Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие - файл n1.doc

приобрести
Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие
скачать (415.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc2137kb.03.12.2010 06:29скачать

n1.doc

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

27. М. И. Бурскому

6.XI 1936

^^^Многоуважаемый Мечислав Ильич!

Я не могу прийти в себя от изумления от всего, что сказал мне, по Вашему поручению, М. И. Радовский. Я едва могу ему поверить и очень жалею, что Вы не нашли возможным написать мне о столь для меня важном деле. Сейчас, когда три праздничных дня не дадут мне возможности прецизировать это дело в издательстве, я пишу Вам, опираясь на то, что сказал мне М. И.

 

==273

Как? Мое имя, имя ученого, заслужившего высокое звание члена-корреспондента АН СССР, который до последних дней пишет и печатает свои работы, подписываясь своим именем, б академических изданиях должно быть устранено из его работы? И это — в результате каких-то разговоров каких-то безответственных и неясных лиц?

Позвольте мне сказать с совершенной твердостью, что на это я не согласна. И так как без моего согласия с моим именем нельзя ничего сделать, то я — впредь до выяснения дела — отменю Ваше распоряжение в издательстве АН. Книга должна остаться в этих частях без изменения. Я на этом настаиваю.

Я прошу Вас вчитаться в следующие строки и понять, насколько все это для меня существенно.

Первое. Честное имя советской деятельницы, не покладающей рук в своей работе для нашей страны по своей специальности, для меня важнее всего — и во всей моей работе, и во всей моей жизни. Иначе и работа, и жизнь без работы теряют смысл. Для меня недопустимо, чтобы кто-нибудь когда-нибудь в этом сомневался. Это главное.

Второе. В настоящей книге, основанной на текстах, должен прозвучать авторитет специалиста-медиевиста. Ваше имя специалиста-агронома, ограждающее нас от возможных технических ошибок, важно только в этом смысле, несмотря на то что Вы являетесь знатоком истории агротехники.

Третье. Почему мне понадобились четыре года, чтобы создать эту книгу? Мне пришлось многому учить и переучивать иных из своих учеников как в области трудных языков, так и обращения с текстами и их комментирования.

Далее, моя личная работа — выискать нужный материал из вороха памятников. Вряд ли кто, кроме меня, в моей специальности источниковеда мог бы это сделать в относительно короткий срок. И несомненно, без моей работы и 2-й предположенный том — я за него, конечно, не возьмусь, если оценка моей работы в 1-м томе меня не удовлетворит и выразится в пренебрежении моим именем,— рискует наладиться плохо.

Далее, мне пришлось очень основательно переделывать, а в отдельных случаях целиком переписывать плохо построенные работы.

Таким образом, моя редакторская работа — это львиная доля работы тома как по содержанию, так и по форме. Это должно быть выявлено в нем. Это мое право на труд, на признание моего труда. Всякое ослабление впечатления, что книга создана мною, будет искажением истины, которого из нас, конечно, никто не хочет.

Если Вы, многоуважаемый Мечислав Ильич, со мною согласны, то оставьте книгу в том виде, в каком она есть. У меня

-нет в отношении нее никакой особенной гордости, и притязания

-мои скромны. Но они абсолютны.

Если вы почему-либо не можете согласиться со мной, обратимся

 

==274

к высшим инстанциям, сколь угодно далеким. В выяснении; этого вопроса я готова пойти сколь угодно далеко, поскольку этов силах моих и моих близких. Мне принципиально важно укрепить безупречность своего имени — ответственной советской ученой работницы и развеять ту нездоровую атмосферу, которая: почему-то все собирается вокруг нашей книги.

Конечно, более всего хотелось бы, чтобы до далеких объяснений дело не дошло. Я сильно надеюсь, что Вы и сделаете шаг в. этом смысле.

С товарищеским приветом О. Добиаш-Рождественская.

28. М. И. Бурскому

[19361

^^^Многоуважаемый Мечислав Ильич. Надеюсь, Вы получили вчера мою срочную телеграмму, которая: извещала Вас о моем согласии на снятие предисловия. Навряд, ли теперь, после того как вопрос таким образом решен, было бы целесообразно вновь входить в его обсуждение. До конца ли «сочувствую» я этому решению или у меня остались на его счет какие-либо внутренние сомнения, я, во всяком случае, принимаю^ Вашу и Абрама Моисеевичаi оценку момента, доверяю этой: оценке и не считаю уже возможным становиться с нею в противоречие. Будем считать этот вопрос исчерпанным [...]. Конечно,. и речи не может быть, чтобы я желала какого-либо большего с Вашей стороны восхваления нижеподписавшейся в предисловииг «От редакции». Так как редакция совместная, то уже то, что Вы сказали, может произвести впечатление самовосхваления. Вовсяком случае, я прежде всего боялась — в интересах издательства — всяческих самомалейших изменений в готовом уже томе. Все, чего я хотела, изменения чего более всего боялась — как Вы говорите, по недоразумению,— это изменения места и значения моего имени на титульном листе.

Я очень благодарна Вам за Ваше внимательное письмо, которое, конечно, огорчив меня своим выводом, глубоко меня удовлетворило своим содержанием.

С искренним уважением О. Добиаш-Рождественская.

29. Д. М. Петрушевскому

25 дек[абря] 1936

^^^Глубокоуважаемый и дорогой Дмитрий Моисеевич! Новый год близится, и мне хочется принести Вам привет и сердечные пожелания к этому знаменательному моменту перелома в жизни природы и жизни гражданской. Мне как раз пришлось в день солнцеворота читать своей маленькой аудитории лекцию об отправных точках средневековой хронологии и цитировать знаменитые места Прокопия о том, как «после 35-суточsou

 

==275

ночи жители Туле взбираются на вершину горы, чтобы приветствовать близящееся солнце...», а также вопросник Бурхарда Вормского: «В январские календы по языческому обычаю не взбирался ли ты на кровлю, опоясанный мечом, чтобы видеть и узнать, что предстоит тебе в будущем году?».

Так вот, дорогой Дмитрий Моисеевич! Мысленно взбираясь

•на эту гору Прокопия или на эту крышу Бурхарда, я чувствую себя «опоясанной мечом». В трепетании каждой фибры мира я чувствую близящуюся войну. И чего в таком случае желать в январские календы дорогим своим друзьям.

Я хотела бы им желать всего, о чем только можно мечтать. Чтобы эта война, которая будет ужасной, была бы возможно короткой. Чтобы мы ее пережили. Чтобы мы в ней победили. И как-то верится мне, что тогда действительно наконец будут перекованы мечи на плуги. И это не только в прямом, материальном смысле, но и более внутренне: что тогда исчезнут не только «распри народов», но и всяческие мотивы вражды, подозрительности в среде одного народа, наступит согласие и мир [...]. В наши годы не приходится уже говорить ни о «новом

•счастье», ни о «новом здоровье». Но желая нового счастья новому миру, я хотела бы пожелать нам это новое счастье увидеть

s. притом сохранить еще максимум из старого здоровья. Здоровья и бодрости больше всего от всей души желаю Вам, дорогой друг [...].

30. Д. М. Петрушевскому

7 марта 1937

^^^Глубокоуважаемый и дорогой Дмитрий Моисеевич. Я Вам безмерно давно не писала, как и вообще не писала никому, не делала ничего, не видалась ни с кем (из обычных друзей), а только все возилась с «творческой конференцией ученых женщин» '*, где я имела на попечении секцию истории с известным добавлением (ввиду ее бесприютности) секции антропологии и этнографии.

Не могу сказать, что это дело, поглотившее в течение двух почти последних месяцев мои досуги (и недосуги, впрочем), мои силы и отчасти мои мысли, особенно меня увлекало. Вы знаете, я отнюдь не феминистка. Мысль в науке отъединяться от мужчин мне не кажется целесообразной и плохо вмещается в мою толову. Но я не могла не признать естественности желания перед 20-летием огромной мутации учесть, что изменилось в положеяии и деятельности именно «нашей сестры». И раз я с этим согласилась, не могла отказаться сделать, что можно, для лучшей "постановки нашей секции. Работы и усталости со всем этим была бездна. Вообще, «творческая конференция» поставлена была довольно легкомысленно, в значительной мере рекламно, в значительной — молитвенно или адоративно (я даже с отвычки удилилась

'* Почему-то она получила такое официальное наименование.- Примеч. авт.

 

==276

как легко наша освобожденная сестра адорирует) [...]. Некоторые хорошие чувства от нее я все-таки испытала. Во всем этом при всей суетливости, бестолочи, многоговорении много теплоты и одушевления, много сердечного, что мирило вчерашних врагов и на что смотреть было отрадно. Увидела и немало потерянных из виду учениц, и на мое вчера сказанное «слово» (обзор истории за 20 лет — женской истории в нашей области, плюс обзор моей собственной работы *) отзыв был меня заинтересовавший и меня тронувший [...].

Я собиралась было в феврале с Дмитрием Сергеевичем на Пушкинскую сессию. Были заказаны билет и гостиница. Но уже тогда стадо мне худо, и я не рискнула ехать. Потом уже, едва собрав силы, истратила их на творческих женщин. Мало уже можешь себе позволить, и битая посуда дает очень дребезжащий звук.

Ну ничего! Как-нибудь!

Надеюсь, Вам доставили «Агрикультуру в памятниках»? Может быть, уже доставили и «Вспомогательные исторические дисдиплины», сборник ИКДП, где моя статья о фриульском минускуле и Павле, историке лангобардов. Если да, то из данных мне оттисков я не буду посылать Вам. Скажите, послано ли Вам? Очевидно, должны бы послать [...].

Будьте здоровы. Черкните словечко. Все наши Вам искренно кланяются, а я дружески, сердечно обнимаю Вас.

Ваша искренно О. Добиаш-Рождественская.

31. В. Л. Комарову

3 апреля 1937. Ленинград

Глубокоуважаемый Владимир Леонтьевич!

Внутренне необходимо, страшно приятно и вместе с тем бесконечно грустно мне писать Вам.

Необходимо и приятно, потому что с Ваших слов, из рассказов многих присутствовавших, через Дмитрия Сергеевича мне дано было почувствовать во всей ее яркости Вашу энергичную и действенную отповедь за меня, за женщину — труженицу науки вообще.

Грустно же, что это оказалось нужным [...].

Глубокоуважаемый Владимир Леонтьевич, я позволяю себе послать Вам свою книгу и очень просила бы Вас пересмотреть в ней отмеченные на первых страницах места. Мне очень не хотелось бы, чтобы у Вас сложилось неправильное впечатление о моей ученой деятельности, о моей искренности в преклонении перед величием переживаемой нами эпохи. Быть может, Вы перелистаете и другие места книги и найдете там кое-что небезынтересное и новое даже для ученого далекой специальности.

От души благодарю Вас.

С глубоким уважением О. Добиаш-Рождественская.

 

==277

32. Д. М. Петрушевскому

Северо-западная железная дорога. Ст. Толмачево. Дер. Большие Изоры. Дача акад. Д. С. Рождественского 11 мая 1937

Дорогой и глубокоуважаемый Дмитрий Моисеевич!

Спасибо за Вашу милую и добрую открытку, которую я получила почти накануне отъезда в деревню, где мы, таким образом, находимся четвертый день. И хотя проф. Ланг, признав у меня состояние крайнего переутомления и какую-то для него не совсем понятную комбинацию ухудшения легких и сердца, велел «лечь и не вставать», я только сегодня могу выполнить, и то лишь частично, этот полезный совет. Предшествовавшие дни были заняты хозяйственными заботами, настолько утомительными, что я и сейчас удивляюсь, как все это вынесла в своем состоянии, находя, впрочем, разрешение вопроса в удивительном воздухе бесподобного мая.

Сегодня уже имею возможность воспринимать его красоту. Слушать кукареканье кукушки, «флейту» иволги, свист дроздов, вдыхать запах распускающихся березы и клена, глядеть на синеву и блеск неба и озера, на краски лесов и земли. Весна в этом году нежная и «трогательная». Я счастлива пережить ее в деревне — noch einmal... '*

[...]. Недавно я получила очень милое письмо от Н. П. Грацианского, порадовавшего меня всего более вестями о Вас, о Вашем возвращении к работе средневекового сектора, о той радости, какую это доставило Вашим ученикам [...]. Работы у меня в деревне будет достаточно: завершить уже написанное предисловие к изданию Кремонских хартий, редактировать начинающие поступать статьи к «Истории техники» [...]. Кроме того, еще зачеты диссертаций, которые копятся на столе. Из них две — плохие, одна — средняя и две — прекрасные. Мой «ближайший сын» А. С. Бартенев безмерно радует меня каждой новой главой своей книги «Образование Нормандского герцогства». Какая свежесть мысли, точное ее обоснование, изящество оформления. Первое поколение нашей аспирантуры — хорошее поколение.

Затем сердечно Вас обнимаю. Дм. Серг., сестра, Настя и кот Вас дружески приветствуют. Здорова ли Ваша внучка?

Ваша искренно О. Добиаш-Рождественская.

'* еще раз (нем.).

33. Редактору

3.VI [1937]

Уважаемый товарищ редактор.

По Вашей просьбе шлю Вам спешное письмо. Но вопреки этой просьбе это отнюдь не корректура — «ввиду печати» — моей

 

==278

'статьи. До этого еще очень далеко. Я даже теперь имею все основания предвидеть, что до этого и не дойдет.

Я очень благодарю Вас за присылку мне — наконец — .авторского оригинала вместо того коллективного безыменного творчества, которое дано мне было в так долго заменявшей этот оригинал дактилограмме. Я наконец могу судить о всем том, что

•было проделано с моей злополучной работой, над которой, по-видимому, только ленивый не работал, где одни «редакторы» опровергали и стирали других и где делали все, кроме самого простого: обращения к автору статьи. Вносившиеся в нее изменения и поправки шли в самых разнообразных направлениях и стилях: •сократительные, «идеологические» — к сожалению, менее всего марксистские, их я тщетно искала, именно их готовая принять,— «фактические и стилистические», в значительном большинстве случаев основанные на недоразумении, на непонимании сколькояибудь тонкого выражения, иногда на прямом незнании предмета, да собственных вкусах, сплошь да рядом очень дурных. Над работой совершались самые разнообразные эксперименты, где, как у справщиков Никоновской поры, заменялись выражения без всякой нужды: «где дети — туто отроци, где отроци — тамо дети»...

Я начала — поверьте, с самым искренним и даже «самоотверженным» желанием помочь новой редакции очистить грехи (я даже не знаю, какое имя дать этой грязной литературной стряпне) старой — править дактилограмму... Я поставила целью вносить только те поправки, где сделанные изменения вопиюще искажают научные факты или научный язык грубейшим и бесцельным насилием над автором. Я скажу больше: если—хотя и без всякого смысла и нужды многочисленные мои редакторы заменяли «тамо где дети» словом «отроци» et vice versa '*, то если это не резало глаза прямо, я оставляла неправленными эти невинные редакторские шалости и эти чуждые румяна на своей авторской физиономии. Я только вымарывала, решительно возвращая к первоначальному строгому благообразию стиля, неуместное, думается, и мне совершенно несвойственное в применении к средневековым французским кюре словечко «попы», которое суется вместне и невместне (разве недостаточно ядовиты сами голиардики, чтобы еще ругаться по-русски?). Я также не могу по-латыни допустить замены официального имени средневековой науки «диалектика» (если угодно, в примечании можно объяснить ее цену. Только у Абеляра ли? страдальца мысли?) словом «софистика», Есть другие недопустимые вещи. Но, повторяю, я старалась быть крайне сдержанной, правила мало. И даже там, где стоит знак недоумения, я все же многое приняла, слишком, вероятно, многое, чего отнюдь не заслуживало это возмутительное баловство над моим текстом.

Я искала с особым интересом, чтобы их принять, все, что заостряло бы марксистскую мысль в моей статье... При малейшем

'* наоборот (лат.).

 

==279

ироблеске я принимала такие правки. Увы! Я нашла их слишком мало, таких проблесков (не «попы» же!).

Так, с довольно тяжелым чувством я «проработала» три четверти злополучной статьи, готовясь с минимумом правок отослать. ее в редакцию. Но в последней четверти я наткнулась на вещи, потрясшие меня возмущением. Особенно после того, как Вы написали мне собственноручно, будто сокращения произведены только во вступлении, обращенном, писали Вы, не к читателю, но к слушателю доклада.

Ведь таким нельзя же считать заключение, которое изъято почти целиком, без всякого соглашения с автором и с запоздалым указанием, что «число предоставленных знаков» исключает его. Я считаю его частью наилучше написанной и, во всяком случае, без него — даже последние слова выкинуты — всю статью получающей какой-то глуповатый, куцый и жалкий вид.

В таком виде я ее на свою ответственность никоим образом не приму.

Подобный сюрприз, после того как новый редактор формально уверял меня, что сокращение коснулось только вступления, заставляет меня ставить крайне для меня тяжелый вопрос: в какой мере я могу полагаться на его слова? В какой мере, например, я могла бы пытаться спасать свою статью таким методом: я дам ее, если редактор формально подтвердит мне обещание восстановить вычеркнутую с моей точки зрения необходимую часть?..

В ожидании ответа я не посылаю завершенную на три четверти корректуру. Отсутствие ответа буду считать решением снять статью, решением, к которому, вероятно, следовало прийти с самого начала. Если и новый редактор бессилен обеспечить автору его элементарное «право» видеть в печати то, что он написал и за что хочет и может принять на себя ответственность.

Я буду, конечно, всегда сожалеть, что при доброй, по-видимому, воле нового редактора и при тяжелых усилиях и готовности на серьезные жертвы со стороны автора дело «голиардов» в «Исторических записках» наладить не удалось. И «прошлое тянуло книзу новое».

С совершенным уважением О. Добиаш-Рождественская.

34. С. А. Аннинскому

25 августа 1937

Многоуважаемый Сергей Александрович!

Я получила сегодня корректуру и Ваше письмо. Как видите, я отсылаю Вам материал, не замедлив ни одного дня.

Что именно я с ним сделала?

Вы увидите, что я сделала решительно все, чтобы соблюсти сдержанность и минимально затруднить типографию. В частности, Ольга Георгиевна меня не поняла, сказав Вам, будто я имею

 

==280

в виду делать какие-либо текстуальные изменения [...]. Я, собственно, исправляю в тексте только не замеченное мною в спешной читке неудачное «сокращение редакцией» места о племенах кельтских в северной Италии, где в одно место втиснуты все племена. Это не может так остаться, иначе будет серьезная неточность.

Еще одна мелочь, тоже мой недосмотр, но который необходимо устранить. Слова «диакон—кардинал собора» звучат совершенно неточно. Диаконы-кардиналы могут быть только у римской церкви, а не у провинциального собора. Следует сказать, что в тексте все это место неясно. Либо Адам есть диакон собора и кардинал римской церкви, либо он диакон — кардинал римской церкви и вместе с тем диакон собора. Осторожнее всего сказать: каноник данного собора, каким он, во всяком случае, очевидно, является.

Таковы, кажется, все мои исправления в тексте.

Кроме той заключительной страницы, где мне особенно важно, невзирая ни на какие редакции, ленинградские или московские, соблюсти то, что есть истина фактов. А они, как любят говорить, упрямая вещь. Для того чтобы соблюсти ее, я решилась уже не настаивать на другом, тоже важном, но менее ответственном.    :'

Наша ответственность требует, говоря о западной науке, сказать то, что мы считаем истиной. Иначе мы и сами очень скоро об этом пожалеем. Я не могу забыть высказанных в этом смысле очень мудрых замечаний партийного замдиректора ИИНИТа на конференции весной. Обрушиваясь с величайшим гневом—я его разделяю от всей полноты чувства и высказала это в конце предисловия — против фашистских выходок немецкой и итальянской науки, я не считаю возможным и не считаю дипломатическим ни в интересах своих, ни в интересах АН СССР огульно обвинять в них всю западную науку. И если редакция этого желает, пусть сделает это от своего имени и не навязывает мне.

Я еще раз со всей придирчивостью рассмотрела эти заключительные строки [...]. Я посылаю Вам верстку с теми последними уступками — при условии иных уточнений,— на которые могу согласиться. Между прочим, я полагаю, что никакая редакция не сможет возражать против внесения несправедливо в перечне пропущенной (mea culpa1*) Англии. Другое: сохраняя всю резкость приговора «свет погас», мы должны уточнить места, где он действительно в общем погас. Но в таком случае мы должны соблюсти достоинство собственной скромности и не говорить, что мы берем ответственность во многих областях западной медиевистики. Ибо мы можем взять ее на себя только в некоторых. И кто все-таки следит за тем, какие многочисленные, великолепные издания выходят в нефашистских странах и по западной медиевистике, более того, кто помнит, что и в самой Германии есть

'* моя вина (лат.).

 

==281

еще гонимые нефашистские ученые, которые дают издания,— тотможет улыбнуться нашей претензии. А это нам ни в каком смысле невыгодно. Я, во всяком случае, этого не желаю и за своим именем не сделаю.

Мне, конечно, очень жаль, что, сделав так много, я, вероятно, все же не сделала того, что единственно избавило бы от необходимости еще куда-то посылать и с кем-то договариваться. Но уже это вытекает из действий ленинградской редакции. Она обошласьс автором в вопросе его ответственности, когда еще было время это сделать, болеее чем некорректно, поставив без открытого предупреждения за2* его имя вещи, которых он принять не может'.

С искренним уважением О. Добиаш-Рождественская.

2* Так в оригинале.- Ред.

35. И. И. Любименко

17.IX 1937 Милая и дорогая Инна Ивановна!

С чувством настоящего ужаса — мне трудно обозначить инач& это впечатление: так неожиданна была весть — я прочла сейчас в газете о том, что произошло в Вашей семье, в Вашем институте'. Я знала: не все было безоблачно в здоровье Владимира Николаевича. Но все-таки в общем мы все считали его сильным и молодым. Такого конца, казалось, ничто не предвещало [...].

В эти часы я мысленно переживаю с Вами глубоко и со страшной живостью все, что переживаете Вы: эту странную пустоту в утрате лучшего, ближайшего друга, грозное разрушение налаженной годами жизни. Я не решаюсь много писать Вам. К таким утратам не знаешь, как и подходить, чтобы не увеличивать боли. Но разве возможен тут заговор молчания?

Кто пережил нечто подобное, может измерить всю бездну, открывающуюся перед тем, кого это постигло [...]. Находясь— до 1-го — в деревне, мы не могли вместе с Вами проводить ушедшего. И ничего не знаем о Вас: как все это на Вас отразилось?!

В ближайшие дни буду иметь возможность видеться с Вами, когда Вы это сможете и захотите. Я знаю, как после таких потрясений мучительно и ненужно всякое новое соприкосновение с людьми, когда все обращается к ушедшей жизни и хочется думать только о ней.

Это была богатая, достойная, содержательная жизнь, полная внутренней гармонии, гармонии была исполнена и Ваша совместная двойная прекрасная жизнь с ее безупречным светом верной дружбы, совместной поддержки.

В этом свете, может быть, через некоторое время Вы найдете источник смягчения печали.

Мужайтесь, дорогая моя. С какой радостью вспоминаю я нашу последнюю с Вами встречу на Женском съезде, где Вы были полны молодости и энтузиазма.

 

==282

Я нежно обнимаю Вас. Когда Вам это будет менее тяжело, когда Вы захотите, мы увидимся.

Ваша искренно О. Добиаш-Рождественская.

36. В. М. Алексееву

26.IX 1937

Глубокоуважаемый и дорогой Василий Михайлович!

Я получила сегодня изящную книжку, которой один вид, проспект и имя автора влечет любознательность и мысль'. Мы оба думаем с удовольствием о ее прочтении, оба стоя перед нею в положении дилетантов. К сожалению, не могу ответить Вам подобающим «антидотом». Все это вышло в текущем году из моей «продукции», публиковалось в изданиях АН СССР («Агрикультура в памятниках западного средневековья», «Фриульский минускул») или в таковых выйдет («Кремонские хартии», «Голиарды»), и Вы все это имеете или будете иметь. Один же этюд, который выходит в Америке, я, кажется, в оттисках иметь не буду.

Итак, пока — чтобы не заваливать Вас вторыми экземплярами моих произведений — позвольте Вас поблагодарить искренно за присланный дар и милую надпись — с пустыми руками.

Хотели бы надеяться, что Ваше здоровье, о котором были не вполне хорошие вести, теперь лучше.

Сердечный привет дорогой Наталии Михайловне и Вам от нас

обоих.

Ваша искренно О. Добиаш-Рождественская

37. Д. М. Петрушевскому

                                        Б. Изоры, 6-7 ноября 1937 г.

Дорогой и глубокоуважаемый Дмитрий Моисеевич!

Я получила несколько дней тому назад Ваше письмо, как всегда, милое, как всегда, захватывающе интересное и сообщающее так много важного по ряду животрепещущих вопросов.

Отвечаю Вам на него из деревни, куда мы решили забраться на праздничные дни. Мотивом этого решения является значительное нездоровье Дмитрия Сергеевича, у которого обнаружилась сильная «мерцательная аритмия» сердца [...]. За 10 дней «первого лежания» Д. С. успел составить юбилейную свою речь «Пережитое и передуманное в ГОИ за 20 лет», 4-го эту речь произвести и, исполнив таким образом свой долг, 5-го забраться в деревню, когда близится «довольно скучная пора: стоит ноябрь уж У двора».

Пора действительно самая скучная. В январе будет блеск снега и красота синего неба. Сейчас низко висят темные тучи и ни одного — случайно, конечно,— солнечного луча. Зато свежесть бесподобная и бесподобная тишина [...].

 

==283

Очень тронута сообщением Вашим о внимании — в общем, как Вы пишете, благоприятном,— с каким разобрана «Агрикультура в памятниках»1. Вы знаете, для меня—в прошлом — забракование моего большого исторического предисловия, хотя и огорчившее меня, было не слишком дорогой ценой за неожиданную корректность, с которой осуществлено опубликование всех наших авторов, хотя уже и тогда выведенных частично из строя,— под их именами. Особенно оценила я это в отношении так печально кончившего (он умер от рака, не сознавая, что умирает, мечтая вернуться к работе) Цемша, которому, думается, принадлежит лучшая часть книги. Мне только пришлось поработать над нею очень много в смысле стиля, особенно поэтических отрывков, как «Месяц», и др. [.„].

Последним хотела бы, дорогой и глубокочтимый Дмитрий Моисеевич, коснуться того вопроса, которого и Вы касаетесь последним и обрываете его: вопроса о Вашем самочувствии. Хотя, казалось бы, другому говорить о нем совсем трудно, почти неуместно.

Ведь, конечно, в тяжелом этом состоянии две основные горькие струи. И обе я глубоко, почти до конца понимаю. Неизбывное горе о несправедливой утрате2. Несправедливой, потому что она, которая ушла так внезапно, была очень еще молода и могла бы и должна была бы жить. Другое — связанная с этим, но отчасти и с нездоровьем, и с возрастом утрата былой энергии, вдохновения и продуктивности научного труда.

Как ни невероятно это трудно, мне хотелось бы о том и другом сказать Вам несколько слов.

Во-первых, второе. Мы оба (я и Д. С.), хотя и моложе, мы это испытываем очень остро и печалимся об этом. Но только... оглядываясь — мы, 60-летние,— вокруг на 50- и даже... 40-летних, мы видим, что они «сдают» — уже сдают — раньше, чем мы, не сделав того, говоря правду, колоссального усилия, с каким принимали, перерабатывали и строили жизнь нашей науки мы, пережившие две войны и вступающие в третью, две революции и живущие накануне мировой. Мы в это невероятно трудное время исполнили честно и сильно наш долг.

Мало того. Мы его продолжаем исполнять. Мы и сегодня многое делаем и многое делаем лучше, чем иные, более молодые. Мы еще нужны и активны. Если же не можем нести трех пудов, а только полпуда, то его мы несем и несем ко благу, ибо это иногда самые нужные полпуда, те, которые другим не с руки.

И думаю — громадную нужность свою и незаменимость чувствуете, должны чувствовать и Вы, и это должно поднимать Ваш дух. А что это уже не три пуда, с этим надо мириться, дорогой Дмитрий Моисеевич. Я сильно надеюсь для себя и дорогих друзей, что природа будет к нам милосердна. Что, когда мы будем совсем не нужны, она очень быстро уберет нас, что мы умрем на посту. И гордая эта мысль меня утешает.

Другое: неизбывное, «несправедливое», о чем и говорить

 

==284

страшно. Я почти это пережила и переживаю. Более чем «несправедливо» ранняя, внезапная смерть моего младшего брата провела на моей жизни глубокий, неисчезающий след. Я и сейчас живу наполовину этим раздавленная. Но я, конечно, понимаюгромадную разницу. Тут ведь в воспоминании подрезаны и искалечены каждая минута, каждое переживание, каждое горе и радость, все, что можно пережить перед отрадной картиной молодой: поросли своей же семьи, становится источником тяжелого сравнения и воспоминания.

И все-таки! Как много радости, опоры и силы в этой картинеИ если не утешает она в горе об исчезнувшем прошлом, то какую надежду, спокойствие дает при мысли о будущем, о том» когда уже нас не будет, но когда самые наши близкие будут вершить свои судьбы в мире. За эту молодежь Вы спокойны [...], И это — перед закатом жизни, а мы все стоим перед ним — великая отрада [...]. И пусть будет Вам память о ней, которая: дала Вам прошлую жизнь и настоящую и будущую семью,— только светом и отрадой. Благодаря ей Ваша жизнь далеко тянется в будущее и будет тянуться, когда Вас уже не будет [...]

Позвольте на этом кончить и простите, если что не так сказалось!

Сердечно Вас обнимаю

Ваша искренно О. Добиаш-Рождественская.

38. Д. М. Петрушевскому

30.XII 1937

[...] Я, может быть, как говорила В. М. Лавровскому, пришлю в сборник антифашизма4 небольшую, на три страницы, заметку «Фашизм в рукописном деле». Но это будет зависеть отнаших дел, которые пока не дают мне возможности сосредоточиться даже на скромной работе [...].

39. Д. М. Петрушевскому

8.IV 193? [...] Одним из наиболее приятных для меня предложений было на днях написать для «Вестника древней истории» статьюо средневековой эпиграфике', над чем сейчас, пользуясь полученным «бюллетенем» и порядочно задыхаясь, просидела с большим удовольствием. Есть еще разные очередные «испанские»статьи: об Исидоре Севильском2 и об одной нашей довольно замечательной рукописи3 [...]. О Вас часто думаем и говорим. Недавно пытались подобрать среди наших друзей лиц, которыебольше ищут etre '*, чем paraitre 2*. Мы нашли их не так много, Но среди них сияет немеркнущим светом образ друга с Земледельческого переулка... [...].

)*
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


27. М. И. Бурскому
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации