Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие - файл n1.doc

приобрести
Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие
скачать (415.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc2137kb.03.12.2010 06:29скачать
Победи орков

Доступно в Google Play

n1.doc

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Мемуарно-историографические материалы

ПАМЯТИ ЛАВИССА!*

Еще один ушел из круга «бессмертных» Французского института, ingressus viam universae carnis2*. 25 июля 1922 г. скончался в возрасте восьмидесяти лет и нескольких месяцев Эрнест

Лависс.

Опустевшее место будет, конечно, замещено авторитетным историком, исследователем глубоким и тонким, какими, даже после утрат, понесенных в войне', богата французская наука. Но, несомненно, на этом месте не явится никого, кто похож был бы на Лависса.

Тот тип ученого и деятеля, какой он воплотил в себе, не повторится в близких к нему поколениях. Нужны были особые условия для его образования. Нужны были несокрушимое здоровье Лависса, связанная с ним необычайная работоспособность, органическая цельность простой и сильной натуры, твердая традиция патриархальной семьи и даже старого классического французского образования, с его в столь многом дурной системой, но строгими трудовыми навыками, дисциплиной работы. Нужно было, чтобы на этом фоне, и именно в хорошем и сильном возрасте (Лависсу было 27 лет в 1870 г.), им пережито было трагическое потрясение «разгрома» родины и старого уклада жизни и шкоды, чтобы период бури и натиска обновляющих идей пришелся к свежей силе восприимчивости. Нужна была вера в свои силы, не разлагаемая скептицизмом или обостренной требовательностью мысли, героическая готовность взяться за многое, работать, не останавливаясь, не опуская рук, не зная ни возбуждения, ни уныния, ни сомнений. Таким был Лависс.

Многое в науке и жизни, несомненно, ему представлялось грандиознее и проще, чем оно явилось его ученикам, и на Пилатов вопрос об истине он отвечал так, как они, им же воспитанные, в атмосфере еще более высокой требовательности мысли отвечать не могли. Тоньше, сложнее — в своей духовной организации

'* Эта краткая памятка - первый отзыв на смерть Лависса в ожидании, пока более обстоятельный этюд в «Анналах» даст всестороннюю оценку умершему историку.

2* пройдя путь всей плоти (лат.).

 

==215

пристальнее, с сильнее изощренной критической мыслью, с более строгими пределами ответственности в более узких специальностях — явилось уже ближайшее поколение. Даже самые близкие, ныне семидесяти- и шестидесятилетние товарищи и ученики Лависса, сидевшие рядом с ним на креслах Института» формировались в иной научной обстановке; из нее они и вышли другими, чем он. Еще более от него далеким по своему научному облику будет—нужно думать—тот «молодой» 40- или 50-тилетний академик, который займет его кресло. В науке истории, как и в самой истории, все движется и ничто не возвращается. Так, убеждены мы, не повторится Лависс, разве что осуществятся комбинации, которые вновь вызовут к жизни подобный образ. Но и тогда он будет отличаться существенно новыми оттенками.

Особенности его личности — в следующих поколениях с возрастающим трудом вмещавшиеся в одну жизнь, тогда как Лависс сочетал их легко и естественно,— заключались в том, что под его профессиональными свойствами и привычками в нем жили сильные инстинкты государственного деятеля и государственного мыслителя очень широкого размаха. К нему любили применять слова, сказанные им о Дюмоне: «Именно потому, что он способен был выполнить долг более трудный, он превзошел себя в исполнении того скромного, который на него возложила судьба. Есть люди, которым она дает платье не по их росту. Но и в нем они сохраняют величавую осанку, данную им природой... и дают величие всему, что делают». Особенности Лависса, далее, заключались в том, что в области своей профессии он был не только выдающимся ученым, но и редким педагогом, внесшим громадную энергию и настоящий талант в практические постановки и теоретические проблемы школьного дела; что, как историк, он имел интерес к жизни разнообразных эпох и различных культурных типов, а в пределах одной эпохи и одного народа — различных стихий исторической жизни, умея находить какой-то синтез (глубину которого в отдельных случаях можно оспаривать, но это — положение, почти неизбежное при таком большом размахе). Один из редких на европейском Западе, и в частности во Франции, ученых Эрнест Лависс был в такой же мере историком внешнеполитического процесса, как и социального и культурного движения. Он был «всеобщим историком».

Русская широкая публика знает Лависса (в комбинации с Рамбо, но навряд ли можно говорить о какой-либо равнозначимости этого двуединства) как редактора «Всеобщей истории Европы» 3*, переведенной в свое. время на русский язык и сыгравшей заметную роль в нашем историческом преподавании. Круг историков ценит в нем редактора «Истории Франции» (Histoire de France), дополненной в последние годы «Историей Франции современной».

3* Histoire generale de 1'Europe du IV siecle a nos jours. P., 1893-1901. Т. 1-12.

 

==216

Отправляясь от безымянных и «безвременных» рас на ее многотысячелетней исторической земле, эта «История» охватила жизнь Франции до наших дней, изучив и изобразив ее в разнообразных ее аспектах, с большой полнотой содержания и строгостью критического изыскания, с богатой документацией и свежей осведомленностью. Она осуществлена была кругом первоклассных ученых-историков, чью работу редактор сумел подчинить на протяжении многих томов одному стройному плану.

Эта многотомная историческая книга, созданная его волей в короткий период восемнадцати лет (I т., «География Франции», появился в 1904 г., последний, IX т. современной истории •Франции—в 1922 г.),—достойный шедевр французской исторической мастерской, плод той обновившейся конкретно-фактической и критически-требовательной точной науки, в развитие которой так заметно вложилось жизненное усилие Лависса.

К этому жизненному усилию Лависс любил возвращаться. Его очень ясная и четкая память — национально-французское свойство это в высокой мере отличало Лависса — сказалась и как качество точного личного воспоминания, когда он в связи с мыслями о реформе, к участию в которой был призван, оглядывался на педагогическое прошлое Франции4* и дал сливающуюся с личными мемуарами картину этого прошлого, среди которого он рос и с которым призван был покончить. С личным чувством теплоты вспоминая своих «добрых учителей» и иногда отмечая те или иные почтенные традиции и трудовые навыки старой школы, Лависс хорошо знает ее отрицательные стороны. И если, будучи человеком от природы благожелательным и благодарным, с известной признательностью говорит о «великих риториках» лицея "Карла Великого (где он учился), сформировавших его литературный и ораторский талант, то он лучше всякого другого понимал мертвящее действие — на движение сознания в стране — общественной и научной риторики, закона поверхностной условности формы, в какой и доныне — часто уже несправедливо — упрекают французскую мысль.

Когда в 60-х годах его поколение завершало свое образование (Лависс кончил в 1865 г. 22 лет от роду Ecole Normale, чтобы затем более чем на десять лет стать учителем подрастающей молодежи в различных лицеях. В эти годы вложилась его деятельность в качестве воспитателя сына Наполеона III), французская школа пользовалась на всех своих ступенях особенно плохой репутацией среди стран, где начиналось сильное движение в жизни школы как в смысле гораздо более широких слоев, которым она открывалась, так и — еще более — в смысле обновления всего строя преподавания. Две черты, казалось бы совершенно несходные, ставили ему в упрек: с одной стороны, чисто формальный, риторически-поверхностный характер гуманитарного образования, с другой — сведение школы, главным образом высшей

4* Его книги: Questions d'enseignement national. P., 1885; Etudes et etudiants. P., 1890; A propos de nos ecoles. P., 1895; Un ministre, Victor Duruy. P., 1895.

 

==217

, к узкоприкладным задачам, лишение ее широкой научной базы — то положение дела, которое Кавелин характеризовал словами, что в жизни мысли и школы страна «проживает свой капитал и более не капитализирует». Положение гуманитарного, и в частности исторического, преподавания так описывает сам Лависс в письме к Габриэлю Моно 5*: «Молодые люди даже не знают, чем тебе обязаны. Чтобы это знать, нужно было быть учеником в мое и твое время.

Помнишь ли ты наше обучение, курсы, которые мы слушали, наши работы, наше чтение? В Ecole Normale наши учителя вынуждены были мчаться, перескакивая огромные периоды истории. Один из лучших в один год довел нас от начала человечества до Римской империи; и в этой дух захватывающей скачке едва успевал он бросить нам указания на два-три документа. Другие об этом даже не думали. В Сорбонне мы слушали один или два курса. Профессор, читавший большой курс (Grande 1есоп), говорил в неопределенно расплывчатой аудитории, где руки автоматически хлопали при входе и выходе лектора. На «малом курсе» мы были почти одни, затерянные в унылом и банальном амфитеатре, похожем на брошенный сарай. Проще всего было бы, если бы профессор подозвал нас поближе к себе и разговаривал с нами. Но это было не в обычае...

Помнишь ли ты ту массу поверхностных знаний, которые мы должны были проглотить? Мы знали только корешки фолиантов, где скрывались памятники. Никогда никто из нас не проделал точной студии над ними. Один из нас написал работу — он хранит ее доныне — о варварских правдах, не прочитав текста ни одной из этих правд. Да он бы их и не понял».

Отсутствие научной школы — такова была в обоих направлениях болезнь высшего образования во Франции, которая была глубоко сознана в настроении резиньяции, охватившем более сознательные общественные круги после катастрофы 1870 г. С именами Гастона Париса, Моно и Тевенена связывают то течение во французской науке, которое перенесло в университет «методы немецких семинариев» и создало в нем свободную лабораторию научного исследования — Ecole pratique des Hautes Etudes6*. Справедливость требует, однако, заметить, что в самой Франции, в Париже, был источник, около которого могла обновиться духом точного исследования и обычаем прикосновения к подлинному материалу французская наука. Это была Ecole des Chartes 7*, учениками которой была поддержана и осуществлена реформа научной школы. Но если эти здоровые традиции, укрывшиеся в скромном и слишком специальном очаге, смогли лечь в основу обновленной высшей исторической школы — этим французское преподавание обязано той от верхов и до низов перестроившей

5* Предисловие к сборнику статей, посвященному Monod по поводу его юбилея: Etudes d'histoire du Moyen Age. P., 1896. 6* Практическая школа высших исследований (фр.). 7* Школа хартий (фр.).

 

==218

школу реформе, которая осуществилась как радикальная мера государственной власти и как энергичная организационная и пропагаторская работа умело избранных ее агентов. Ими были наряду с самим министром народного просвещения Duruy Albert Dumont, несколько позднее — Ch. V. Langlois, но более всего, быть может, находившийся в ту пору в самом расцвете научной и педагогической деятельности Эрнест Лависс.

Недостаточно было декретировать реформу. Для нее надо было завоевать общественное мнение, перевернуть сознание французского профессора и французского студента, столь упорно-консервативного в своих умственных привычках. Лависс вел это завоевание, осуществлял эту пропаганду всю жизнь: в книгах, посвященных реформе, в публичных лекциях, в ежегодных (а может быть, и ежедневных) обращениях своих к студенчеству. В качестве директора — с 1886 г.— Высшей Нормальной школы и руководителя (directeur des etudes historiques) исторических студий в университете этот неутомимый апостол научно-педагогического обновления Франции «вечно повторял одно и то же» (Je redis toujours les inemes choses — говорил он о себе) с тою постоянно новой внутренней силой и свежестью, которые дает только убеждение. Лависс располагал в этом завоевании еще одним оружием — редким даром слова, ясного без элементарности, красивого без риторики, сильного без резкости, проникнутого каким-то спокойным благородством и согретого теплым юмором. По мере того как с годами тяжелела его высокая, маститая фигура, в урочный час осеннего открытия Сорбонны появлявшаяся на кафедре ее амфитеатра, чтобы ввести в академический год многочисленную молодежь, по мере того как все больше серебрилась сединою его крупная голова, спокойные тоны старческой мудрости и ласковой благожелательности все больше смягчали громы его внушительных аллокуций. Но его мысль и его вера оставались все те же. И в этой неизменности была его сила.

Одним из наиболее деятельных стимулов реформы должна была, конечно, стать личная научная и профессорская работа Лависса. Как преподаватель он должен был (при широте своих интересов он, очевидно, охотно подчинился этому долгу) перейти от преподавания истории средних веков, в которой с 1875 г. он сменил в Сорбонне Фюстель-де-Куланжа, к истории нового времени, где он занял место Баллона. Как исследователь он выдвинулся с середины 70-х годов работами по истории Германии, где с замечательной для свидетеля великого разгрома объективностью ищет причин, обусловивших сложение и мощь Пруссии и Гер^ манской империи (Etude sur 1'origine de la monarchic prussienne; Etudes sur 1'histoire de la Prusse; Essai sur 1'Allemagne imperiale), и чертит портреты ее императоров (Trois empereurs d'Allemagne). Лависс был один из редких французов, хорошо и интимно знакомых с Германией, тонко чувствовавших и ценивших положительные особенности ее культуры, звавших к примирению

 

==219

и взаимному познанию. Большое множество более мелких его этюдов в области средневековой и новой истории Франции и Германии не может быть даже упомянуто в краткой заметке 8*. Но самым крупным памятником его оригинального исследовательского таланта, конструктивного искусства и прозрачного изложения являются те два солидных (в совокупности более 800 с.) полутома, которые он посвятил царствованию Людовика XIV.

Верный основному плану «Истории», Лависс со строгой систематичностью, с всеобъемлющей многосторонностью перебирает одно за другим колеса огромного механизма, все осложняющегося в век «великого короля» и насилчем доминирующей воли притягиваемого в своем функционировании к одному, фальшиво поставленному центру. Картина грозного разрушения уже намечается в этом очерке, и через видимость стройного порядка глядят слепые глаза хаоса: «Ибо король поглощен был одною заботой: обеспечить максимум повиновения. Он думал только о себе. Так шаг за шагом, уменьшая силу и ценность всего, что не было он сам, он расшатал устои собственной власти... Людовик XIV привел монархию к совершенному вырождению средствами, которые готовили ей гибель».

Маститому историку еще дано было в самые годы войны и последовавшего затем мира осуществить под своей редакцией задуманную в тех же кадрах, как и Histoire de France, «Историю современной Франции от Революции до мира 1919 года» 9*.

Последний, IX ее том, посвященный войне (La Grande Guerre), вышел в 1922 г., за несколько месяцев до смерти Лависса. Том этот, написанный Сеньобосом, французская критика10* оценивает как стоящий во многих отношениях ниже остальной серии. Сбиваясь более на сухой учебник, нежели на синтетический очерк, он представляет только полезное справочное пособие для внешней истории войны. Зато заключение к нему написано Лависсом.

Оно должно служить послесловием ко всей серии и «полно,— как замечает рецензент „Revue historique",— свежих мыслей, проникнуто бодрым оптимизмом, светлой искренностью. Его следует причислить к самым глубоким созданиям знаменитого историка» .

Высказав сожаление о том, что в самой книге о войне ее автор Сеньобос не коснулся внутренней жизни страны — ни экономических процессов, совершившихся в ней, «ни жизни коллективной души нации», рецензент кончает: «Не можешь не вспомнить

8* Как и длинный ряд популярных и руководящих очерков, книг и статен, направленных к взрослым людям и школьной молодежи разных ступеней.

9* Lavisse Е. Histoire de France contemporaine depuis la revolution jusqu'a la paix de 1919. P., 1920-1922. Т. 1-10. id* ^дд gg имели возможности с ним ознакомиться. См. о нем заметки: Revue historique. 1923. Juli.-aout. P. 83.

 

==220

по этому поводу о великих замолкших голосах; о том, что могли бы сказать на эту тему Мишле, Жорес и сам Лависс».

Говоря о замолкших голосах, рецензент имел в виду лишь первых двух. Его статья была в наборе, когда круг завершился. Он оказался пророком. Голос Лависса также угас.

«Войну и мир» —вторую войну и второй мир с Германией — Лависс встретил, несомненно, с более сложным и тяжелым чувством, чем большинство его современников. Его позиция в 1870— 1914 гг. была позиция примирения и забвения, отказа от «реванша», сближения с Германией. В новой яростной схватке вчерашний апостол мирного сожительства культур, старик, вступавший в восьмой десяток жизни, не мог не ощущать разочарования^ быть может, даже жуткого одиночества. В аллокуциях, с которыми теперь он, в свою очередь, подобно другим бессмертным и смертным своим коллегам, обращается к более широкой, чем амфитеатр Сорбонны, аудитории—«A tous les francais»"*, среди кипящего энтузиазма или страстного задора других трибунов войны звучат тоны, преимущественно отражающие психику старого гуманиста, профессора мирных трудовых аудиторий. Они говорят о необходимости веры в свои силы, о терпении, о работе: Effort, Patience, Confiance — такова их тема и рефрен.

Эти призывы годятся столько же для мира, как и для войны.

Они были девизом жизни и на ее закате заветом Лависса. новым поколениям в ту тяжелую и смутную эпоху войны и мира, похожего на войну, которую ему еще пришлось доживать и напряжения которой не выдержало его восьмидесятилетнее сердце.

ПАМЯТИ ШАРЛЯ-ВИКТОРА ЛАНГЛУА

В ученой деятельности Ш.-В. Ланглуа были следующие особенности, выделявшие его ярко в кругу его коллег.

Как медиевист он был учеником не Сорбонны, в годы его молодости еще сильно характеризовавшейся грехами поверхностногориторизма, поверхностной «литературности», но той Ecole desChartes, которая в худшие десятилетия французского университетского риторизма вынесла и спасла серьезную медиевистику, пусть с известной подчас узостью синтеза культивировавшую критическое изучение подлинных памятников и глубокое изучение строгого исторического мастерства: совокупность так называемых «вспомогательных дисциплин» — палеографии, дипломатики, исторических хронологии и географии, а также археологии и истории искусства, помогавших изучать памятники вещественные. Вкус и понимание этих памятников (особенно готики) всегда наряду с глубоким мастерством критики текста были ценными качествами Ш.-В. Ланглуа.

С этими данными он уже в молодые годы (человек исключительной талантливости, он в 26 лет стал профессором) занял и: "* «Ко всем французам» (фр.).

 

==221

почти всю жизнь занимал в Сорбонне кафедру вспомогательных исторических дисциплин, с характерною для него строгою четкостью создавая школу исторической критики и законченного «мастерства» обращения с источником, который он брал — и учил его брать — от самого первого и подлинного проявления — оригинала, в первой рукописи, следя затем по спискам и их изменяющимся обликам за ее традицией в наслоениях последующих веков. Этого полного пути он требовал от своих учеников в их исторических исследованиях.

С этими данными и этой подготовкой Ш.-В. Ланглуа, естественно, рано стал членом самой строгой Академии в составе Французского института: Academic des Inscriptions, редактором того ценного издания «Histoire Litteraire de France», которое от времен «мавристов» вело традицию источниковедения во Франдии, а затем — директором Национального архива, всю жизнь, впрочем, очень сожалея, что он не стал директором Рукописного отделения Национальной библиотеки. Его вкусы тянули его в гораздо большей мере к кодексам, чем к pieces d'archives '*.

Его личные исследования строились преимущественно на темы, связанные с тщательным изучением групп источников, и были обставлены всею полнотою аппарата «вспомогательных дисциплин». Таков ряд его книг: «La vie en France d'apres...» (того или иного вида источников) '. В их восстановлении всегда дана вся полнота исторической традиции и вся острота исторической критики. Этими достоинствами компенсировалась известная их узость.

Следует, впрочем, сказать, что в тех относительно редких случаях, когда Ш.-В. Ланглуа решался на синтез цели исторических эпох (такова его книга о Филиппе Смелом, его тома в общей истории Франции под редакцией Е. Lavisse) 2, он проявлял такую силу, разносторонность и полноту исторического охвата, что читатель невольно жалел, что редко Ланглуа решался на такие постройки большого стиля.

Именно потому, что вопреки характеру преобладающей мелочной, очень кропотливой работы он был человеком не только редко разносторонне образованным (он говорил и прекрасно писал на всех европейских западных языках и свой французский язык выковал из богатых стихий разнообразного национального выражения) , но и широким, смелым, прогрессивным в своей мысли, совсем не (в обычном французском духе) чуждающемся «непохожего», открытым новому и «чужому», старый дрейфусар, он с величайшей жадностью ловил все широкое и далекое. Подобно своему другу и постоянному сотруднику (в книгах по исторической методике) Сеньобосу3, он, один из немногих французских «сановников науки», отнесся с величайшим сочувствием к великой нашей революции, приехал в 1928 г. (вместе с женой своей, дочерью Марселена Вертело) в Страну Советов, где сумел понять

** архивным делам (фр.).

==222

и оценить многое в ее тогда еще смутно оформлявшемся социальном и научном строительстве.

Этой широкой и прогрессивной мыслью, этим четким пониманием проникнуты на фоне строгой историко-критической постройки его немногочисленные, тем более ценные синтезы.

Несомненно, понимая и чувствуя ограничения буржуазной научной тенденции, он полагал, что долг хорошо вооруженного и честного ученого более всего заключается в критически-строгой обработке фактов и в ней гарантия и корректив против тенденции, гарантия непреходящести, прочности сделанного научного дела — oeuvre scientifique. Он любил говорить, повторяя фразу, кажется, Ибсена: «Croire, ou ne pas croire c'est 1'affaire de dieu. Le devoir de 1'homme c'est d'etre sincere»2*. В этой честной научной искренности, в строгом отношении к факту, в скептицизме по отношению ко всякой тенденции на фоне общего прогрессивного одушевления — особенность Ш.-В. Ланглуа..

ВОСПОМИНАНИЯ О С. Ф. ОЛЬДЕНБУРГЕ

У меня было не так много, личных встреч с Сергеем Федоровичем. Я постараюсь передать сущность некоторых из них.

Самое сильное и положительное впечатление, которое было и осталось живым и прочным, было всегда впечатление доброты,, молодости и легкости, легкости в лучшем смысле слова, в противоположность всяческой тяжести и тяжеловесности духа.

Я не говорю, что этими впечатлениями исчерпывалась личность Сергея Федоровича. Она была сложнее и абсолютно была сложной, какой не могла не быть личность человека с натурой богатой, с умом большим, с огромным опытом жизни. И какой жизни! Он ведь принадлежал к поколению, через которое в пору высокосознательной его жизни, полной духовной зрелости, прошла история.

Эта история — огромная и значительнейшая в мировом движении человечества полоса, которая оставила «на другом берегу» все, что не смогло или не захотело ее понять, она увела с собой Сергея Федоровича. Он принял и понял ее, как не слишком многие из людей его поколения. В ней он работал, став во главе многих важнейших ее участков. Сделать это человеку с его воспитанием, с его прошлым и его духовным багажом было невозможно, не восприняв большой сложности в свой внутренний мир.

Отсюда создалось в нем многое, что осложнило простое и ясное, основное впечатление «молодости, легкости и доброты». Они обусловливали перебой, интерференцию тех отсветов, тех отзвуков, которые шли от личности Сергея Федоровича, обусловливая сложность резонанса, неодинаковость оценки. Но сегодня, когда всего лишь год отделяет нас от дня, что он от нас ушел, когда

2* «Верить или не верить — это дело бога. Долг человека — быть искренним» (фр.).

 

==223

жив еще в памяти тот вечер — холодная, месячная, жуткая ночь, в которой мы провожали по набережной Невы тяжелый грузовик с телом Сергея Федоровича (это так странно звучало тогда

-и звучит доныне), я хотела бы переживать только эти основные впечатления, собирающиеся в образ «блаженной души» (selige Seele).

В этом направлении я переберу только два-три воспоминания. Я видела С. Ф. раньше всего и неоднократно в курсовые годы. Но видала больше издали. Бывало, через большой зал нового здания Высших женских курсов — не так много ныне лиц, которые помнят этот зал в прежнем его назначении,— С. Ф. «пролетал» на заседания Комитета, членом которого он состоял.

Эту летящую походку С. Ф. сохранил до конца своей жизни. Я не представляю его себе иным. Казалось, как ни быстро отмеряла его легкая походка жизненную дорогу, его мысль, его воля мчались впереди. И его грудь, плечи и особенно голова всегда в этом полете как бы устремлялись вперед. И еще раз: так было странно переживать, что в последнем пути между его квартирой и конференц-залом Академии, куда прибыл он в последний раз 1 марта, по набережной Невы, где все мы так часто, сотни и сотни раз видали его поседевшим и больным, но все еще «летящим», в этом последнем пути он сам был так странно неподвижен.

Но я возвращаюсь к своим далеким воспоминаниям о С. Ф., когда я впервые видала его в молодом еще его «полете» через зал ВЖК. Это была весна и молодость самих ВЖК после одержанной большой победы, созданного большого учреждения, построенного большого здания, которое населили победившие вражду и препятствия' толпы, сотни молодых девушек, а отчасти и зрелых женщин. С. Ф. был членом комитета ВЖК, этой победоносной весны, его душою и большим научным авторитетом. Этот высокий и любимый авторитет — комитетские дамы, как и курсистки, обожали С. Ф.— часто был маяком, светившим мысли и воле женского руководства ВЖК, напоминавшим всей силой своего научного одушевления об одной, не самой, может быть, насущной, но очень важной задаче ВЖК. Я живо помню одно заседание, когда после речи одной из наших дам о том, что вносят в жизнь страны ВЖК: женщины—общественные деятельницы, литературные работницы, педагоги и разумные, образованные семьянинки, я заметил как возбужденно шептались на конце стола С. Ф. и Варвара Павловна Тарновская, как, поощряемая рукопожатием С. Ф., она встала и, хлопнув рукою по столу, сказала: «Я приветствую все, что было сказано. Но забыто было одно. А между тем многим из вас оно всего важнее и дороже. Это прекрасно: женщина-семьянинка, педагог, литератор, общественный деятель. Все это идет в семя. Но ВЖК принесут цвет, когда мы увидим вышедшую с них женщину-ученую». И мы все знали и узнали в дальнейшем, как постоянно за эту мысль и за это дело ратовал незабвенный С.Ф.

 

==224


На этой почве была у меня первая большая с ним «встреча». Мысль работать научно, стать ученой была всегда, с ранней юности моей мечтой. Ее осуществления я искала на ВЖК. Не могу сказать, какой для меня было поддержкой всегда твердое в этом смысле настроение С. Ф., как и ближайшего моего учителя Ивана Михайловича. Не один раз различные обстоятельства, трудные условия жизни, общественно-политическая обстановка, самые мои общественные, а также педагогические увлечения прерывали работу ц сосредоточенность чисто научных исканий. Но задача светила мне всегда, всегда представлялась самой дорогой.

И когда я окончательно к ней вернулась, на ней сосредоточилась. я помню, как случай привел меня к С. Ф. После заграничной своей командировки помню, как пришла я к С. Ф. с просьбой помочь мне напечатать свою диссертацию 2. Я не забуду никогда, как ласково встретил он меня, как одобрил своей добротой и доверием, какие чарующие, понимающие слова сказал мне, как деятельно и до конца помог мне в этом деле, которое оказалось в силу целого ряда причин далеко не таким простым, с каким веселым тактом и быстротою устранял он трения и улаживал затруднения, вытекавшие из гораздо менее «легких» характеров его академических коллег.

От этой поры у меня остались особенно живые впечатления тех свойств С. Ф., о которых я сказала вначале,—легкости, молодости и доброты: молодости в легкости и легкости — в доброте.

После этого мне чаще пришлось встречаться с С. Ф. Всегда по делу. Без дела он, собственно, встреч не понимал. Но для меня это были большею частью дела чужие: просьбы тех, кто искал помощи С. Ф. Я могу сказать, что во всех мне известных случаях С. Ф. делал для других все, что только мог. И если искавшие его помощи бывали им не совсем довольны, то больше всего потому, что его уже как-то привыкли эксплуатировать и ждать от него всего. Потому именно, что он давал много, отказывал редко, и потому, что, как говорил один мой знакомый: «Всякое доброе дело должно быть наказано» [...].

Последняя моя встреча с С. Ф. была тогда, когда я билась над простым, по-видимому, но оказавшимся головоломным делом: достать у Института востоковедения для альбома корбийских снимков ... 50 листов картона, которого иначе нельзя было достать. Как мило, весело и остроумно помог мне тогда дорогой С. Ф. Настояв на том, чтобы востоковеды дали рекомендацию моей работы как интересовавшей каждую кафедру, С. Ф. в самых теплых выражениях дал мне такую рекомендацию и от себя. Альбом был устроен 3. И Эти слова рекомендации моей научной работы были для меня последней памятью о С. Ф. Они сказаны были незадолго до его последней болезни.

В эту последнюю болезнь я увидала его только раз. Он слег совсем. Елена Григорьевна пустила меня к нему на несколько минут. И в эти несколько минут я его узнала. Таким, каким знала всю жизнь. Он сознавал, очевидно, хорошо свое положение.


==225

Но он не показал этого ничем, кроме неуловимых, может быть, едва мелькавших черточек. Он сказал мне, как всегда, улыбаясь: "Вот видите: лежу и не знаю, сколько времени пролежу». И затем сейчас же оборвал и заговорил о моей работе, о пресловутом альбоме, высказал желание его видеть. И все это сказано было так спокойно, так «легко». Лицо его было сильно пожелтевшим, но глаза его светились, и облик молодости, даже юности, попрежнему был самой характерной чертой его похудевшего, но еще полного жизни лица.

Сколько я знаю, он много страдал. Но он никому не жаловался и никого не просил о продлении жизни. Он ушел мужественно и просто. Но все, кто знал, как еще много «молодости и доброты» осталось и жило в нем, не могли не пережить его смерть как преждевременную.

ВЫСТУПЛЕНИЕ на защите кандидатской диссертации А. С. Бартенева «Образование Нормандского герцогства» (ЛГУ 11.Х 1937 г.)

Алексей Сергеевич! О. Л. Вайнштейн сказал Вам немало хорошего о Вашей работе. К большинству его одобрительных замечаний я присоединяюсь. Может быть, под конец моего выступления я скажу и больше хорошего. Сейчас же я буду говорить о том, что меня в Вашей работе смущает.

Я была, что называется, руководителем Вашего этюда, как таковой, я во многих смыслах работала с Вами рядом. Иному учила Вас. Иному от Вас училась. Иначе это не бывает, когда сталкивается мысль двух взрослых людей, хотя бы старого и молодого, и в наше особенно время — преимущественно старого и молодого.

То, чему обычно старый учит и может в нашей области научить молодого,— это техника ремесла, ученого ремесла. Не методология, это слово получило у нас более глубокое содержание, и тут совсем нередко молодые учат старых. Но это, я сказала бы, методика. Могу сказать, что в трудной нашей и очень обставленной рогатками науке Вы стремились к тому, что называется акрибией', и в очень многих смыслах Вы ее достигли. Но чтобы здесь, в нижнем, так сказать, этаже Вашей работы все обстояло благополучно, я не скажу. И в этом направлении Вы заслуживаете известных упреков, иногда и существенных. Я буду здесь верна тому обычаю своему, который знают мои ученики и который обратен общепринятому. Я, во-первых, начну с упреков, а во-вторых, я начну именно с мелочей.

Я начну с мелочей и буду восходить к вещам более глубоким. Один из элементов исторической работы, где особенно отчетливо вскрывается наличность или отсутствие акрибии,— это

 

==226

формы собственных имен. Здесь особенно ответственно, особенно живо сказывается в работнике историк-филолог. Общее знание филологии, притом в ее живом развитии, и схватывание того, как и в какие сроки формы латинские трансформируются в народные, в формы народных языков, каковы их судьбы в так называемых географических именах,— здесь надежный паспорт грамотности западного медиевиста или, наоборот, его беспомощность, его бесчинство.

Положим, есть такой парижский епископ VI в., св. Герман. Пока мы его вспоминаем вплоть до каролингского века и дальше, до конца XI столетия, мы должны сохранять его латинскую форму. Другой не знали те века. С господством народного языка имя переходит в имя Жермен. Его монастырь получает имя Сен-Жермен, застывает в этой форме. Географическое название места будет Сен-Жермен. Оно не должно заставлять нас забывать старого латинского святого — св. Германа. Это Вы очень хорошо знаете.'Хуже у Вас со св. Одоэном, за которым в наши века тоже надо сохранять его латинские права. Монастырь св. Одоэна, монахи св. Одоэна. У Вас же порядочный разнобой. В одном случае это св. Уэн, слишком рано, ео ipso '* офранцуженный, в другом это даже Сент—Уэн, через тире, т. е. уже не определенное лицо, но только географическое место, которое в те века так еще и не называлось отнюдь.

И дальше: еще несколько таких же разнобоев. На с.2* обитель св. Виктора, не Сен-Виктор, на той же с. Сент-Эвруль вместо св. Эврульфа. Св. Вандрегизел у Вас везде безупречно. Но он Вам слишком близок.

Другая беда — бароны. Они все владельцы известных сеньорий, которые мы выражаем прилагательными. Михаил Тверской, стало быть, барон Рауль Иврийский. Французы выражают это предлогом д': d'lvry. Это выражает совсем не то, что нынешняя частица д'. Поэтому смешной модернизацией будет эта частица в нашем случае не дворянских «партикул», но полноправных властвовании. Еще хуже просто эбл Пуатье, точно Пуатье — фамилия. Надо граф Пуатье или эбл Пуатевинский.

Третий вид неприятных промашек. Вы, не обинуясь, ставите рядом в одну очередь подлинные латинские термины и те французские переводы, которые Вы нашли в литературе. Таковы у Вас servi, coloni, excercitatores и notes3*. Еще хуже, когда, подбирая названия civitationes (племена), Вы рядом с Saxones ставите Baiocasses вместо Baiocassini, Veliocasses — вместо VeHocassini4*. И зачем Вы здесь обещали восемь городов, а даете их только четыре, причем пользовались не лучшими авторитетами для географии Галлии, каким является Лоньон 2, но каким-

'* тем самым (лат.).

2* Пропуск в рукописи.- Ред.

3* рабы, колоны, наемные работники, свободные крестьяне (лат., фр.).

4* саксы... жители Бессена... жители Вексена (лат., фр.).

==227

то Альбером, который, очевидно, и дал Вам этих Veliocasses etc. во французской форме.

Я еще могла бы привести пять-шесть подобных неувязок. Но, пожалуй, больше их не набрать. Эти вещи, в которых подчас сильно грешат русские ученые, в подавляющем большинстве случаев все-таки у Вас продуманы и сделаны хорошо. Если бы по средневековому сказанию за Ваше право вступления в рай, скажем в кандидатскую степень, спорили черт и ангел и черт подбросил на враждебные весы все ваши ошибки, а ангел стал бы на противоположную чашу накладывать все хорошо выписанные слова, то эта чаша стала бы опускаться, пока не посрамила бы черта и обеспечила бы Вам прохождение в рай, скажем в кандидатской степени.

В общем в этих бесконечно малых Вы достаточно ученый человек и как учитель, несомненно, будете насаждать необходимую акрибию. Теперь относительно нарушений акрибии, не в такой мере мелких. Есть утверждения у Вас, где самое основание ненадежно. Я считаю решительно легкомысленными два утверждения. Они, правда, в Вашем построении неважны. Но ведь мы отвечаем за каждое сказанное слово и можем соблазнить. Почему Вы говорите, что Гарнье «знаком» с Гомером, и еще более, почему Вы думаете, что Ваш главный источник, Дюдон, в стихах своих подражал образцам не только латинским, но и греческим. Думать, что в Х в. латинский сен-кантенский каноник знал греческий, какие же основания? Представьте, что кто-нибудь, привлеченный интересом и репутацией Вашей книги, возьмет у вас для историко-литературного употребления эти сведения. И пошло гулять заблуждение.

Я иду дальше.

Есть место, где недостатки акрибии сыграли в более существенном смысле недобрую службу. Это биография Дюдона, одного из Ваших главных источников.

Как построена эта биография? В самом деле, сравните ее с тем, как строите Вы в дальнейшем характеристику Гильома Жюмьежского. Каждое утверждение основано здесь на тексте самого ли Гильома, Ордерика ли Виталия. И то, как Вы работали над Гильомом, могло Вас научить и тому, как работать над Дюдоном, над его биографией. То, чему Вы научились через одну главу, следовало приложить к предыдущей. Ваш метод все совершенствуется, по мере того как Вы пишете. Но Вы не всегда возвращаетесь к написанным главам. В этом смысле работа Ваша недостаточно отстоялась. Только два примера: откуда известно, что в 1043 г. на посту декана другое лицо? Где грамота дарения Дюдону бенефиция? Эти факты надо подтвердить текстами или от них отказаться. Это факты совершенно точные5*.

Заметьте, что я говорю только про биографию. Это в конце концов не так существенно. Важнее оценка хроники — работы

s* Т. е. точно верифицируемые.— Ред.

 

==228

Дюдона. Против этой же части Вашего этюда я положительно ничего не могла бы сказать, и здесь, наоборот, все похвалы. Но об этом в дальнейшем. Сейчас я еще продолжаю свою роль advocatus diaboli6*.

В самом существенном и, пожалуй, оригинальном Вашем разделе — социально-экономическом, о чем много говорил О. Л., кажется, будет говорить И. М.; я отмечу нечто, что мне кажется не совсем благополучным (опять-таки о достоинствах этого раздела после. Они значительны и превышают недостатки).

Во-первых, насколько можно поддерживать тезис, будто госпитами исчерпывался состав земледельческого населения монастыря св. Вандрегизела? Даже и низший состав не исчерпывался ими. Правда, hospites были самой яркой группой.

Другой огромной важности вопрос: откуда пошла «свобода»? Откуда возникла организация, та организация, которая нас поражает в крестьянском восстании 997 г.?

Если отрешиться от тех мест Вашего построения, которые меня смущают, я сказала бы: большинство его разделов производят самое благоприятное впечатление, они оригинальны, свежи, убедительны, они убедительны и хорошо изложены. Изложены в словах кратких, четких, часто красивых внутренне, т. е. без так называемых «красот» в кавычках. Построение Ваших исследовательских разделов всегда почти такое, и оно очень удачно. Вы очень отчетливо формулируете вопросы. Ими вы богаты (Спиноза). Вы цитируете главный подлежащий дискуссии текст. Вы обходите затем полный круг ученой литературы.

Нота бене о Вашей литературе.

Итак, Вы обходите круг литературы. Я не скрою, что не раз я невольно любовалась (что-ли) этим «обходом». Он всегда очень четок и вместе очень короток, всегда умело выдвигая главное, умело перебирающий различные оттенки, разные пути, по которым шла мысль в Вашем вопросе. Ваши формулы часто врезаются, так они удачны, рельефны. Напр., с. 34, 58. В общем Вы верны завету: «работай упорно, чтоб словам было тесно, мысли просторно». Мысли у Вас дышут, открывая перспективу, слова отливаются. Затем Вы критикуете, отбрасывая их, отсеивая слабые, неверные мысли Ваших предшественников. Слабое с чувством такта и экономии времени Вы отбрасываете одним ударом плеча, на сильное направляете энергичный упор, не возясь с пустяками. В итоге Вы, а за Вами и Ваш читатель, действительно, овладевает литературой, не в мертвом нагромождении названий, но в живом, боевом ощущении ее сотрудником и врагом мысли. И затем Вы идете дальше.

Вы идете дальше. Теперь уже самостоятельно расчищая, утаптывая вашу дорогу, теперь уже через дремучую иногда чащу источников. Кроме биографии Дюдона, которой я не сочувствую, у Вас вся Ваша кузница кипит перекрестным огнем сталкивающихся

6* адвокат дьявола (лат.).

 

==229

текстов. Ваше сопоставление саги и Дюдона приводит к четкому убеждению в предпочтении Дюдона. Ваш анализ Дюдона на твердой почве анналов Флодоарда и Ведастинских приводит к расчистке Дюдона от фантастики и определению меры, в какой мы можем и должны принять Дюдона, и в итоге читатель выходит убежденным в Вашем выводе.

Очень тонким и доказательным является Ваше построение, в оттенках совершенно оригинальное: как и почему образовалась Нормандия? Была ли она завоевана силой меча? Нет, говорит живописно автор, ибо именно накануне Сент-Клерского договора слава знамен викингов померкла на полях Шартра.

Верное чутье, внимательное к детальное изучение действительного клубка отношений дали Вам возможность не только отчетливо выявить действительную обстановку договора и значимость сплетшихся здесь исторических сил, но и дали повод восстановить в ее правде картину феодальной анархии и то, что Вы называете остроумно «закономерностями момента».

Оригинально и убедительно, далее, Ваше построение тех двигателей, которые обусловили тягу к централизации в этой, только что освоенной сеньории, да еще притом основанной дружиной, стоявшей на эгалитарных принципах и привычках. Вечная угроза от всей компании феодальных соседей, страх быть сброшенным в море, вечная угроза восстания снизу — призрак, коего реальность Вы, как никто иной, одели плотью и кровью в Ва1'шей отличной характеристике крестьянского восстания,— таковы факторы, побудившие командующие силы нормандского государственного образования искать спасения в центральной сильной власти вчерашнего товарища —вождя вчерашней дружины.

Дальше: если не абсолютно нова, то в этой связи очень свежа Вами выведенная — из анализа хартий, их дипломатики, их титулатуры — скала постепенной трансформации нормандской власти. От викинга к графу, к «маркграфу» ввиду ответственности и специфики задания, затем к герцогу, наконец, к принцепсу и даже princeps и consul.

Я уже говорила, указывая на известную неувязку этого паратрафа в Вашем этюде «Феоды, состоявшие исключительно из дани». Но, взятый сам по себд, он и интересен, и, по-моому, меток. Конкретизируя очень убедительный тезис Маркса, он раздвиьгает значение Ваших студий до ценности сравнительно-исторических и дает закономерности политического развития норманнов на. Востоке и на Западе в один и тот же богатый их сильным движением век.

Я уже говорила о том, что меня смущает в Ваших исканиях причин крестьянского восстания. Освободившись от этого возражения, я не могу не признать большой ценности этого параграфа. Во-первых, он твердо устанавливает, будем надеяться раз и навсегда, хронологию восстания, откуда наконец верное освещение получит и его характер. Правда, во Франции давно покончено с миражем 1100 г., в котором, по-видимому, повинны неосторожные

 

==230

выражения О. Тьерри и заворожившая его аберрация сатиры Васа. Руководство Лависса-Люшера дает дату 996— 1026. Неосторожным выражением narration du G. G. ante 1087 7* оно еще раз ввело в заблуждение одного из авторов нашей «Агрикультуры» 3. Тьерри же до последних дней держал в заблуждении наших советских историков, повторявших дату 1100 г. Думаю, Вы с нею совсем покончили и, кроме того, Вам принадлежит общая заслуга прецизировать эту дату сравнительно и с Люшером. Вы очень доказательно приводите ее к трем всего годам, выигрывая, таким образом, дату для оценки всей обстановки движения.

Фон, на котором Вы изобразили восстание, удачно развивая магистральную идею Энгельса, широк и ярок, с этим построением Вас можно поздравить.

Наконец, и тонко, и точно, и ново Ваше изображение колеблющихся отношений нормандского принципата и зарождающегося капетингского могущества, этапов, какие проходят их отношения — от позиции верного вассала каролингскому королю, через разнообразные колебания до решительного и политически плодотворного союза владык нижнего и среднего течения Сены, господ Руана и Парижа — двух если не самых крупных, то самых жизнеспособных политических комбинаций, которые подают друг другу руки вплоть до момента нового поворота — с уходом Батарда к завоеванию Англии.

Я заключаю. Вопреки известным, иногда и довольно серьезным, недостаткам Ваших студий, некоторой их незаконченности и противоречиям для меня не возникает сомнений, что Ваша работа — ценный и оригинальный вклад в важную научную проблему науки, как нашей, так и общей, в своей хорошей учености и свежем, хорошем марксизме. Нет сомнений, что она вполне заслуживает той степени, на какую претендует. А всем, что она намечает и обещает, она открывает естественную перспективу к степени высшей, добиться которой, надо надеяться, Вы не замедлите.

И когда Вы вновь придете на этой самой кафедре бороться за это высшее достижение, я убеждена: черту решительно нечего будет делать с несовершенно выписанными словами. Более того, что всему, в чем Вы теперь иногда ошиблись, Вы уже безошибочно выучите Ваших учеников.

ВЫСТУПЛЕНИЕ

на защите кандидатской диссертации С. М. Пумпянского «Восстание Этьена Марселя» (ЛГУ, 23.III 1938 г.)

К Вашей работе, Сергей Матвеевич, было гораздо труднее подойти, чем к большинству предшествующих диссертаций, которые здесь прошли перед нами в этом году. И это не только

7* рассказ Гильома Жюмьежского до 1087 г. (фр.).

 

==231

ввиду ее недостатков, но зачастую ввиду ее достоинств, во всяком случае, скажем так — особенностей. И прежде всего особенностей ее конструкции. Вас это с первого взгляда удивит, потому что (Вы и сами чувствуете это, и от нас уже отчасти слышали) в Вашей конструкции, во всяком случае в отдельных ее частях, есть нечто очень прозрачное, литературно метко и ярко схваченное. Я это вполне признаю, буду в дальнейшем иллюстрировать. И тем не менее...

Во-первых, в работе нет оглавления. То, которое у Вас дано,— если только отрешиться от первой, вводной главы,— это пять почти «шекспировских» актов драмы: «Происхождение наваррской интриги», «После Пуатье», «Восстание 22 февраля», «Блокада Парижа», «Смерть Этьена Марселя». Нельзя не признать, что в нарративном, так сказать, разрезе, эта table des matters '* настраивает читателя в направлении большого и напряженного интереса, который отчасти и будет удовлетворен. Но это оглавление не может не смущать исследователя, который является марксистом или максимально хотел бы и должен был бы им быть пред лицом Вашей диссертации, захватывающей такую ответственную тему.

Я чувствую Ваше протестующее движение: я, С. М. Пумпянский, и сам марксист, и хотел бы думать, что в моей работе могут мириться и даже поддержать друг друга Шекспир и Маркс, что одно другому не мешает, но оба аспекта — литературно-драматический и иссдедовательско-марксистский — гармонируют и взаимно сопряжены.

Вы можете поверить, Сергей Матвеевич, что в моем лице Вы, может быть, максимально нашли читателя, который хотел бы с этим согласиться и готов заранее оценить такую гармонию, если она имеет место, если она безупречна. Безупречна ли она у Вас? В этом позвольте несколько разобраться.

В дальнейшем я выскажу возражения против всего выбора Вашей темы, захваченной с такой широтой, но это в дальнейшем, когда вопрос будет яснее. Сейчас же я очень возражаю против Вашего «пятиактного» оглавления прежде всего потому, что оно никак не детализировано и все те иногда очень деловые и очень марксистские вещи, которые скрываются в пяти сакральных актах, не обозначены отчетливо. Откуда читатель мог бы подойти к ним ближе? Вы должны бы обозначить параграфы.

Казалось бы, Вы могли бы оказать ему помощь еще одним — вашими тезисами. За них и хватается всякий, кто хотел бы овладеть Вашей работой, ее достижениями, ее конструкцией. Следует сказать: здесь он терпит серьезные разочарования.

Как я уже имела случай Вам отметить: то, что должно бы быть скелетом в тезисах, не подходит как основа к живому телу исследования. В тезисах — так ждет читатель — Вы должны бы

1* оглавление (фр.).

==232

сказать все, что является Вашими достижениями. 'Гак ли это на самом деле?

Нет, это не так. Всех тезисов у Вас тридцать два, которые должны бы резюмировать достижения Ваших пяти (считая вводную, шести) глав, т. е. 300 страниц. Из этих тридцати двух пятнадцать тезисов, т. е. половина, резюмируют только вводную главу, т. е. первые 47 страниц: меньше чем одну шестую. Достижения остальных 250 страниц включены в семнадцать тезисов. Из них последний — длинное положение т. Сталина, которое могло бы быть заключительной цитатой к тексту, но не тезисом Вашей работы. Значит ли это, в самом деле, что достижения «шекспировских» глав так относительно мало значительны? Никак нет. Они часто значительны и ценны, ценны не только «драматически», но и марксистски. Но Вы почему-то их не подобрали в форме тезисов. Вы как будто искали — в тезисах — не изложить Ваши завоевания, а только условиться с читателем насчет неких общих положений.

Вы определенно поступили не к Вашей выгоде. И если, с одной стороны, как будто оказались слишком велеречивым, придавая всему указанный приподнято-драматический вид, то, с другой — оказались слишком скромным, скрывая или убирая с видных, выигрышных мест Ваш подлинный иногда марксизм.

О том, как и где Вы его если не запрятали, то не озаботились выявить ни в тезисах, ни в оглавлении, я скажу в дальнейшем. Это относится к тем местам Вашей работы, где Ваше etre выше, чем Ваше paraitre 2*. Здесь же, сейчас, оставаясь возможно краткой, я отмечу, где Вы явно и очевидно против марксизма погрешили, оставив прямо пустые места вместо живых entites3*. О подобных прегрешениях скажут многие из присутствующих здесь марксистов. Поэтому я могу быть вдвойне краткой.

Меня сразу поразила во вводной Вашей главе и в многочисленных ее выражающих тезисах одна вещь. Вы даете очерк французского общества накануне Столетней войны: его структуры, его экономики, его намечающихся противоречий, тех общественных сил, тех ушибленных-мест и тех в ощущении этого ушиба волнующихся сознаний, которые объясняют катаклизм середины XIV века — Парижскую революцию.

И вот в этом предварительном очерке групп и деятелей, которые завтра подымут движение и заставят трепетать королевскую власть, мы найдем несколько слов о крестьянах, очень. много — о буржуазии: о купцах, промышленниках, сукно- и виноделах (в скобках: нет ли у Вас чего-то маниакального с этим виноделием и сукно делием?), о торговцах по воде, о которых Вы заводите речь от яиц Леды: nautes4* Тибериевой эпохи, о попытках междугородских объединений.

2* быть... казаться (фр.). 3* здесь: цельностей (фр.). 4* моряки (лат.).

 

==233

.Но ни слова, ни звука о дворянах мелких и средних (отчасти и о крупных могла бы идти речь). Потому что ведь и они одно время были деятельной силой революции, и у них есть свои ушибы, и они ищут перемен, и в течение известного времени поддерживали буржуазию, которая у Вас оказывается здесь одинокой, почти в безвоздушном пространстве. Эти элементы в игре Вы элиминировали, навряд ли правильно отождествив их начисто с силой и волей феодальной старины. Ведь и дворянство этой поры сложнее его реакционной верхушки, и Париж сложнее буржуазии или патрициата, как Вы его называете.

И в королевской игре налогами были моменты, когда она почти в равной мере придавила многие элементы дворянства, не говоря о том, что как будто Вы слишком упрощенно объясняете итоги — для купечества — игры с монетой. Но об этом, я думаю, скажет другой.

Сейчас я буду говорить о другом: о том, до чего я добра»лась после не очень легкого плавания между (неозаглавленными!) параграфами Ваших пяти глав, стремясь оценить Ваши фактические достижения и Ваши марксистские построения и находки — то и другое переплетенное, говоря правду, довольно прихотливыми узорами. Чтобы взвесить итоги и пройденный путь, я мысленно стремилась восстановить историю, внутреннюю ткань Вашей работы, интимную лабораторию', в которой меня иное восхищало, а иное вызывало протест.               ; Я пришла к догадке — Вы меня поправите, если я ошибаюсь,— что в истории Вашей работы был интересный этап, которым Вы обязаны совокупности Вами проделанной в ЛГУ школы. Специально марксистскими вдохновениями Вашей работы Вы обязаны, конечно, Вашему прямому руководителю О. Л. Вайнштейну. Но период, когда Вы проходили общую школу в аспирантуре ЛГУ, отличался известным своеобразием: в руководстве аспирантов участвовала тогда вся профессура. И все проходили через ряд семинариев, приобщаясь этой общей школе. Вы все прошли вспомогательные дисциплины, много работали над историографией и источниковедением, усваивали навыки лабораторной научной работы. В некоторых отношениях Вы, Ваше поколение выходило хорошо вышколенным технически и научно.

И когда Вы задумывались о возможном типе первого очерка Вашей работы, я помню, как мы говорили с Вами о регестах' трех ответственных годов Вашей эпохи.

На составлении регест сформировались некогда многие из лучших ученых Monumenta Germaniae и Institut de France. Вы и тогда не представили таких регест. Но ясно, что нечто в этом направлении Вы и тогда, и впоследствии сделали. Эта работа принесла Вам огромную пользу. Пусть в этом направлении Вы перегнули палку, что я буду иметь случай Вам иллюстрировать.

Работа составления регест — в чем ее суть (описание) — не всегда ведет к выводам широким. Но она, заставляя оценить каждый, так сказать, микрон текстуальных показаний и привести

 

==234

эти микроны к перекрестному допросу, очень обостряет внимание, вызывает на сопоставление, борьбу, формирует способность четко и точно очертить искомый факт, фигуру или черту и оценить каждую краску данного текста. Не всегда вытекающее отсюда широкое построение, однако, получается зачастую доказательным, живописным и часто с сильными элементами самостоятельности.

Вы проделали эту работу с большою любовью, и ее положительный результат часто налицо. Я не только имею в виду то, что очень часто изложение получается картинное, проникнутое красками подлинника, остроумно обставленное цитатами из подлинных текстов. Но интересно, что у Вас часто получаются оригинальные построения, новые и убедительные и часто в лучшем смысле слова марксистские. Я не могу останавливаться на этом долго. Я только перечислю удачно сложившиеся эпизоды.

У Вас хороша характеристика Карла Злого с остроумным марксистским учетом значения этой фигуры для интересов парижского купечества и политических комбинаций Этьена Марселя.

Хорошо по многочисленным текстам проработана и вылеплена фигура дофина и начерчены заложенные в ней возможности.

Как ни беглы, они подлинно точны и остроумны в своем легком сарказме—зарисовки фигуры Иоанна Доброго.

Из обвинительного акта Вы тонко и убедительно восстанавливаете личность, мотивы и карьеру честолюбца Робера Лекока.

Хороша портретная галерея королевских чиновников Совета. Это целая группа живых фигур с общей ее маркой.

Характеристика героя движения, Марселя, к сожалению, оказалась разнесенной на несколько глав, одни из которых занимаются экономической историей его семьи по разным документам; хотя, надо сказать, жатва нового тут не очень богата, но все это точно. Характеристика личности Марселя извлечена из его писем, и здесь многое производит впечатление и новое, и убедительное. Я бы только предпочла видеть комментарий не в скобках, но в примечаниях.

Из очерков не личного, но более общего, построяющего характера, которых у Вас вообще меньше, чем их должно бы быть, я отметила бы с. 140—150: анализ Великого ордонанса. Уж какой-какой, а подобные параграфы совершенно непременно должны бы быть озаглавлены "особо в работе. В них была бы помощь читателю-марксисту, вообще Вами обиженному в интересах любителя историко-нарративных и литературных впечатлений. В анализе ордонанса, в его синтетической характеристике, в защите его феодального своеобразия от покушения новой историографии сделать некий мимикрис под новые революционные идеи я вижу Вашу заслугу. Вы доказываете правильно, что ордонанс «умещается в XIV век», хотя я считаю неудачным Ваше выражение, будто он «ближе к Иерусалимским ассизам, чем к „Духу времени"». Что это, кстати, за «Дух времени»? Не разумеете лег Вы под этим «Дух законов»? 2 Иерусалимские же ассизы Вы, я не

 

==235

знаю, зачем и цитируете. От королевского ордонанса они уж очень далеки и по теме и по обстановке. Но я ценю в Вашей характеристике некоторые ее формулы, и за них нечто готова была бы Вам простить.

Перехожу к Вашему обследованию материала и некоторым новым извлеченным из него выводам.

Вы, несомненно, очень внимательно читали пренебреженную ближайшими историками движения «Нормандскую хронику», Вы извлекли из нее ряд верных, отчасти новых положений.

По другой линии: Вы тщательно изучали карту Франции и пути по ней (и отношения в ее пределах) Ваших героев, индивидуальных и коллективных. Вы хорошо знаете план Парижа в изучаемые годы, и события и сцены, в нем отыгрывающиеся, получают у Вас живость, точность и конкретность. Все это достоинства Вашей работы, и к ним во многих отношениях привел Вас метод регест. Я повторяю: при изучении исторических узлов с такой сложностью и богатством фактических отношений — Welt der Thaten — на базе такого богатого мира источников этап регест очень полезен для историка, незаметно в нем формируя драгоценные свойства и откровения.

И однако. Метод регест хорош как временная школа. Эту стадию надо одолеть и преодолеть. Как в гетевской «Коринфской вевесте», марксист должен сказать себе: «И покончив с этим, я иду к другим. Должна идти за жизнью вновь» 3. Казалось бы, это правило совершенно обязательно для марксиста. Перед ним, в Вашем случае в особенности, такая большая и серьезная задача.

Вы не преодолели регест. Вы в них тонете. Вам надо было гораздо больше ориентироваться на эту Вашу серьезную задачу, ве ограничиваясь сорока страницами предисловия. Драматические сцены, личные характеристики, попутные литературные экскурсы занимают у Вас слишком много, незаконно много места. Мысль, марксистская мысль, восстановление процесса социальной жизни в годы напряженнейшей ее борьбы у Вас принесена в жертву, задерживается, угасает за эпизодами, обедами, ужинами и т. д. То, что должно бы быть в центре, отходит на периферию, излагается попутно. Даже — я говорила это — хотя бы оглавлением параграфов не выдвинуты анализ ордонанса, восстание Жаков, гибель революции. У Вас регесты съели процесс жизни, и «Шекспир» в кавычках поглотил Маркса. От этого Ваше введение оказалось одиноким и пустым; Ваша работа при всем признании ее достоинств несовершенна. Сделанное Вами ценно и, конечно, заслуживает первой ученой степени. Но оно могло бы быть и проще, и лучше, более исторически несомненным, более марксистским.

И прежде всего, если бы Вы взяли не такую широковещательную тему. Вы знаете, как я ей не сочувствовала в этом слишком широком охвате, как я надеялась, что Вы найдете метод сузить ее, поставить строже и свежее. Вас увлек Шекспир.

 

==236

Другой крупнейший пробел, который не сказался ни в оглавлении, ни в тексте, ни в тезисах. Полное умолчание о том стремлении к национальному объединению, которое характерно для всего движения, было душой его и душой его души: Этьена Марселя. Это явление новое и характерное для XIV в. Об этом ни звука. (То, что сказано на с. 145,—не то: идея национальной защиты. Впереди всего — вопрос о войне.)

Со всем этим узлом отношений было бы легче справиться, если бы Ваша тема не была бы такой всеобъемлющей. И Вы, как Ваш предшественник4, взяли тему рискованную: слишком громадную по захвату, слишком яркую по драматическому прохождению актов. Да еще Вы стремились начинать ее слишком издали: объяснить самое происхождение Столетней войны. Вы поставили себя в положение трудное и клубка, который схватили, не распутали.

Я думаю, Сергей Матвеевич, что Ваша работа, как и другие из разряда лучших работ, которые прошли перед нами на этой кафедре, могла бы быть напечатана. Если по чисто научной линии против нее можно кое-что возразить, зато она отличается значительными литературными достоинствами, и из нее можно сделать увлекательную книжку. В предвидении этой возможности я не буду скрывать своих придирок и скажу о замеченных мелочах.

Вот эти мелочи: Что это у Вас за «Карл Евре»? Почему Евре, а не Эвре (ведь Вы не напишете же «Ернст» или «Ермитаж»). Но дальше, почему этот непереваримый камень—Карл «Евре»? Надо или Эврейский или барон Эвре. И то же самое: не лучше ли Бурбонский, а не де Бурбон?

Почему французское -en, которое дает -ан, Вами транскрибируется как -«ен»: Перренс, Сенлис. Это неправильно. Я думаю затем: надо Лиль (долгое и), а не «Лисль», Лоррис, а не «Лорри» (об этом уже была речь). Затем ни в коем случае не Saint Germain d'Auxerrois, но Auxerrois. Затем. Ваши грамматические упражнения заставили вспомнить одну очень милую мою коллегу юности по курсам, которая, требуя свое руководство по логике Минто, говорила: «Товарищи, дайте мне мое Минто», так как Минто, кончаясь на — о, вызывал у нее мысль о среднем роде. Так у Вас города «Мо» и «Монтеро» оказываются среднего рода: «Мо имело», «Монтеро было». Я думаю, также нехорошо «капитульный», надо капитульский. Не понимаю, что у Вас значит: «клирики, каноники или клерки»? Какую разницу во французской обстановке Вы полагаете между «клирики» и «клерки»? Хронология средневекового дня у Вас небезупречна. Heuvre environ tierce5* Вы толкуете как «полдень». Полдень соответствует «шестому», а не «третьему часу» в средневековом счете, как и теперь еще в итальянском: siesta.

Затем. Мы уже согласились, что в Вашем стиле много достоинств

5* Часу в третьем (фр.).

 ==237

он жив, часто остроумен, живописен: свет и тени в нем часто выгодно для впечатления драматически чередуются, прекрасно воплощаются цитаты, и это общее достоинство заставляет желать, чтобы книга Ваша была напечатана для широкой публики. Но есть и эффекты подчас сомнительные. Я приведу несколько примеров и выскажу пожелание, чтобы Вы от них освободились, печатая Вашу книгу вполне или отчасти. Иные вещи Вам поставил бы в упрек читатель со строгим вкусом, скажем, Чехов или Ланглуа. Средний читатель многим будет доволен и даже в восторге.

У Вас несколько много таких вступлений в главы, которые, так сказать, живым темпом хотят ввести читателя in medias res6*, претендуют на драматизм и неприятно повторяются. Например: с. 72, глава V начинается так: «5 апреля дофин давал обед», а глава III, с. 81-: «19 сентября Черный принц давал ужин». И в таких случаях приемы шекспировские начинают сбиваться на приемы исторических романов Алтаева. Мне невольно вспомнилось одно из таких вступлений, очень у него обычное: «„А—а—а!" Кричал высокий человек, врываясь в толпу на площади. Дело происходило во Флоренции в 1485 году».

Такой прием на неопытного и наивно впечатлительного читателя производит неодолимое действие. Но опытный коварно улыбается.

Или некоторые условно мрачные эффекты, достигаемые фразами, как: «Постараемся освободить образ Карла от окружающей его густой пелены романтических преувеличений... претензий, которые сплелись с некоторыми жгучими вопросами в запутанный и кровавый клубок* (с. 49—50). «Не отсюда ли тянутся нити к руанской трагедии» (с. 64). «В эти декабрьские дни, когда в королевском дворце плелись паутины заговоров и смертельная вражда внутри королевского семейства разгоралась все более мрачным пламенем». Есть и отдельные, далеко не удачные словесные эффекты и это — в случаях деловито-серьезных. Так, например, у Вас монетные мутации почему-то напоминают Вергилиев ад, да еще (par dessus Ie compte) '* первозданный хаос. Это уже премия публике! Вергилиев ад — куда ни шло (я по хронологической близости предпочла бы Донателло). Но как такая сложная, искусственная и чисто человеческая вещь может напомнить «первозданный хаос»? Хаос, если хотите, пусть только не «первозданный».

Но этих примеров достаточно. Я к ним придираюсь из желания выровнять Ваш стиль. Еще и еще раз. Я считаю, что в Вашем изложении есть незаурядные литературные достоинства. Я о них говорила выше и от общей положительной характеристики не отказываюсь. Спустите кое в чем струну — и будет превосходно.

6* в существо дела (лат). 7* сверх того (фр.).                            

==238

ВЫСТУПЛЕНИЕ

на защите кандидатской диссертации И. В. Арского «Аграрный строй Каталонии IX-XII вв.» (ЛГУ, 29.XI 1937 г.)

Достоинствами работы являются: 1. Выбор темы, свежей уже тем, что это—испанская тема. Вы имели и находчивость, и решимость избрать тему из истории Испании. Вы вообще сосредоточили Ваши изыскания на этой истории, этой стране, так живо и горячо ныне нас интересующей и вместе такой от нас далекой. Средневековая Испания — тема, менее всякой другой известная рядовому медиевисту, менее других освещена и разработана. Между тем она, естественно, влечет жадную любознательность именно советского ученого и культурного человека. Вам стоило немалой энергии и труда добывать о ней литературу и источники, наладить в нынешних обстоятельствах переписку, хотя в известном смысле именно нынешние обстоятельства, связывающие искренней дружбой наши страны, этому и благоприятствовали. Во всяком случае, с выбором этой темы Вас можно было бы поздравить. Может быть, еще больше, чем с настоящей, Вас можно было бы поздравить с прежней небольшой напечатанной Вашей работой1. Потому что она, захватывая меньшую тему, проработана лучше настоящей. Во всяком случае, мы поздравляем и Вас, и себя, что имеем в Вас уже связавшего себя с этой культурой на долгую жизнь испаниста.

Я скажу сразу: литературу для Вашей темы Вы добыли большую и свежую; если кое-чего Вам найти не удалось, навряд ли кто-нибудь это Вам поставит в вину.

Дальше: 2. Вы очень близко и внимательно ознакомились с важным для ряда отношений основным текстом Барселонских обычаев. Вы его перевели на наш язык без значительных погрешностей, подчас очень хорошо. Вы ознакомились с очень многими грамотами и часто остроумно их привлекаете в Ваше построение.

3-м достоинством Вашей работы является самостоятельная разработка в некоторых частях вопроса о положении крестьян в Каталонии VIII—XII вв. и колонизации Каталонии.

С «переводом» собственных имен у Вас есть основное верное чутье и общая грамотность. Вы верно говорите, положим, «Каркассона» и «Нарбонна», а не так, как нередко встретишь у русских авторов,— «Нарбон» и «Каркассон»; Вы верно говорите: «монастырь св. Викентия», «св. Пантелеймона», церковь эльнская, риппольская, хотя относительно этой «церкви» в дальнейшем будут у меня и возражения в отдельных случаях.

Я перехожу к больным местам. Говорить о них мне тем более неприятно, что не наивность и неведение являются причиной самых неладных явлений, но недопустимая спешность, небрежность

 

==239

, подчас почти что-то худшее: неуважение к читателю, расчет на его рассеянность, на его доверчивость. Навряд ли Вы сами не отдаете себе отчета в недоделанном. И это уже серьезно.

Я очень хотела бы присоединиться к характеристике А. Е. Кудрявцева об «упорной работе» Вашей над испанскими темами. К сожалению, я никак этого сделать не могу. В слишком многих местах настоящая Ваша работа в дисгармонии с такой характеристикой «упорства». Я уже не говорю о том, что о таком «упорстве» не говорит список, Вами прочтенный, за эти немногие годы проделанных многочисленных и разнообразных слишком разнообразных — работ. Вы много разбрасывались по другим темам, тогда как взятая Вами на себя задача заслуживала бы, чтобы ей отдана была жизнь. И не раз в попытках дать оценку Вашей настоящей работе я слишком часто вспоминала французскую пословицу: «Rien ne peut valoir que се qui a coute», т. е. «Ценность имеет только то, что стоило» — в Вашем случае — труда и упорства.

Ваша работа почти открывается одной, отчасти совершенно непонятной, отчасти весьма для Вас характерной декларацией: «Обычно построение исследования на первоисточниках является сильной стороной научной работы. Однако и эта, вообще говоря, положительная сторона может быть при некоторых обстоятельствах доведена до крайности и даже может обратиться в свою противоположность (?). Так случилось и с данной работой» (???).

Я решительно думаю, что знаменитая формула диалектического материализма об обращении в свою противоположность Вами здесь употреблена совершенно a tort et a travers '*, что ей здесь места нет и что применением ее к Вашему случаю Вы напрасно подрываете сильную и великую мысль. Такого положения, при котором усиленное применение источников пошло бы во вред работе, просто-таки не бывает и быть не может. Это во-первых. Во-вторых, источников для Вашей очень обширной темы Вы знаете отнюдь не слишком много, но, наоборот, слишком мало, и сами это на каждом шагу чувствуете. Их недостаток можно объяснить, оправдать «при известных обстоятельствах». Но Вы отнюдь ими не подавлены. Если они как-нибудь испортили Вашу работу, то только исключительно потому, что Вы не сумели или не захотели их хорошо использовать. Они Вам никоим образом не повредили.

Говоря о недостатках работы, я отнюдь не имею в виду сказать решительно все, что в ней меня не удовлетворяет. Это дело главного оппонента. Я укажу только на некоторые характерные болезни работы и приведу их примеры.

У Вас есть в основе здоровые стремления сразиться с буржуазной литературой и ее отщелкать (что-ли) с обычных стратегических пунктов борьбы: скажем, за идеализацию, за либерализм, за формализм. Не являются ли эти упрекп в огромном

'* некстати (фр.).

==240

большинстве случаев именно формальными и не обращаются ли они в свою противоположность, как Вы счастливо или несчастливо выразились? Вообще главной мишенью нападок Вы избираете Пискорского 2, постоянно изображая его представителем либерально-буржуазной точки зрения. Меня это заинтересовало потому, что в том городе Нежине, где я с ним встречалась как с профессором в далекой юности, сохранились рассказы, как в движении 1905 г. профессор Пискорский поразил всех, выступая как марксист и получая от левых ораторов обращение «товарищ. Пискорский». Это немало значило в провинциальном городе и в 1905 г.3 Но это в скобках. Вы упрекаете его, положим, за формализм. Рассмотрим хотя бы этот последний пункт.

Формализм Пискорского сказался, по-Вашему, в том, что, ища определить тяготы и ограничения, лежавшие на каталонских крестьянах, он ограничился списком «шести дурных обычаев»4, которые выдвигают памятники. Вы говорите: «Пискорский ограничился шестью традиционными...», «Пискорский не поискал...»,. «От изучения остальных дурных обычаев,— пишете Вы на с. 127,— Пискорский уклонился». Это ведь еще хуже, чем «непоискал»: он «уклонился».

И читатель вправе — вполне вправе — ждать, что Вы уже не уклонитесь, что уже Вы ему об этих остальных дурных обычаях скажете, что Вы и поищете по тем текстам, которыми, по Вашим словам, так задавлены до обращения в противоположность^

На с. 127 Вы эти обещания и даете. Я читаю эту страницу. «О том же самом,— пишете Вы,— говорят документы, которыеудалосъ собрать по этому вопросу». Что же именно «удалось» — как Вы говорите — «собрать» Вам?

А ничего! То есть так-таки решительно ничего!..

Я с величайшим интересом набросилась на эти страницы, которые Вы предупреждаете этим обещанием: «удалось собрать» — и затем еще завершаете заключением на с. 130. «Этих нескольких примеров,— пишете Вы,— достаточно для того, чтобы показать, что материал, собранный Флаком для Франции5, находит себе аналогию в документах, относящихся к крайней юго-западной оконечности тогдашнего Французского королевства, каким" являлась Каталония... Эти примеры,— говорите Вы,— охватывают самые разнообразные районы: Барселону, Херону, Аусону, Безалю, как и Сердань и Ампурдан».

Да, они охватывают эти области. Но что они говорят? Они все говорят одно и то же,. Так что цитировать их in extenso 2* не стоило. А говорят они... Да, собственно, ничего не говорят. Вот граф Барселонский отказывается от malam consuetudinem 3*, граф Безалю отказывается от всяких вымогательств, m[alas] c[onsuetudines] 4*, в 1090 г. Рамон Манфред, о котором Вы ничего не

2* пространно (лат.).

3* Дурного обычая (.гаг.).

4* дурных обычаев (лат.).

 

==241

знаете, но которого предд слагаете, «по-видимому, буйным», отказывается от malos usaticos 5*. Я не буду умножать. Решительно все эти цитаты говорят об одном: об отказе от дурных обычаев. Причем ни единым звуком не упоминают, что это за обычаи, не являются ли они теми же пресловутыми шестью — и, вернее всето, что так. Если читатель следит за Вами внимательно, то, право же, у него может получиться впечатление: да что Вы, батенька, морочите ли Вы меня? Вот Вы как изругали Пискорского! Вот Вы что наобещали: и документы, и то, и се, в итоге же ничего.

Возьму еще два примера. Есть в литературе буржуазной и небуржуазной, есть в науке давний великий спор: была или не была, и в какой мере и в какое время была и в какой форме проявилась в средневековье раннем и классическом сельская община? Для марксиста вопрос колоссальной важности. Энгельс здесь дал основные установки. Но каждый новый в медиевистике работник должен сказать что-то новое: оспорить, может быть, или конкретизировать его мысль, ее подтвердить или ограничить. И развить. Я думаю, хуже всего сделать так, как Вы сделали,— сказать: «Существование сельской общины в Каталонии известно с полной несомненностью (?), ее происхождение представляет интерес, ибо здесь переплелись различные влияния—каталонское, готское, франкское, баскское—в горных районах». И это все!!!

Но позвольте: для кого так уж несомненно существование общины? В какое время и в каком виде? Почему не назвать ту книгу или те книги, где вопросу подведены итоги? Ведь как опе':нил бы такую работу, даже такую ссылку, сторонник общины. А пока что он просто вынужден поверить Игорю Владимировичу Арскому, который говорит: «несомненно». Не мало ли это для такого важного вопроса?

Другой пункт. За него тоже ломилось много копий. Вы от него отмахнулись движением руки. На с. 148 Вы говорите: «Что villa обозначает деревню, а не поместье, как то нередко трактовалось в литературе, явствует из документов того времени». И по-Вашему — очень дурному — обычаю Вы приводите текст, •из которого ровно ничего не явствует. Там просто говорится: Ires villae 6*. А что они означают—никакой контекст не выявит. И опять в этом важнейшем вопросе Вы почти шутите над читателем, который имеет право ждать от Вас света, осведомления, доказательства. Тем лучше, если в Вашем случае оно легко. Но ни этого света, ни этого доказательства Вы ему не даете. Вы просто вещаете: «явствует», «явствует из документов», к которым Вы прикасаетесь только мизинчиком, даже не указательным пальцем.

Меня глубоко не удовлетворяют Ваши статистические таблицы. Правда, Вы оговариваетесь, что все эти объекты разнокачественны и неравновелики. И все-таки поддаетесь соблазну подсчитывать, складывать, делить и умножать эти разновеликие и

5* дурных обычаев (лат.). s* три виллы (лат.).

 

==242

разнозначащие объекты. В одну рубрику «владений» для того,. чтобы потом учесть их рост — фиктивный, конечно, рост при этой несоизмеримости,— Вы вводите «долину», «виноградник» (новедь долина может вмещать десять виноградников), «замок», «аллод» (но ведь аллод может вполне покрываться с замком), виллу, villare7*, церковь. Право, хочется сказать, что с таким же успехом можно складывать в одну сумму дождевые зонтики и антоновские яблоки.

Да и к чему эти сложения? Картину изменения, роста можно было бы изобразить гораздо проще, скромнее, конкретнее, невызывая у читателя глубоких подозрений в Ваших выводах: «вчетверо», «вдвое». Как же можно так подсчитывать, когда единицы все неопределенны и неизвестны.

К другому роду недоделанного относятся такие вещи, как вступление в проблему колонизации (с. 159—166; со с. 127 sq.y если учесть вытянутую III главу).

Я, между прочим, отнюдь не думаю, чтобы все в любой работе, даже не кандидатской, но даже докторской, должно быть построено самостоятельно на источниках. Если Вы выдвигаетеспорный вопрос, если полемизируете с соперником, тогда обязательно — источник. В очень хороших, исключительно прекрасных работах действительно каждая строчка бывает построена наисточниках. Но это и возможно только в работах небольшого охвата. Где же строить работу, как Ваша, которая охватила четыре века, всю на источниках?! Могут быть главы второстепенные в Вашей задаче, хорошо разработанные в литературе, где Вьг сможете положиться на предшественника, довериться ему. Плохо положились — с Вами поспорят. Но дело будет ясно: где и на кого Вы опираетесь. Но на кого опираетесь, сказать совершенно обязательно. Нельзя в научной работе рассказывать побасенки, не говоря, откуда Вы их взяли. И вот все Ваше вступление к V главе. На чем оно построено, основано это вступление? Откуда-то Вы все это взяли? Но насколько из надежной книжки — читатель не узнает и уходит с недоверием.

Я не буду говорить по существу. Аналогичных грехов немало в Вашей работе. Вы взяли тему слишком обширную. Вы спешили. Вы хотели подать марксизм-ленинизм наспех.

Точно так же я ограничусь только примерными замечаниями из области грехов против акрибии. Я не буду перечислять всего. И примеров слишком достаточно.

Я. конечно, считаю пустяками, хотя и не вполне ладными,. то, что Вы, говоря об испанских героях, пишете в одном случае Вильгельм, а в другом Гильом. Для романских деятелей надо бы сохранять форму «Гильома», а для германских — «Вильгельма»Я думаю, нехорошо называть известные типы владетелей в одних случаях «аллодистами», в других «бенефициалами» (откуда эта форма?!). Но всех их следует называть арии: бенефициарии, аллодиарии. Я думаю, что слово petias следует переводить, а

 ==243

''* Маленькая вилла, деревушка (лат.).

именно «кусок», «участок». Что же за непереваримые камни в русском языке? Я думаю, что термин ecclesia Einensis, ecclesia Narbonensis никак нельзя переводить как «эльнская церковь», но как «эльнская епархия». Иначе получается величайшее недоразумение. Если бы это была определенная церковь в городе Эльне, то так бы и было сказано: ecclesia scae Mariae in civitate Einensi. To, что Вы не знаете, что слово «ecclesia» имеет обычное значение епархии, это для медиевиста довольно непростительная неосведомленность, отсутствие хорошей привычки справляться с нашим другом Дюканжем 6 (Я вспоминаю Эли Берже в Есоle des Chartes...). Но у Вас — это замечательно — вопреки Вашей жалобе на подавленность Вашей работы источниками Вы ни одного разу — ни одного разу не сделали того, к чему прибегает каждый день и час человек, работающий над источниками. Отсюда, положим, Вы совершенно беззаботно отнеслись к термину «solidus», между тем как у Дюканжа Вы узнали бы, что слово .это совершенно специфично именно для Испании и Дюканж не знает иного его употребления, как в тексте «Барселонских обычаев» и в тексте епископа Лериды (?). Затем. Какие издания Вы •берете. Вы довольно беззаботно и однообразно цитируете RHGF— Recueil des historiens des Gauls и т. д., что совершенно непростительно, когда вместо этого старого издания имеются прекрасные новые издания, например для Continuatio Fredegarii — Bruno Krusch в Monumenta Germaniae 7. Таких примеров можно бы привести много. Самого Дюканжа, конечно, Вы должны были взять в обработке конца XIX в. и т. д. и т. д.

Вы совсем не задумываетесь над тем, что в каролингский век значили термины «готы», «басконы», «аквитанцы», не отвечаете "на вопрос: кто было «местное старинное население». У Вас многое проходит ужасно скользко. И когда я сравнивала эту Вашу большую работу с той маленькой, но изящной работой, с который Вы начали, я не могла не думать: почему Вы не дали на кандидатскую степень ту работу, а эту, очень большую, слишком большую, которую делали наспех, не оставили вылежаться, чтобы спокойно, вдумчиво разработать из нее докторскую работу.

Я не возражаю против представления этой работы на кандидатскую степень, не возражаю против дарования Вам степени. Но Вы, несомненно, могли бы взять ее с большей честью.

Я надеюсь и не сомневаюсь, что в Вашей докторской работе, которая — я хотела бы верить — будет тоже посвящена Испании, этой прекрасной и трагической стране, над судьбами которой мы все, граждане СССР, склонились, затаив дыхание, с глубоким сопереживанием, что в этой работе Вы проявите не только известную эрудицию, известную талантливость, но полную ученость, полную акрибию, полную осведомленную глубину высказываний, достойно Вашей глубокой темы, достойно науки марксизма-ленинизма, которой Вы хотите служить. Потому что

Возвышенная мысль достойной хочет брони, Богиня строгая: ей нужен пьедестал.

 

==244

1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


Мемуарно-историографические материалы
Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации