражает полноту имени Иеговы), а потом для них самих принявший смысл «скрытия» для непосвященных полного звука «священного имени». Поздний латинский текст и выразил этот принцип в речении: «имя божие не может быть выражено в буквах» (nomen Dei поп potest litteris explicari).

И этот принцип пришелся особенно по душе мистическому настроению средневековья. Траубе остроумно угадал, что если западные люди феодальной эпохи вслед за греками и евреями писали DS, DNS, IHS, XRS (и даже XPS), SPS, SCS вместо Dens, Do-minus, Ihesus, Xristus, Spiritus Sanctus24*, «сокращая» эти слова, но выписывая особенно крупно — и притом золотыми и серебряными буквами,— то не экономия труда и материала была, очевидно, причиной этого приема, но более всего тот же мистический смысл «скрытия». Однако если в языке греческом сокращения через контракцию остановились на списке только пятнадцати «священных имен», то в мире западном, латинском инипиатива

23* единственная буква (лат.). 24* Бог, Господь, Иисус, Христос, Святой дух (лат.).

 

==107

варварских молодых народов — то, что Траубе назвал «радостным творчеством»,— пошла бесконечно дальше и контрактировала не только те слова, которые естественно этому поддавались, но и те, которые, собственно, этому поддавались с величайшими затруднениями. Так оказалось тело латинского текста обвитым контракциями, разрешение которых лишь в немногих простейших случаях представляется легким и идет по некоторому привычному шаблону, во множестве же случаев даже для опытного читателя требует справки со словарем сокращений, каковых словарей начиная с XVII в. и, более всего, после трудолюбивых усилий бенедиктинцев создала целый ряд западная наука.

Замечательно, что даже книгопечатание долго не покончило с привычкой сокращений. Инкунабулы — первопечатные книги — характеризуются рядом менее, правда, трудных аббревиатур, каковы q-que, b-bus, р с чертами под ним, над ним и вкось, сбоку — par, per, prae, pre, pro, а также некоторыми пережитками тиронской системы из тех, что все время сохраняли рукописи, как знаки для et, etc., rum, ur, us и др.

                Г. Форма книги

За те века, которые мы пробежали в нашем обзоре, вместе с изменением содержания книги (рядом с преобладающим богословским, литургическим и агиографическим ее содержанием все большую роль играют сочинения научные, исторические, «рыцарские романы» и даже сатира на господствующие классы, в частности на церковь) меняется и разнообразится ее внешняя форма. Если до конца VI в. она более всего выдерживала форму почти квадратную, которую мы не всегда признаем в сохранившихся, сильно обрезанных в продольном направлении ее экземплярах, то с VII в. она чаще является продолговатой, принимая размеры все более разнообразные. Но особенно развернется это разнообразие с веками XII и особенно XIII (они же были свидетелями лаицизации и большего богатства в содержании книги, но содержание не поставлено темой настоящей краткой статьи). Она является в отношениях 32 X 20 см, она является большой (40Х25), огромной (50Х30) и маленькой, даже крошечной, даже миниатюрной (4Х2,5) 25*.

Разнообразные технические книжные потребности: нужды учеников возрастающих в числе школ, приходских священников, обязанных быть снабженными «бревиариями» и карманными статутами соборов, нужды монастырей, купцов, дам и буржуазных женщин, нуждающихся в портативном календаре и обычно в эту эпоху с ним связанном портативном молитвеннике, арифметические таблицы и астрономические схемы, практичные «травники» и книги рецептов — все это рождает спрос на самые разнообразные

г&* Например, крошечный молитвенник в ГПБ, получивший в ней прозвище «мальчик с пальчик», где фигурки миниатюр имеют личики с булавочную головку5.

 

==108

дешевые и мелкие экземпляры ходких книжек. С другой же стороны, развитие церковного хорового искусства, нужда регента и капеллы в видной всем собравшимся вокруг пюпитра певцам книге текстов и нот вызывают грандиозные, покрытые громадными же «архитектоническими» буквами антифонарии, выписывание которых составляет особенно трудный, артистический подвиг писца и иллюминатора (см. образец таких антифонариев в ГПБ: швейцарского XV в. и сиенского XIV в.'). Каждая обитель и каждая соборная церковь стремятся в века зенита феодализма иметь свой экземпляр огромнейшей Библии (см. такие экземпляры в ГПБ: один южнонемецкий XI в., другой — XII в. из библиотеки Вейсенау) 7.

Обличье страницы также всячески разнообразится начиная с XII в. До VI в. она знала два вида: страница, сплошь исписанная, и страница, исписанная в два столбца. В века зенита феодализма нередки книги и в три столбца, а вокруг них на полях нередка и весьма мелкая, обнимающая их глосса, обычная в возрастающих в числе кодексах правовых, многочисленных списках кодекса Юстиниана и особенно кодексах канонического права и собраниях папских декреталий с обширным комментарием. Кодексы больших хроник, например Сен-Денийские латинские и французские хроники, охотно усваивают форму грандиозных книг, так же как и большие собрания легенд (например «Золотая легенда» или «Чудеса мадонны» в ГПБ) 8, и пишутся в два и три столбца.

Д. Рубрики, заглавия, фронтисписы

Манера озаглавливать книгу и ее части очень заметно изменяется на протяжении феодального периода. Античная, греко-римская книга, предлагавшая отдельные свои части в виде отдельных свитков — откуда самое имя liber 2e* для части сочинения (liber обозначало ту сердцевину ствола, из которой выделывали папирус),—не оставила ничего в смысле технического образца для кодекса поздней античности и эпохи феодализма. Книжники переходной эпохи искали сами своих путей. Находкой этой поры было появление инициала, выступающего на поле страницы или вдвигающегося в глубь текста. Убор инициала затем явился полем приложения творчества иллюминатора (см. ниже).

Другим изобретением, сделанным уже поздней, античностью, была рубрика: написанные красным (минием) от одной до двух строк (редко больше) начальные фразы самого текста. Выделение частей начинает рано оформляться в красном начертании, возвещающем начало и конец части: incipit liber primus... explicit liber primus 27*. В каролингскую эпоху с ее строго выдержанначинается

* книга (лат.).

27*

книга первая... кончается книга первая (лат.).

 

==109

ной «иерархией шрифтов» чередуются в рубриках соответственно их значению шрифты капитально-монументальный, капитально-рустичный, унциал и семиунциал.

Неодинаково с течением времени решается и вопрос об оглавлении всей книги или отдельных составляющих ее сочинений. В книгах V в. (таково собрание сочинений Аврелия Августина, ГПБ Q.v. I № 3) заглавие выписывается крупнейшими буквами, унциальными, по обороту листа, предшествующего тексту. Таких кодексов сохранилось в общем очень мало, быть может, за утратой первого листа, более чем вероятной в долгих и далеких скитаниях знаменитых древних кодексов.

В более позднюю эпоху в монастырских мастерских VII в. мы находим следы обычая настоящего фронтисписа, проведенного на одном или нескольких листах нарядного оглавления, цветного в цветной рамке. Таковы кодексы ГПБ: комментарий Григория I на Езекииля Q.v. I № 14 и ирландское Евангелие F.v. I № 8. Большая редкость подобных фронтисписов заставляет предполагать не столько редкость самого обычая, сколько утрату первых листов кодексов вместе с обнимавшим их переплетом.

Е. Переплеты средневековых книг

Ныне большинство средневековых кодексов являются нам заключенными в переплеты, подчас очень роскошные. Этими переплетами большею частью снабдили их более поздние эпохи — века XVI—XIX, когда любители, их коллекционировавшие, в одних случаях заботясь об облечении утратившей переплет книги, в других, по-видимому, даже срывая старый переплет, заказывали для своего собрания нарядное одеяние. Мы можем наблюдать его на переплетах коллекций Дубровского, Строганова и Сухтелена в нашей ГПБ, в ими заказанных переплетах из мозаики, разноцветных с золотом сафьянов, красных и желтых сафьянных с золотом тиснением, муаровых и бархатных разных цветов. Того же приблизительно типа — обычно только еще снабженными золотого тиснения гербами—встречаем кодексы западных коллекционеров, отчасти также добравшиеся до ГПБ. Более простые и строгие переплеты — коричневую свиную кожу или белый, ныне сильно пожелтевший пергамен — давали своим кодексам мавристы, когда собирали их в библиотеке Сен-Жермен-де Пре. Века XV, даже XVI, несомненно, переплетали — часто впервые — свои кодексы в белый пергамен, красиво тисненный (образцы имеются из знаменитой Вейсенаусской библиотеки в ГПБ), сохранившийся в хорошей еще белизне.

Но как переплетали их более ранние средневековые [мастера]? Специальность переплетчиков существовала с самой ранней поры. Уже этой поре принадлежит та техника прошивания кодекса пергаменными ленточками и потом схватывания его прочным переплетом из двух деревянных досок, обтянутых кожей. Образцы такого переплета сохранились в некоторых библиотеках с соверщенно

 

==110

зачастую износившейся кожей (F. v. I № 11 в ГПБ), свидетельствующей об их большой древности. Однако их образ, нарушающий подчас интересы текста, скорее показывает, что он изготовлен был значительно позднее самого кодекса и. быть может, даже сменил первоначальный переплет. О переплетах каролингской эпохи мы знаем, что они нередко делались на ценных досках из золоченого серебра. Об этом говорят тексты, описывая древние книгохранилища, и в некоторых случаях соответствующие этим описаниям переплеты древнейших кодексов каролингской поры.

Ж. Писцы

Как и самое искусство, сословие писцов ведет свое начало от античности. Высококультурные (зачастую греческие) рабы в республиканском Риме, работавшие в частных мастерских письма у знатного барина, под конец эпохи Империи они часто уже становятся государственными служащими. Эдикт Диоклетиана «De preens rerum venaliuin» 28* говорит о двух различно оплачиваемых категориях писцов: мастерах книжного письма, скрипторах или либрариях, и мастерах письма дипломатического, нотариях, которые в известном числе, очевидно, и жили целыми коллегиями нотариев при дворе, работая в канцелярии под руководством «примицерия нотариев».

С началом феодального периода и размножением монастырей книжное дело всецело переходит в руки монахов, чему дает могучий толчок реформа бенедиктинского ордена, осуществленная Кассиодором, который сделал списывание книг одним из главнейших положений монашеского устава. Впрочем, коллегии нотариев сохранились при официальных канцеляриях, при управлении бывшей civitatis 29*, ставшей ныне епархией. Уже от V в. сохранились памятники дипломатического письма канцелярии равеннской. Ленинградский Институт книги, документа и письма хранит собранные некогда Н. П. Лихачевым памятники письма кремонской канцелярии, составлявшей деловые акты на все процедуры обмена, дарения, продажи, инфеодации, наследования и т. д. в пределах кремонской епархии — civitatis9.

Коллегии нотариев с референдарием во главе долго сохранялись при дворах варварских королей (меровингских, лангобардских, англосаксонских), практикуя описанное выше искусство характерного дипломатического письма. Они продержались при дворах Каролингов и затем императорском германском дворе. Специалисты «куриала» — папского письма — вербовались в римской городской канцелярии. Но с реформой канцелярии папской, заменой «скриния», связанного с учреждениями города Рима, «палацием», соединенным теснее с двором папы, этот двор создал собственных специалистов нового дипломатического папского минускула.

28* «О ценах на товары» (лит.). * общины (лит.).

 

==111

Остальные феодальные дворы, не исключая и королевских, утратили специальную организацию канцелярий и для писания актов стали пользоваться помощью общих книжных специалистов письма, почерпая их, очевидно, из соседних монастырей, что и вызвало в актах эпохи торжества феодализма исчезновение дипломатического письма и замену его обычным книжным минускулом.

Лишь в городскую эпоху средневековья появляется новая фигура — наемный «свободный» писец. Городские школы, младшие «годы» (классы) зарождающихся университетов, плодят в растущем числе на потребу прежде всего канцелярского бумажного творчества, а затем расширяющегося для новой интеллигении литературного потребления писцов, продающих свое искусство и конкурирующих в предложениях. Их можно бывало нанимать на городских площадях. Какова их цена?

Довольно долго она не выражается в эквиваленте денежном. Писца в случае нужды в нем, очевидно, приглашали на дом или ко двору. Переписывая заказанную книгу в разные сроки — заключительные надписи, говоря о начале и конце большой книги, тетрадей в двадцать пять (листов 200, страниц 400), чаще всего указывают приблизительно «от на Пасху такого-то года до Пасхи следующего года», т. е. годовой срок,— писец за это время получал в доме, где работал, пищу (и особенно питие!) и одежду. С конца XIII и в XIV в. указываются и суммы денежной уплаты, весьма различные по условиям, очевидно, в зависимости от величины книги и искусства мастера. В двухтомном, каждый по 160 стр. величины, антифонарии, написанном в Швейцарии в 1475 г. (тома эти хранятся в ГПБ под шифром Lat. F. v № 140. См. их описание в Analecta Medii Aevi. Вып. 1. С. 53), указана цена 50 гульденов.

Эпоха разложения феодализма, подготовка или уже наступление абсолютизма, формирующегося прежде всего при дворах  итальянских тиранов, видят новый тип писца, как и иллюминатора книги. Это придворный служащий, «varlet di roi», оплачиваемый комбинированными ценностями — непосредственным содержанием и денежным подарком.

3. Иллюминация кодексов

О сложном этом вопросе, составляющем важную главу истории средневекового искусства в его отделе истории миниатюры, мы здесь, в статье, посвященной технике книги, скажем только несколько слов. Выше мы указали в ее хронологической смене обычную комбинацию чернил и красок в западных рукописях, в рубрике и в инициале. Выделение инициала вообще было находкой феодального периода, ибо античный свиток и даже античный кодекс его вовсе не знали. Уже V, но в особенности VI в. развивает интересное творчество разнообразных цветных инициалов, а также фронтисписов с их местными мотивами: рыбы и птицы

 

==112

. с замерзшими подражаниями античным мотивам — аканфу, пальметте, а также мотивам техническим — плетенке, резьбе, вышиванию. эмалевой инкрустации и «жемчужной нити». С VII, но в особенности VIII и IX вв. инициал растет в размерах, покрывается внутри золотым фоном и все чаще превращается в рамку для целой сцены, где преобладание в расцветке ее миния дало имя миниатюры, причем малые обычно размеры «картинки внутри инициала» постепенно вообще изменили самый смысл слова «миниатюра», сделав его синонимом понятия «малая картинка».

Миниатюра в инициале, подле него и в дальнейшем внутри текста все более занимает место в книге, достигая в веках XIII, XIV и дальше числа иногда сотен живописных сцен: сотен животных в любимых в нашу эпоху бестиариях (прекрасные бестиарии ГПБ), легендарных сцен в агиографических сборниках, приключенческих эпизодов в рыцарских романах и т. д.

С переходом искусства иллюминации из монастырских мастерских в руки цеховых мастеров, когда открытая конкуренция и интересы заработка заменяют мотив угождения аббату и работы «со славу Божию», миниатюрная живопись становится ближе к жизни. Миниатюра кодексов была в эпоху феодализма главным видом средневековой живописи, и на биографиях многих знаменитых художников переходной поры можно наблюдать, как переходит их кисть от миниатюры к станковой живописи, долго сохряняя те же черты (например, Фра Анджелико, Жан Будишон, Клуэ и др.), однако охотно заменяет «вечные» золотые фоны— славу терпеливых монахов — естественным пейзажем и канонически шаблонные фигуры и группы — жизненностью и богатством человеческих фигур и групп.

С эпохой Ренессанса наступает момент, когда иллюминация книги перестает умещаться в инициале, захватывая целую страницу. Это вместе с тем пора, когда описанная выше социальная перемена на месте цехового городского мастера поставит в книге в роли иллюминатора наемного придворного мастера в положении varlet — чего-то вроде придворного служащего и даже «лакея». Здесь был высший технический расцвет и вместе конец цехового расцвета и средневекового миниатюрного мастерства в книге.

И. Книга эпохи разложения феодализма

Подведем итоги сказанному. В века зенита феодализма книга утратила тот строго установившийся, неподвижный и законченный облик, каким она характеризовалась в монастырском скриптории. Начало XII в.— высшая пора этого неподвижного своеобразного совершенства и этой безупречной законченности. Написанная чаще всего в готическом письме, а в романских странах — в лучшем стиле круглого каролингского минускула, в том и другом она являет ту регулярность, четкость и однообразие, какие характеризуют обительский труд, требуя большой методичности и мало кому, кроме монаха, доступного терпения. Строки ровны

 

==113

и буквы равновелики. Пунктуация бедна, но скорее выдержана. Иллюминация подчиняется установленному канону, условна и маложизненна, хотя, конечно, не исключает отдельных проявлений индивидуальных исканий и даже таланта. В чередовании шрифтов: писем капитально-квадратного, капитально-рустичного, унциального, семиунциального — в рубриках и титулах соблюдается строгая иерархия. Расстройство при многих дворах дипломатического аппарата делает то, что монахи выдвигаются на роль писцов не только книг, но и грамот, и тогда они пользуются теми же типами письма, что и для книг. Однако при таких дворах, как папский и императорский германский, традиция дипломатического письма держится, развивается и совершенствуется.

Но XIII век с развитием новых, «странствующих» орденов, с ростом университетов и умножением студентов — вагантов, наконец, с расцветом городского сословия и городской индустрии требует новых форм и их создает. Это в известной степени период «бури и натиска». Нужда во множестве ходких книг, учебных и коммерческих, множестве дипломатических актов и особенно умножение канцелярской процедуры, нужда в записи проповедей «странствующих» братьев — все это создает потребность в письме и писце, быстрее отражающих ускоряющийся темп жизни. Возрождение разнообразных минускулов и еще более безудержное творчество в области аббревиатур — таковы новые черты века бури и натиска. С огромным умножением интеллигенции приходит неизбежно большая быстрота и небрежность письма. «Века XIII и XIV,— сказали мы в другом месте,— века кипения мысли и падения письма. Оно и теперь еще является как очень высокое искусство, но оно не только искусство и во всяком случае—жизненное дело, а не религиозный „подвиг"».

На пути искусства, и именно искусства Ренессанса, в романских странах, наскучив манерными формами готики, графическое мастерство, полагая, что возвращается к «античному письму», создало на пути совершенствования каролингского минускула XII в. очень изящное, почти не косящее и, по впечатлению, очень круглое письмо, в котором превосходное тонкое перо давало максимум эффекта, приближаясь к впечатлению лучшего нынешнего печатного шрифта, от которого отличается только свободою и артистическим налетом. Этому письму по тем кругам, среди которых оно зародилось, дали имя «гуманистического». Создавшись и распространившись прежде всего в Италии, а затем во Франции, оно долго — до самой эпохи книгопечатания — не могло победить готических вкусов в Германии, где только некоторые италофильствующие писцы и печатники перешли на него. Это письмо, столь гармонировавшее со спокойными, светлыми и круглыми формами эпохи Возрождения вообще, окружило себя и соответственной иляюминацией — убором разных изгибающихся листьев, золотых яблок и гранатов, новой натуралистической рамкой, откинувшей острые формы готики.

Рядом с этим совершенным письмом эпоха конца и разложения

 

==114

феодализма дала простор в письме всем прихотям личного вкуса и всем капризам спешного и небрежного воплощения рвавшейся к скорейшему выражению мысли новой поры. Книгопечатание, закрепившее для массовой продукции в романских странах преимущественно гуманистическое, а в германских — готическое письмо, открыло в продукции индивидуальной еще большую свободу личным исканиям, наоборот, в канцелярской — давало устойчивые образцы и шаблоны для ее практики и закрепляло канцелярский шаблон.

КОЛЛИЗИИ

ВО ФРАНЦУЗСКОМ ОБЩЕСТВЕ XII-XIII ВВ. ПО СТУДЕНЧЕСКОЙ САТИРЕ ЭТОЙ ЭПОХИ

Настоящий этюд представляет формулировку одного из выводов работы автора, работы долгой и кропотливой, над определенной категорией исторических источников, имеющих еще вдобавок ограничения и особенности текста литературного и даже поэтического. На эти тексты в силу их особенного характера историческая наука всегда претендовала как на свои материалы. Вспомним только употребление, какое из них делали историки, как Ваттенбах, Гизебрехт, Ланглуа '*. Работа моя, посвященная систематическому изучению и обзору всех изданных памятников и большинства существующих рукописей, привела меня к корпусу текстов, расположенному по определенной тематике. В 1931 г. этот подбор был издан в Париже под титулом «Les poesies goliardiques». Данный этюд извлекает из этих текстов лишь материал историко-социального характера, обходя все, что относится к области чистой литературы.

Таким образом, это попытка дать некоторый частичный синтез опубликованных мною ранее текстов, частичный именно потому, что в центре исследования стоит одна категория памятников, другие же тексты привлекаются, лишь поскольку они помогают обработать ее показания. Такая постановка может показаться узкой, но всякому понятно, что в кропотливом, углубленном труде эвристики, критики и первоначальной обработки подлинного материала всегда есть нечто, накладывающее ограничения на широту синтеза. Заранее признавая эти особенности, '* Giesebrecht W. Die Vaganten oder Goliarden und ihre Lieder//Allgemeine Monatsschrift fur Wissenschaft und Literatur. В., 1853; Wattenbach W. Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter. В., 1893; Langlois Ch.-V. La litterature goliardique // Revue bleue. 1892. N 50, 51 и др. 

 

==115

которые делают этюд односторонним, полагая, что в науке, и в частности в медиевистике, на фоне общего порыва к более широким проблемам подобные этюды нужны и законны, я решаюсь предложить его вниманию читателя.

Коллизии, являющиеся предметом настоящего исследования, отразились на судьбах самого памятника, о котором здесь будет идти речь.

Сатира вагантов, или голиардов, в которой отразилось ироническое отношение странствовавших школяров и бродивших в поисках места клириков средневековья к современному им бытию, имела очень сложную и изменчивую судьбу.

Первые сведения об этой сатире относятся к началу XIII в. и идут из кругов, ей резко враждебных. Церковные соборы и епархиальные синоды, указы епископов и постановления светской власти, действующей в этом случае, как и во многих других, под давлением духовенства, говоря о вагантах, прилагают к ним термин «голиарды» — термин осуждающий. Они описывают вагантов как определенную социальную группу, подозрительную церкви и ей враждебную. Они даже называют вагантов «сектою» — обозначение неверное, извращающее действительность. но характерное для кругов, употреблявших его.

Отсюда идут истоки отрицательного отношения к интересующим нас памятникам, и здесь же было положено начало мифу о «дьяволе» — родоначальнике этой литературы — образу загадочного Гулии, или Голии. В результате длинной цепи словесных и литературных превращений здесь намечается силуэт — некая туманность, где, с одной стороны, сгущаются пламенно-демонические черты и обозначается грозное лицо «дьявола», с другой — облик бродяги-скомороха, вооруженного насмешливым латинским стихом и тем добывающего себе хлеб, гуляки, паразита и пересмешника из деклассированных людей церкви и высшей школы. «Невидимый епископ Голия», вождь странствующих банд, «изрыгнувший», по словам Жиро де Барри, «много песен, как ритмических, так и метрических, столь же бесстыдных, сколь и безумных (impudenter quam imprudenter), против папы и римской курии», объемлет все черты и все проявления средневекового Мефистофеля — от его головы с грозными рогами до игривого хвоста и отталкивающего приличных людей запаха.

Эта отверженная «секта» вызвала к себе иное отношение, когда воплощенный ею «протест» слился с грозным и победоносным движением более глубокого протеста и «бесстыдные и безумные песни» нашли угрожающе широкий резонанс.

К этому моменту относятся первые печатные издания голиардик, в которые вошло преимущественно то, что особенно ярко и прямо бичевало грехи папской курии и что тем самым «распрямляло протестантскую спину». Однако и та и другая традиции — отрицательная оценка «секты» и положительное приятие «протеста» — оказались не вполне благоприятными для сохранения и изучения подлинных текстов. Анафема и апология одинаково

 

==116

мало были заинтересованы в их исторической неприкосновенности.

Существенные поправки в смысле полноты материала внесла романтическая эпоха (после первой трети XIX в.). Люди этой эпохи с известным правом гордились тем, что, «найдя ключ» к пониманию готики, они нашли его и к латинской песне средних веков. Ряд изданий, которыми богаты 40-е и 50-е годы во всех странах (назову наиболее знаменитые: Дю Мериля во Франции, Ранта в Англии, Гримма и Шмеллера, а также Моне в Германии) 2*, связаны с этим возрождением. Большой синтетический очерк Гизебрехта, собирая первые впечатления от изданий голиардик и комбинируя их вокруг излюбленных идей автора, надолго наложил свой отпечаток на восприятие этих текстов и ввел в обращение терминологию и определения, которые со всей яркостью характерного для Гизебрехта романтизма и со всей фатальностью его заблуждений долго потом жили в историографии его века.

В 1872 г. всему, что было открыто и издано в предшествующую плодотворную, хотя и не свободную от ошибок, эпоху, подвел итоги В. Ваттенбах, который собрал и издал в алфавитном порядке «начала» (incipit) средневековых сатир, или, по его обозначению, «латинских мирских (profaner) ритмов» 3*. Этот реперторий замыкает собой, таким образом, целую эпоху предшествующих поисков и исследований. В работе **, посвященной одной из наших ленинградских рукописей, автор настоящего очерка имел случай высказаться об изданиях романтической эпохи. Через пять лет (в 1931 г.) в своей указанной уже здесь книге он детальнее останавливался на этой оценке и характеризовал те, ныне уже очень многочисленные, издания XX в., которые поставили наконец дело изучения и издания средневековой сатиры на надежное основание.

Перед современным исследователем голиардики лежит один из двух путей: или извлечь и представить в возможной полноте наследство одного определенного автора, регистрируя при этом всю рукописную традицию, или же дать в его подлинности и индивидуальности тот или иной из конкретных сборников или флорилегиев, как он нашел отражение в определенной рукописи. Первый путь — это чаще всего путь Мюльденера, Маниция, отчасти

2* Du Merit Е. Poesies populaires latines anterieures au XII-e siecle. P., 1834; Idem. Poesies populaires latines au Moyen Age. P., 1847; Wright Th. Early mysteries and other latin poems. L., 1838; Idem. The latin poems commonly attributed to Walter Mapes. L., 1841; Grimm ]. Kleine Schriften. В., 1866. Bd. Ill; Schmeller J. A. Carmina Burana, etc. Stuttgart, 1847; Mone F. Sammlung von St.-Omer etc. // Anzeiger fur Kunde der deutschen Vorzeit. 1837. Bd. VII-VIII.

3* Wattenbach W. Die Anfange lateinischer profanen Rhytmen des Mittelalters // Zeitschrift fur deutsches Altertum, 1872. Bd. 15.

4* Добиаш-Рождественская О. А. К преданию поэзии голиардов // Средневековье в рукописях Публичной библиотеки. Л., 1925. Вып. 1. С. 7-48.

 

==117

путь Штреккера, Пейпера, издавших «Готье Лилльского» (Вальтера Шатильонского), Архипоэта Кельнского и Примаса Орлеанского. Второй — это путь В. Мейера, издавшего целиком рукопись Арунделя, а также К. Штреккера, с его рукописью Сент-Омера и кембриджскими песнями 5*. Таков был путь Шмеллера, предложившего целиком Бенедиктобуранскую рукопись, издание, в последние дни со всей мыслимой строгостью критического аппарата воссозданное Шуманом и Хилкой. По этому же пути шла попытка автора в 1925 г. отразить содержание ленинградской голиардической рукописи, в которой труднейший текст был тогда обработан Г. У. Вальтером.

Я не имею здесь в виду останавливаться на всех литературных и историко-критических проблемах, связанных с голиардикой. Посвятив им ряд этюдов в своей книге 1931 г., я представила в ней очерк истории вопроса, дала исторически подобранную библиографию вопроса с учетом всех важнейших, вышедших после Ваттенбаха текстов. В этой книге заключается, наконец, и избранный материал критически изданных и исторически комментированных текстов. В настоящем очерке из предварительных моих студий я считаю существенным сделать до конца выводы о коллективном авторе изучаемой сатиры, и прежде всего о его имени, так как в результате детальных исследований этого вопроса у меня создается определенная концепция (характерная, полагаю, для историка в отличие от историка литературы), на которой я считаю необходимым настаивать.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   19


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации