Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие - файл n1.doc

приобрести
Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие
скачать (415.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc2137kb.03.12.2010 06:29скачать

n1.doc

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19
Ibid.

"* Ibid. Vol. II. Р. CLI; Bruzza L. Regesta della cbiesa di Tivoli. Roma, 1880. P. 3 sq.; ср.: Mabillon I. De re diplomatica. P., 1709. P. 462.

16* Фл. Валлила, он же Феодосии, муж славный и знаменитый, комит и начальник обоих войск (лат.).

17* Liber Pontificalis. Vol. I. P. CXLVII.

ls* Ibid. P. CXV; Marini G. I papiri diplomatici. Roma, 1805. P. 141 и примеч. 299, где Марини датирует документ VI в.

i9* Многократно изученная и изданная. См.: литературу в: Cabrol et Leclerq. Dictionnaire d'archeologie chretienne etc. Отмечаем особенно: De Rossi G. B. Inscriptiones christianae urbis Romae. Romae, 1888. Vol. II. Pars I. P. 423. N 38; Epistolae Papae Gregorii I/Ed. P. Ewald, L. Hartmann. В.. 1899. Vol. II. S. 433; Neues Archiv der Gesellschatt fur altere deutsche Geschichtskunde. 1878. Bd. III. S. 548.

2()* De Rossi G. B. Diploma pontificio inciso in marmo // Bullettino della commissione archeologica municipale, 1872. Vol. I. Pt. IV. N 3: Anonipne. Charles lapidaires de I'eglise de Saint Jean et Paul a Rome// B'ibliotheque de 1'Ecole des Chartes. 1873. Т. XXXIV.

 

==148

мраморных досок, укрепленных на стене римской церкви Иоанна и Павла. Эта более древняя доска с оглавлением (Notitia fundaшш iuris tituli liuius) дает в именительном падеже — один из признаков ее архаичности — перечисление передаваемых церкви .фондов. Доска же, идущая в порядке первой (назовем ее ^), представляя к более древней дипломатическое введение или раму, связывая себя с «папой Григорием», с «кардиналом Деусдедитом» и другими лицами, обличает всеми этими данными эпоху Григория VII и, очевидно, прикреплена была, когда этот боевой папа, восстанавливая древние права своих церквей, дал дипломатическую форму своим притязаниям. Тем же Де Росси замечены на свободном искони месте древней доски три строки, приписанные явно рукой гравера XI в. (т. е. эпохи Григория VII) 21*. К древнему списку (в именительном падеже) земельных фондов они добавляют (в винительном — в соответствии со своей эпохой) еще один фонд — Fun. Castellense — и завершают тут же дарение заключительными клаузами и анафемами в .духе клюнийской новой дипломатики 22*.

Если же добавить, что уже в новое время (в 1872 г.) 23* открыт был третий памятник той же семьи — неоконченный, но более корректный фрагмент копии J3, явно другой рукой, но в ту же эпоху начавший ее копировать для каких-то целей, то мы можем сказать: перед нами одна из богатых звеньями цепей эпиграфического италийского творчества с его всегда почти запоздалыми порывами и высокомерными притязаниями.

В настоящем сжатом очерке мы не имеем в виду сколько-нибудь подробно останавливаться, несмотря на их притягательность, на всех образцах ранних италийских каменных грамот. Огромный интерес, например, представила бы история греческой каменной хартии дарения южному, близкому к Субьяко монастырю св. Эразма 24*. В XI в. ее перевели на латинский язык и хранили в Registrum Субьяко вместе с греческим текстом. Обязанное «щедротам» папы Адеодата, дарение, очевидно, относится к VII в. Современный (или почти современный) ему мрамор, несший «каменную хартию», был еще цел в XVI и частично поврежден в XIX в., когда его изучали Фабретти 25* и Де Росси *. Ныне дожил только незначительный обломок, который Дополняется списком Регистра Субьяко.

Значительно более крупные осколки дарения со ссылкой на «папу Сергия», некогда вделанного в стену св. Сусанны и читавшегося на этой стене в XVI в., ныне хранит каменная галерея

21* De Kossi G. B. Diploma pontificio...

^* Ср.: Gi.ry A. Manuel de diplomatique. P., 1894.

De Rossi G. B. Diploma pontificio...; Cabrol. T. III. Col. 890. Fig. 2668 Liber Pontificalis. Vol. I. P. 346; Studi e document! di storia e diritto 1886. Vol. VII.

"* Fabreiti H. Inscriptionum antiquarum... explicatio. Romae, 1699 P  757

629.

26* Ср.: Liber Pontificalis. Vol. I. P. 347.

 

==149

Ватикана. Изыскания Де Росси определили папу как Сергия ] и отнесли к VII в.27*

Детальные сведения о других римских каменных хартиях дарений, близких или отстающих от «событий», дает разрозненная, но большая литература, собранная словарем Каброля. Такова. хартия атрия св. Петра, стены св. Климента, св. Марии Затибрской и ряд более поздних, на которых мы уже не останавливаемся 28*.

Ранняя средневековая Италия дала, несомненно, более всего таких своеобразных, с длинной, подчас запутанной историей памятников. В ней же их особенно много гибло в разные периоды прошедших над ней невзгод. В эпоху своих странствий в ней Мабильон имел еще возможность описать их немало в своем «Iter Italicum» 29*. Находясь на зданиях и порталах, из которых многие были обречены на разрушение (и продолжают исчезать с растущей быстротой), они оставили в ней более всего обломков, коих «близость к событию» (мы имели случай сказать это) очень различна, и отношение к нему сложно.

б) Каменные хартии Галлии и Франции

В гораздо более простых и отчетливых очертаниях представляется проблема каменных хартий в раннее средневековье за Альпами. В Галлии в веках XVII и XVIII на них наталкивались, хотя и в небольшом числе (и здесь уже в ту пору большинство их погибло). Зато они характеризуются хорошей — пусть косвенной — датировкой, идут от эпохи довольно ранней: VIII—XII вв., но, главное, гораздо более близки к «событиям правовой природы», которые они закрепляли.

Пример шел, вероятно, из той же Италии. Но обстановка рисуется более простой. Каменные хартии Галлии, которые до нас дошли, прямо отвечают на жизнь. И здесь, конечно, в раннюю феодальную эпоху она была очень неустроена, волнуема непрерывными бурями — стихийными, военными, социальными. И здесь, с другой стороны, римское прошлое и римское воспитание привили вошедшему в его рамки варварскому населению фетишизм документа.

Письменных документов на папирусе и пергамене в подлиннике Галлия сохранила несколько десятков от веков VI—VII, как для веков более ранних их сохранила в большем числе Равенна. Но «мягкие» архивы там, как и здесь, были предметом непрерывной гибели. В стихиях пожаров, в грозе вражеских нашествий летописи рисуют монахов, бегущих из своих угрожаемых монастырей, неся на головах ковчежцы с мощами и драгоценные хартии. Большинство, конечно, спасти не удавалось. Одаряемый не рисковал положиться на них.

Выходом являлась каменная хартия. Такие и появляются в

27* Marini G. I papiri diplomatici. P. 215—216; Bullettino di archeologia

Christiana 1870. Ser. 2. A. 1. P. 89 sq.

28* Cabrol. T. III. Col. 896 sq.

29* Mabillon I. Iter Italicum. P., 1678.

 

==150

известном числе. Отличие от Италии заключается в четком, быстром осуществлении эпиграфического акта, как только нужда в нем была осознана.

Большинство таких мы уже не знаем в подлиннике. Но работа мавристов, более всего Мабильона, зарегистрировавшая то, что еще доживало в XVII и XVIII вв., и в особенности «двух бенедиктинцев», подведших в «Nouveau Traite» итоги сделанному, сберегла факсимиле — гравюры таких памятников, достаточно выразительные и точные. Древнейшим из сохранившихся до XVIII в. была каменная хартия дарения короля Пипина СенЖерменскому аббатству. Выгравированная на мраморном цилиндре, прерванная посредине течения букв крестом-якорем, эта надпись хорошо знакома была поколению кануна Революции, чтобы исчезнуть с великой катаклизмой. Хартия закрепляла за аббатством фиск Палезо (Palatiolum). Хартия была многократно описана и изучена.

Следующий век сохранил на каменной террасе старого епископского дворца в Ди надпись, говорящую о совместном владении стеною, связывающей два соседних дома. Выраженная на романском языке, надпись относится, вероятно, уже к Х в.

С XI в. во Франции мы вступаем в эпоху «каменных хартий свободы». В наиболее древней есть что-то загадочное. На левом столбе портала Орлеанского собора в письме XI в. закрепляется свобода раба Летберта, «teste hac sancta ecclesia» 30*, причем дается ссылка на соответствующую статью Юстинианова кодекса об «освобожденных в церкви» (de his qui in ecclesia). He особенно понятно — во всяком случае, это требовало бы исторических комментариев, которыми мы не располагаем,— почему свобода одинокого раба могла нуждаться в закреплении на портале видного собора?

Гораздо более понятными представляются каменные хартии недалекого Блуа. На трех городских воротах закреплялось тут соглашение графа Этьена совместно с супругой Аделыо с гражданами Блуа, которым они уступают botagium31* в возмещение постройки ими стены вокруг графского замка. Ныне надпись совершенно исчезла. Но ее успели скопировать «два бенедиктинца», и под № 55 на с. 654 II тома ее можно изучать. Еще интереснее хартия в том же городе на портале церкви St. Fiacre при входе на старый мост. Сохранялась еще в эпоху «двух бенедиктинцев» надпись, которою граф Блуа Тибо V (последний сенешал Франции) и его жена Алиса, сохраняя за собою право карать по ряду сельских преступлений, передавали населению многие права и свободы, обязуясь держать на одном уровне монету, отказываясь от ряда поборов. Заканчивается грамота в клюнийском стиле — анафемами против нарушителя.

При описании церковных провинций его авторы имели возможность

'°* «свидетелем чему святая церковь» (лат.}. "* ботаж (,фр.) - феодальная повинность.

 

==151

скопировать на южной стене собора в Аррасе грамоту которой король Филипп Август уступал городу право регалий.

Еще больший интерес представляют две хартии города Grest (нын. департамент Drome), одна из которых была хартией освобождения, но в особенности во всех смыслах эксплицитная хартия свободы, данная в 1198 г. Жераром Адемаром и его кузеном Ламбертом городу Монтейль (Monteil, впоследствии Monteilimart). Выгравированная на прекрасной мраморной доске, которую видели еще на городской стене в 1825 г., она впоследствии была перенесена в местный Hotel de ville32*. С ее преданием связана непроверенная сказка, утверждавшаяся неким Нострадамом, сыном пресловутого астронома, будто эта хартия существовала также в виде медной доски, над текстом которой выгравирована конная статуя. Мы даем здесь текст этой хартии ввиду большого ее внутреннего'интереса.

«Anno ab incarnatione Domini MCXC octavo ego Geraldus Ademarius et ego Lambertus, nos duo domini Montilii per nos et per nostros bona fide et sine dolore et mera liberalitate et spontanea voluntate donamus et titulo perfecte donationis concedimus omnibus nostris de Montilio presentibus et futuris libertatem talem, ne decetero toltam vel quistam vel aliquam novam exactionein vel prava usatica in eis faciamus vel aliquo modo fieri permitamus nec eis per vim vel per aliquam forciam, gravamen aliquem vel iacturam nisi iuris vel iustitiae debito conabimur inferre. Quod si nos vel aliquis successorum nostrorum predictam donationem et libertatem quocumque modo violare temptaverit iam dictos omnes omines nostros et res eorum in villa Montilii sub dominio nostro in presenti vel in future existentes ab omni iure et fidelitate et omnino absolvimus et omnia sicut superius scripta sunt fideliter observemus et nullo ut tempore contraveniemus tactis sacrosanctis evangeliis iuramus» 3S*.

В дальнейшем — в параграфе о дипломатике каменных хартии — мы будем иметь случай отметить, что дата данной грамоты является фактом, более или менее для этого вида памятников исключительным.

за* ратуша (фр.).

33* «В год воплощения Господня 1198 я, Жерар Адемар, и я, Ламберт, сеньоры Монтейля, от своего имени и от имени наших [наследников], по совести и без сожаления и из чистой милости, по доброй воле даруем и под именем полного дарения уступаем всем нашим людям, живущим в Монтейле ныне и в будущем, свободу, с тем чтобы не обременять их податью или дополнительной, или какой-либо новой повинностью, ни „дурными обычаями" и не допускать, чтобы это каким-либо образом произошло, и ни силой, ни принуждением не будем пытаться налагать никакую тяготу, ни бремя иначе как по праву и закону. Если же мы или кто-нибудь из наших наследников попытается посягнуть на вышеозначенное дарение и свободу, то мы всех упомянутых наших людей. с их добром во владении Монтейле, находящихся под нашей властью в настоящем или в будущем, освобождаем вполне от всяких обязанностей и верности, и в том, что все вышеизложенное будем верно соблюдать и никогда не нарушим, клянемся на св. Евангелии» (лат.).

 

==152

Замечательно, что конец XII в. в общем завершает эпоху каменных хартий. Значительно большая организованность жизни, более обеспеченный порядок гарантируют большую сохранность «мягких» картуляриев. Грамоты на права владения и свободы, хранящиеся на пергамене, не переносятся более на камень. Что же касается расцвета всяческой иной средневековой эпиграфики, мы по причинам, указанным выше, о ней говорить не будем.

Однако в чем характерные черты эпиграфики каменных

хартий?

IV. Внешняя сторона каменных хартий

а) Палеография их. Мы предполагаем оставить для заключительных параграфов настоящего очерка наблюдения над некоторыми эпиграфическими памятниками «Восточной Франции» (Западной Германии — прирейнской страны), чтобы остановиться в настоящей главе на проблеме внешней и внутренней форм каменных хартий раннего средневековья.

Под внутренней формой мы разумеем стилистическое ее и дипломатическое оформление. Под внешней — характер и законы ее письма. Сперва об этом последнем.

Мы уже указывали, что акт письма в каменной хартии средневековья не является творческим. Он, во всяком случае, не был им преимущественно. Что хотим мы этим сказать? Выше мы подчеркивали: не на нем и не ради него искал гравер графических форм на данном материале. Они, эти формы, были ему даны. История италийской средневековой эпиграфики с животрепещущей очевидностью показывает это. Каменной хартии в ней всегда предшествовала папирусная. Если это была, положим, равеннская хартия, она написана была в новом римском курсиве. В курсиве написаны и все дошедшие до нас меровингские хартии VI—VII вв., тоже явно предшествовавшие каменным хартиям Галлии.

Однако каменные хартии, хотя и вторичного производства, шли в чем-то за принципами античной эпиграфики. В чем именно?

Первый, даже беглый на них взгляд во всех нами описанных случаях дает черты и впечатления письма маюскульного, письма, определяющегося, как обычно говорят, «двумя линейками» и не выбрасывающего ни петель, ни осей за их пределы, внутри же этих линеек вырабатывающего характерные тельца букв. Таким образом, казалось, по примеру старшей сестры оно добивалось впечатления письма крупного, четкого, красивого и прочного, способного вещать всем широко и надолго.

Это, однако, было далеко не так.

1. В этом письме, иногда в равной мере чередуясь с капитальными, выступали элементы унциальные. Унциал же был письмом, уже родившимся на пергамене. Итак, наши надписи самыми формами обличают гибридное свое происхождение.

2. Насколько было четким издали это письмо? В италийских

 

==153

хартиях это до некоторой степени было так. Они ведь и стояли ближе к античным образцам и жили наследием Spatantike34*. Однако и здесь сравнительно с античным капитальным чистым письмом много мути. Но еще более отличительную картину представляли каменные хартии Галлии и Франции. Вглядимся в дарение Пипина монастырю Сен-Жермен-де Пре.

Тенденция, которая в нем бросается в глаза,— возможно сжать текст, уложить его в пространство минимальное. Верный элементарному шаблону надписи, гравер подбирал капитальные (и унциальные) формы. Но в какой комбинации! Гонимый повелительной нуждою сбережения места — ранней эпохе, да еще за Альпами, приходилось быть экономной в трате мрамора (его ведь подчас могли добыть только в Италии, лишь в руинах античного сооружения),— Гравер неумеренно пользовался вязью. И нужен был подчас особый специалист, чтобы разобраться потом в этой плетенке. Но дело было сделано. Там, где мягкая хартия грозила погибнуть или затеряться, «событие правовой природы» как-никак осуществлялось на вечные времена, особенно если потом призвать на помощь специалиста вязи для прочтения.

Но «открытым», «всем доступным» вещанием эта каменная хартия отнюдь не была, да в этом и не было нужды. Владелец дарственного документа огораживался им против врага, против возможного нападения. На этот же случай таинственный, законспирированный вид каменной хартии только вел ближе к цели.

Были, впрочем, и в этом мире случаи, где «доступность» и «открытость» имели свое значение и где каменная хартия тяготела к ним. Так, например, «Трое ворот Блуа» давали надписи гораздо больший простор, чем мраморный цилиндр Сен-Жерменского аббатства. И вместе дело шло здесь о договоре, который должны были в интересах обеих сторон помнить и признавать многие участники — все жители Блуа. Здесь эпиграфическая картина будет несколько иною.

б) Дипломатика каменных хартий. Закон этой дипломатики — в максимальной краткости. Отсюда вытекает в ней — в большинстве по крайней мере случаев — отсутствие ряда элементов, обычных для грамоты на мягком материале.

Есть грамоты, где мы не находим ни одного лишнего слова. Преамбула, даты, какие бы то ни было клаузы и упоминание свидетелей отсутствуют в ней. Очень часто — мы это видели — каменная хартия — сокращенный список мягкой, которая, если она сохранилась, доносит до нас всю полноту указанных элементов. Но указанный «закон» вовсе не неизменен. Каменные хартии представляют зачительное разнообразие. Та, которую мы цитировали на мраморном цилиндре Santa Maria Maggiore, кончается выразительными словами: «Hoc ex autenticis scriptis revelatum pro cautela et firmitate temporum futurorum marmoribus

34* поздней античности (нем.).

 

==154

his exaratum est» 35*. Пример величайшей краткости при большой эксплицитности представляет та, которую открыли в Pierrlatle, департамент Drome, на внешней стене дома близ дверей дома •№ 395 на улице Rue Paillerie. По очищении букв от набившегося цемента (?) прочли: «В. Tapias donavit caritati locum unius arche in sua doroo omni tempore condentibus dominis suis condicione tali vendi nec alienari locus supra dictus possit»36*.

За указанием дарителя, одаряемого (слово caritas, очевидно, означает «местный госпиталь») и объекта дарения—один пролет в арках дома (вероятно, для основания там лавки) — грамота говорит только о согласии сеньоров и о передаче без права продажи и отчуждения. Ни года, ни свидетелей, ни клауз, ни преамбулы. Здесь — дипломатический минимум.

Есть, однако, случаи, когда, как в хартии, приведенный на с. 152, закон сжатости нарушен решительным образом. Слишком важно было для граждан Монтелимара воспроизвести во всей ее полноте и со всеми гарантиями октроируемые свободы и уступки. Быть может, по их желанию и инициативе данная каменная хартия воспроизводила их с редкою роскошью.

Ту же роскошь видим мы в знаменитой, данной в 1111 г. хартии императора Генриха V городу Шпейеру. Это одна из немногих каменных хартий ранней поры для Рейнской области. Текст ее, списанный на пергамен только в 1340 г., очень длинен, эксплицитен и очень содержателен. Он с совета ряда князей, которых имена все перечислены в грамоте, избавляет всех, «кто живет или придет жить в городе Шпейере», от ненавистного права, называемого Budeil, дающего основание сеньору или его агенту налагать руку на наследство умирающего; далее, грамота избавляет их от ряда повинностей и поборов, гарантирует их от посторонней юрисдикции, от порчи монеты без санкции граждан. За все эти милости король брал с них обещание торжественного участия в заупокойных службах в память его отца. Грамота отчеканена золотыми буквами на портале Шпейерского собора, и самая длинная из известных нам ранних хартий так мотивирует свое торжественное одеяние: Hoc insigne, stabili ex materia, ut maneat, compositum Litteris aureis, ut deceat, expolitum Nostrae imaginis interpositione, ut vigeat, corroboratum In ipsius templi fronte, ut pateat expositum.

Эта привилегия, в прочном материале воплощенная,да

пребудет. В золотых письменах отлитая — да красуется. Образа нашего приложением утвержденная — да воспримет силу. На фронтоне храма выставлена — да возвестит всем.

"* «Сие, обнаруженное в подлинных, рукописях, ради надежности и сохранности на будущие времена начертано на этом мраморе» (лат.).

зе* «Тапиас даровал госпиталю место под одной аркой в своем доме на вечные времена с согласия своих сеньоров при условии, что вышеозначенное место не может быть им продано, ни отчуждено» (лат.).

 

==155

ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ IV-XI ВВ.

А. Века IV-VI

/. Италия — Галлия — Британские острова

Вводная к этой книге статья ставит много дискутировавшийся вопрос: с какой даты следует считать конец античности и начало средних веков. Опираясь на особенно приметные смены формаций и сдвиги социальных процессов, книга берет за начальный предел V в., хотя готова видеть их зарождение уже в III и IV вв. В применении к процессам культурным мы принимаем эти даты и их смысл. В IV в. на земле Италии и остальной Европы уже ощущается двойная жизнь двух обществ, из которых одно отмирает, а другое зарождается, сперва только смежные, потом все глубже одно в другое проникающие, этнографически, социально и культурно. Если уже в начале IV в. картина италийской культуры представляет пестроту, то в конце века она сгущается заметно, а с V в. то, что называется «поздняя античность», отмирая, теряя жизненный тонус, переходит в новый быт, где «средневековье» побеждает, где в хозяйстве, праве, языке, нравах, религии и мыслях новое выдвигается на первый план.

В экономических и социальных фактах особенно убедительно и отчетливо собирается картина крушения и загнивания отходящего общества. Она всецело отразилась в его духовной культуре. Что Рим никогда не воспринял от Греции ее научного и философского наследства, что точные науки и глубокая жизнь философской мысли, какими она гордилась, не передались латинской культуре — достаточно известно. Но быстрота, с какой в века перелома падает вниз та культура, какая была славой Рима: жизнь правовых наук и жизнь литературы и сопровождающей ее грамматики — грозный призрак крушения. Из лучших ноэтов IV в., какими были Павлин Ноланский, Рутилий, Авзоний, только первый был италийцем. И он — «уже на том берегу», в его вдохновениях совсем угасла античная жилка, и его обращение в христианство оплакивает Авзоний. Рутилий — неплохой поэт, еще одушевленный верой в Рим, полон элегической скорбью о. его злоключениях. Он галл, как и Авзоний, который, наоборот, поверхностный оптимист, как и поверхностный христианин, чьехристианство исследователи угадали не без труда, так тщательно он его затушевывал, кокетливый мастер ухищренного стиха с самыми сложными комбинациями, иногда изящный живописец пейзажей своей родины («Мозелла»), панегирист обоих дорогих ему городов — Рима и Бордо, которому «принадлежит моя любовь, если Риму принадлежит мое почтение». Немногие искренние и грациозные произведения Авзония («его стихотворение о розах могло бы вдохновить Ронсара») подавлены массой «тяжеловесных игрушек», проявлениями поэтического декаданса, столь

 

==156

характерными для этой поры отмирания, как характерны для нее в Италии, как и в Галлии, массивная архитектура Константинова века, как характерны падение техники и длинный ряд утрат культурных достижений античности, вплоть до простой грамотности масс.

С 410 г., когда вестготский король Аларих в третий раз подошел к Риму и победителем в него вступил и когда пшпонский епископ Аврелий Августин задумал свою книгу «О государстве (граде) божием», мы определенно чувствуем надвигающееся средневековье. Что такое была эта книга, составившая эпоху? Кем был ее автор? Не к нему одному (см. ниже) прилагали историки этого периода переламывающегося общества эффектное прозвище «последнего римлянина». Происходя из помещичьей семьи средней состоятельности из округа Тагасты (Нумидия), сын тамошнего декуриона, Аврелий Августин вышел из наиболее официально-деятельного слоя провинциального общества и получил хорошее римское образование. Его «Исповедь» рассказала о душевных кризисах, которые он пережил, прежде чем под влиянием матери своей, «святой» Моники, обратился к христианству, пропаганда которого с IV в. (см. переписку Евсевия Иеронима) более всего распространялась через женщин. Философия новой веры, своеобразно им воспринятая, сочеталась с укоренившимся в нем социальным образом чувства и мышления. Это' мышление и чувство санкционировали тот рабовладельческих!: строй общества, при котором он вырос, хотя уже в бурных революциях эпохи против этого строя вставал протест. В непосредственную борьбу с ними пришлось вступить Августину там, где социальный бунт одевался в форму ереси, как то было в Африке с движением циркумцеллионов, собственно «батраков», связавшимся с ересью донатистов, допускавших к церковной иерархии только лично совершенных. Вторую борьбу он вел с манихеями,, противопоставлявшими «божественному» в его качестве чисто «духовного» все «материальное» в качестве дьявольского, вплоть. до храмов, материальных объектов культа и т. д. Следует заметить, что отношение свое к манихейству Августин начал с принятия его, прежде чем стать его непримиримым противником. Третьим объектом его нападок стало уже значительно позже пелагианство (см. ниже).

Суровое, мало гуманное августиновское христианство признавало благим и справедливым существующий строй как кару божью за грехи, как порядок, проникнутый «добрым духом» покорности в отношении господ, «школу страха божия» и питающую среду духа «предопределения». Предопределение (предистинация) было одним из самых дорогих тезисов развитого, жестокого  августинианства, заковывающего судьбы большинства человеческого мира в предопределение ко злу, греху и каре и лишь меньшинство — в предопределение к благу, добру п поэтому к «награде». Августинианское «Государство, или Город божий» (Civitas Dei) — широкая историческая картина, намеченная автором

 

==157

перед лицом осажденного Рима. Провожая — с осуждением — в прошлое языческие монархии, Ассирийскую, Вавилонскую, Македонскую и Римскую, Августин зовет к устроению «божия города», «божия государства» христианской церкви. В более поздних очертаниях Августинов божий город, который сперва «скитается», свободно собирая своих членов, все более каменеет, так что граждане принуждаются войти в него (compelle intrare).

Образ церкви, построенной на камне, с проникающим ее предопределением, на базе очерченных выше социальных настроений автора стоит в гармонии с образом надвигающегося феодального общества: с его закрепощающейся базой, с его лестницей иерархически связанных господ. Воздействие августинизма далеко перешагнуло границы Италии. Рукописей Августиновой «De Civitate Dei» полно было средневековье 1*.

Сам Августин в тех различных центрах, в каких оказывался во время своих скитаний, был пропагандистом своего миросозерцания. Он получил влияние на испанского римлянина из Таррагоны Павла Орозия, сделав из него сторонника системы «предопределения». Просьба, с какой он к нему обратился: «защитить христианство от обвинения в гибели империи», сделалась для Павла поводом написать большую историю под именем «Adversus paganos libri septem» («Против язычников семь книг»), где "крайне любопытны четыре с большим искусством проведенные задачи: 1) поставленная ему Августином, которая комбинируется с 2) другой, касательно предопределения, 3) принятие варварства и примирение с ним и 4) конкретный, имеющий интерес подлинности отрывок истории вестготов до 417 г., написанный в качестве очевидца.

Противоположной фигурой в августиновской традиции был почти в те же годы британский монах Пелагий. Между ним и столпом католической церкви завязался захвативший широкий -круг поединок. Вера Пелагия в здоровую целостность человеческой природы и во всемогущество свободной воли не таилась ли в чувстве молодой полуварварской общественности, с доверием пробивавшей себе путь под солнцем? Во всяком случае, иные выражения Пелагия, заставляя думать, что британский монах как бы не видел для спасения нужды в помощи бога, взволновали

'* Ленинградская Гос. Публичная библиотека, которая гордится очень ранней рукописью мелких сочинений Августина в унциале письма V в. с подписью, производящей впечатление автографа': Augustinus и под каждым разделом носящей подпись не Sancti Augustini, что было уже вскоре после смерти (после канонизации Августина), но Augustini episcopi ecclesiae calholicae, имеет также рукопись нескольких глав «Града божия» в крупном минускуле: полуунциале VI в.2 Тот и другой типы письма выработала Италия; второй из них, как можно догадаться, в первой своей знаменитой мастерской письма: Виварии Кассиодора (см. ниже). Ср. наши этюды: Каталог древнейших латинских рукописей ГПБ. Л., 1929 и Atelier graphique de Corbie. Leningrad, 1934.

 

==158

 церковь и ее августиновский фарватер. Ибо официально он был: ее фарватером, и за него высказалась ее иерархия.

Однако слишком многое говорит и о силе боковых течений. В дни суда над Пелагием восемнадцать епископов Италии и Сицилии отказались от своих престолов, чтобы не подписываться под формулой папы Зосима, осуждавшей Пелагия. А самый яркий и талантливый из них, Юлиан Экланский, отравил Аврелию Августину больше 12 лет жизни своей полемикой против предистинации. В Британии Пелагий насчитывал массу приверженцев.. Но еще замечательнее, что в самой цитадели строящегося правоверия, в южной Галлии, в Марселе, он нажил последователя: в лице Иоанна Кассиана, который весь свой огромный авторитет «отца западного пустынножительства» положил на весьг смягченного пелагианства, так называемого полупелагианства Он развил его в своих «Коллациях» 2*—беседах, и смысл их заключается в том, что инициатива добра принадлежит человеку,. хотя increnientum (поддержку) дает ему бог.

Нашествие Алариха на Рим и появление и распространение Августиновой книги о «Граде» — таковы внешне и внутренне особенно яркие переломные факты от античности к средневековью. Но вокруг этих переломных фактов двойная жизнь идет,

 

==159

и осужденная старина долго еще будет окрашивать и подстилать течения новой поры [...].

В III и особенно в IV в. давно отошел в прошлое период, когда в религиозном миросозерцании и быте сложному, развитому паганизму древности противостоял первобытный натурализм варварского общества. Эпоха после Миланского эдикта (312 г.), провозгласившая «терпимость», фактически уже была порою официального покровительства христианству, включая и его ереси. Понятие ереси и практика обращения с еретиками в государстве и церкви наметились сперва, притом с недостаточной определенностью, с эпохи посланий апостола Павла, где термин получил значение: «разделение», «образование партии». Еще с большей постепенностью намечалось значение противоположного ему термина — «догмат», «правило веры» (regula fidei), еще же более постепенно — метод, которым определялось установление догмата в обсуждении вопроса' на «вселенских соборах», обычай которых установился с Константина.

Самые знаменитые ереси выросли около вопросов об относительном значении лиц св. Троицы. В каком отношении стоят друг к другу бог-отец, бог-сын и бог—дух святой? Больше всего волнений в церкви вызвали выступления александрийского священника Ария, заявившего, что бог-сын не тождествен («не единосущен») божественностью отцу. Он не вечен, не существовал до рождения и не «равен», но лишь «подобосущен» отцу.

Одним из первых церковно-государственных актов после победы над Лактанцием был -созыв в Никее в 325 г. «вселенского собора», где восторжествовал догмат «единосущия сына отцу» («рожденного, несотворенного, единосущного отцу»). Так положено начало практике «вселенских соборов», в своих постановлениях, подписанных обычно всеми присутствовавшими, определявших «догматы», которые получали постепенно выражение в «членах символа веры», а также моральные и юридические узаконения церкви: церковное законодательство, памятники которого в своей подлинности представляют один из древнейших документов официальной жизни первых веков. Решению Никейского собора ариане (последователи Ария) подчинились лишь отчасти. Они остались верны своему учителю в значительном числе как в кругах клириков (Афанасий Александрийский), в самой императорской семье (сын Константина Констанций, впоследствии император), но всего более среди обращенных варваров, которые приведены были к христианству через Вульфилу, вошедшего в христианство через арианство. «Православие» особенно прочно держалось среди клира «западного», его всегдашней охраной был папа римский, что рано вызвало к нему отношение особого почтения и утвердило первенствующее его место во вселенской церкви. И тогда как склонность эллинских, восточных элементов клира к философствованию делала их склонными к ереси, Римская

2* ГПБ обладает очень замечательной, самой ранней, быть может, корбийской рукописью «Коллаций», в письме епа — типа 3.

 

==160

церковь была верна репутации «камня», твердой опоры веры.

Правление императора Юлиана, так называемого «Отступника», с его официальным восстановлением паганизма, было коротким исключением. IV век в обоих обществах застал преимущественно «обращенных». И если античное в большинстве (следует исключить арианские симпатии Констанция) держалось «православия», то варвары принимали новую веру обычно в форме арианской ереси. Только очень старые латинские города — и более всего Рим — долго хранили доживавшие группы паганистического общества, так же как и старые языческие памятники. И лишь в эпоху Феодосия и Гонория (379—423) начинается систематическая борьба с языческим характером города и рост начавшегося при Константине церковного строительства. Живее всего шло оно в городах византийской ориентации, как Равенна. Но и в Риме с концом IV в. базилики св. Петра на Ватиканском холме, Латеранская, св. Павла за стенами, св. Мария Великая открывают сильную страницу в церковном зодчестве. Явившийся к Риму Аларих Вестготский, сам арианин, пощадил эти церкви и отнесся бережно к христианским реликвиям.

Исторические писания Аммиана Марцеллина и корреспонденция Евсевия Иеронима этой эпохи набросали незабываемые очерки настроений и быта обоих обществ. Оба обличают глубокий упадок, потерю жизненного тонуса. Утратив былую энергию политической инициативы и воинственного мужества, римляне IV в. далеки и от стоического мужества эпохи Марка Аврелия и Эпиктета. Лучшие элементы в нем, проникнутые равнодушием

 

==161

к миру, презрением к его могуществу и власти, ищут того, что называют «внутренней свободой духа», рассчитывая осуществить ее в «внутреннем созерцании» и уединении кельи. Последние переживания мистических добродетелей находят выражение в подвигах монашества, и остатки римской virtus 3* погребены под монашеской рясой. «Знатные сенаторы уходят в монастыри; сыновья консулов не стыдятся клобука», «благородные, сильные, мудрые становятся монахами». И этот закрытый черным флером образ часто есть то, что осталось наиболее светлого и чистого в этом разлагающемся обществе. Но и эти элементы — в монашестве. Переписка Иеронима часто дает почти сатирические эскизы христианских сановников и матрон, где замашки аристократического тщеславия сочетаются с отталкивающими проявлениями лицемерной набожности.

Вот Дециева внучка, "вдова и христианская матрона, возлежа с нарумяненными щеками на роскошном ложе с Евангелием в руках, одетым в пурпур и золото, принимает посещения бедных клириков и раздает им милостыню, тогда как они целуют ее в голову. Вот слуги ее распахивают двери перед франтом-диаконом в сафьяновых башмаках, раздушенным и завитым, подлетевшим на пышущих пламенем конях, кому городские мальчишки кричат насмешливые прозвища Pipizo и Geranopepa (непереводимые шутки из письма Иеронима к Евстохии). Так своеобразно смешивались образование, вкусы и потребности в этом обществе, лишенном доблести и силы и умеющем, в самом лучшем случае, культивировать монашескую добродетель.

Оглядываясь на предшествующий очерк и сопоставляя его с тем, что мы хотим сказать сейчас о марсельском священнике Сальвиане (390—484), мы чувствуем за протекшие годы движение и успехи варварства. Августин игнорировал его, Орозий извинял, Сальвиан приветствует. Уроженец Трира, Сальвиан стал священником в Марселе и, проведя часть жизни в Лерене, умер в Африке глубоким стариком. Одно из первых его сочинений — «Ad ecclesiam» 4* — призывает христиан жертвовать свое имущество церкви: отказом от этого они «на долгую жадность своей жизни налагают печать последней алчности». Парируя соображения, которые могла бы выставить родительская забота о судьбе детей, Сальвиан смело противопоставляет ей дух революционного аскетизма. Этим духом проникнуто большое его сочинение «De Gubernatione Dei» 5*, ставящее задачей утешить тех, кто пришел в отчаяние от долгих бедствий эпохи. «Если христиане жалуются, так как думают, будто, поклоняясь богу, они должны бы получить от него специальную защиту, они тем показывают цену своей веры. Они прикрываются ею как притязанием на исключительные привилегии. Напротив: если бы бог не карал всю массу оскорблений, нарушений его закона, то именно и следовало

3* доблести (лат.).

"' «К церкви» (лат.).

5* «О попечении божием» (лат.).

 

==162

бы усомниться в реальности его вмешательства в мир». И здесь Сальвиан подходит к центральному месту рассуждения, где противопоставляет качества варваров порокам римской цивилизации. «Римлянам присуще всяческое зло. Что закон хорош—не наша заслуга. А что мы живем худо, это тяготит на нас. Доблести варваров многочисленны и разнообразны. Они взаимно любят друг друга. Сироты, вдовы, бедняки избегают соотечественников и охотно идут к готам и багаудам... Варвары, особенно готы и саксы, целомудренны и не знают нечисти цирков и театров. Прелюбодеяние у них — грех; для римлян — в нем слава. Варвары существуют для искушения нашего стыда...» Пламенные парадоксы Сальвиана полвека спустя вызвали возражения Цезария Арльского. Но нельзя не понять, как бурным своим красноречием, оформившимся скорее в школе библейских пророков и отцов церкви, чем классиков, Сальвиан «мощно содействовал тому, чтобы склонить сердца и умы к приятию нового порядка вещей, утверждающегося среди грозных ужасов и испытаний.»

На этом фоне понятна биография и деятельность «отца западного монашества» Бенедикта Нурсийского.

II. Бенедиктинское движение

Культурное движение «становящегося средневековья» в Италии, как и в Галлии, в очень видных его проявлениях — по образцу и в подражание христианскому Востоку (Египту, Сирии) — надолго закрепилось в движении монашеском. На Востоке связанное с Пахомием, Антонием, Василием Великим — на Западе, после эфемерных явлений монашества по уставам Мартина Турского и Кассиана Леринского оно пошло от инициативы Бенедикта Нурсийского. Как и большинство биографий «святых людей» (историческое житие придет, как известно, только с каролингской эпохой), биография того, за кем католическая церковь закрепила эпитет «отца монахов» (pater monachorum), состоит почти исключительно из легендарных туманностей: море, из которого возникают только несколько твердых островков — географических названий общежитии, основанных Бенедиктом главным образом в Нижних Абруццах: Монте-Кассино, Субьяко и Эффиде (ныне Альфидена), да три имени его учеников — Мавра, Плацидия и сестры героя Схоластики. Все остальное — лишь цепь чудесных рассказов «чудотворных деяний» неопределенно-общего содержания уже в самой ранней и, казалось бы, «подлинной и авторитетной» биографии. Ее автором был папа Григорий Великий (I), составивший ее со слов упомянутых учеников. Но кто знает, с какою быстротою превратилась в фантастическую легенДУ в устах его соратников — даже военная история Наполеона, не удивится еще более фантастическому превращению жизни «отца монахов» в мистически-приподнятом восприятии начала средневековья. Критик бенедиктинской традиции, кроме перечисленных собственных имен, личных и географических, не отвергает

==163

как правдоподобное событие только бегство Бенедикта из Рима, считая, конечно, невероятным «младенческий возраст» спасающегося от языческой скверны и участие в этом эпизоде мамушки «святого младенца».

В жизни отца западного монашества нет ни одной точной даты. Те, которые пыталось установить остроумие, часто даже и незаурядное, таких ученых XVII в., как Мабильон (рождение героя на 480 г., смерть его на Пасху 543 г. и основание МонтеКассино на 529 г.), разбиваются при ближайшем анализе. И только с датой 542 г., но в особом смысле, можно считаться как с реальной. Это дата опустошительного прохождения остготского короля Тотилы по Южной Италии, прохождения, во время которого — по сказанию, сохранившемуся у Григория I,— «отец монахов» предсказал грозному своему гостю через девятилетний срок «конец царствования и смерть». Имела ли или нет место в действительности эта эффектная беседа — папа Григорий в ту эпоху, когда он жил,— а было это вскоре после этих событий (или измышлений) — считал ее возможной, хронологически допустимой. Из всего этого вытекает только одно — правдоподобность фиксации жизни Бенедикта Нурсийского на конец V — начало VI в. Все же остальные его жития, не исключая и гимна его ученика Мавра, отстоят не меньше, чем на три, а то и на пять веков от его жизни и сами опираются на Григорьеву «Книгу диалогов» — самый ранний и самый авторитетный, хотя сам по себе достаточно сомнительный материал.

Отсутствие иного могут возместить кое-какие догадки. Горные приюты Кампаньи рано стали убежищами греческих отшельников Юга. По их примеру тяга к аскетической жизни увлекала созерцательные натуры латинского населения соседнего мирового города, особенно в годы нашествий и катаклизмов, вызывая бегство их от «языческой скверны» Рима, где еще мощно цвел паганизм. Насколько легко находился человеческий материал для подобной пропаганды, видно из того, что Бенедикту скоро удалось набрать его на три скоро ставшие знаменитыми обители. О жизни этих последних больше и отчетливее, чем о жизни основателя, рассказал текст бенедиктинского устава, Regula s. Benedict!, где, впрочем, опять встречаемся с вопросом о подлинности.

Ее в XVII в. отверг «ученейший и парадоксальнейший» эрудит иезуит Жан Ардуэн. Откинувший всю средневековую и часть античной литературы в качестве «подделки средневековых монахов», он считал фальсификацией и устав Бенедикта. Он шел дальше, отвергая реальность и самой его личности. «Парадоксальнейший человек» в обоих вопросах остался одиноким. Ни один из самых острых умов эпохи, как его собственной, так и более поздних, не пошел за ним. Но яростный его скептицизм оказал науке текстов, связанных с Бенедиктом Нурсийским, неоценимую услугу. Он вызвал к жизни такое пристальное к ним внимание и привлек к их проверке такие первоклассные умы, что около

 

==164

них создалась целая критическая наука, основанная на лучшей рукописной традиции. Она составила гордость западной науки, особенно в трагической фигуре гонимого, а после смерти его чуть не канонизированного мюнхенского еврея Людвига Траубе4.

Трудно отвергать подлинность этого текста. О написании его Бенедиктом говорит такой близкий по времени свидетель, как Григорий I. Еще замечательнее, что пресловутый устав дошел в ряде рукописей, очень ранних. До 1000 г. их имеется 15, причем две из них относятся к векам VII (Оксфордская рукопись) и VIII (Тегернская рукопись). И хотя из новых ученых никто не держал в руках изначальный текст собственноручного устава Бенедикта, хранившийся, очевидно, в Монте-Кассино, но каролингская переписка содержит для 787 г. сведения о том, что по желанию Карла Великого тогдашний монте-кассинский аббат Теодемер вместе с «образцами монте-кассинского хлеба и вина» послал ему список с устава, правдоподобно оригинального.

Над вопросом этого оригинального текста и генеалогией его рукописей и открывается виртуозная работа Л. Траубе, образец его мастерства.

Мы не будем углубляться в вопрос, как жил текст бенедиктинского устава от Бенедикта до Оксфордского кодекса, когда мы можем его сами осязать, и внесла ли жизнь и литературная работа какие-нибудь наслоения. Несомненно одно — и кропотливые исследования Траубе доказали это — текст этот, в основе написанный Бенедиктом, в течение веков подвергся немногим изменениям. Века эти его хранили верно, почти неподвижно, и он восстанавливает монашеский быт Италии V—VI вв., а в дальнейшем и остальной бенедиктинской Европы.

По вопросу об источниках творчества Бенедикта нетрудно догадаться (что говорит и он сам), что он вдохновлялся уставом Василия Великого и Кассиана Леринского.

Каковы же основы монашеского быта по этому уставу, захватившему в веках VI—Х весь Запад?

Исследователи метко подчеркивают, что он носит характер очень «римские—строго «законодательный». Предоставляя ближайшему определению аббата немногочисленные детали жизни, подавляющее их большинство устав кодифицирует до последней черты.

Через эту мелочность глядит римский законник, заботливый до мелочей устроитель «спасения» душевного и вместе трудолюбивый — конца античности — италийский мужик, в пору бурь и смут особенно заинтересованный культурой — в возможно мирных условиях — монастырского своего уединения: содержанием в порядке колодца, поднятием нивы, ремонтом мельницы и печи для выпекания хлеба.

И вопросы ремесла оговорены в уставе. Слабые и непригодные к тяжелой полевой работе становятся мастерами (artifices) не только для нужд братии, но и на продажу произведений работы

 

==165

в пользу монастырской кассы, так, однако, чтобы «не наживаться и продавать дешевле, чем все другие».

Устав определяет и время работы. Более долгий дневной свет летом, чем зимою, увеличивает эту работу летом, как и сроки дневных отпусков братьев, отправляющихся на близкие расстояния в роли курьеров, письмоносцев и с иными поручениями. Они не должны отлучаться более чем на несколько дневных часов, «принимать пищу вне монастыря... даже если бы их усиленно приглашали».

Молитвенные упражнения, как и физический труд, строго расположены по часам с их относительным значением. Время дневного света, неодинаковое для зимы и для лета, делилось на промежутки: «утренний час» (matutina) — до солнечного восхода, первый (prima), совпадающий с восходом, третий и шестой — полдень (sexta), доныне "в итальянской «сьесте» сохранивший значение «мертвого часа». «Час 9-й» за три часа предупреждал час заката (vesper), за которым через 3 часа следовало «завершение дня» — комплеторий. Ночь прерывалась только бдением (vigilia). Все эти сроки отмечались чтением псалтыри и гимнами. В большинстве дворов древних итальянских обителей и до сих пор тень солнечных часов говорит о неодинаковых летом и зимою солнечных часах.

Обычный бенедиктинский стол (исключением были только полупостные дни: среды и пятницы и постные до вечера дни «четыредесятницы») не был «голодным пайком». Монахи получали дважды в день по два горячих блюда плюс зелень и фрукты; к этому по доброму «фунту» хлеба (в полкило весом) да полфляги вина. Если это последнее монастырь не всегда мог им доставить, братия приглашалась «благодарить бога и не роптать». Это, собственно, был недурной крестьянский стол. Такою же была и постель (матрас, одеяло и подушка; спали монахи одетыми), и одежда. Цвет ее долго не указывается, и только с VII в. попадается название «черных монахов» (monachi nigri) в отличие от более поздних августинцев, усвоивших белую одежду. Основной устав требует простой одежды из куккуллы, туники, гамаш и сапог.

Главные предписания устава касаются не материально-хозяйственных тем, но моральных требований и духовных упражнений: с характерным цифровым педантизмом устав различает «12 ступеней послушания» и «72 метода поощрения» добрых дел. Вся совокупность требований, предъявляемых новицию, имела репутацию трудновыполнимой. Твердости обета склонны были не доверять, и «постучавшему в двери обители» предъявляли ряд суровых испытаний, прежде чем зачислить его в земные ангелы: он выслушивал чтение устава несколько раз через определенные сроки, в течение которых, живя сперва в «покое для гостей», потом — в «келье новициев», получал от старшего брата разъяснения. Акт принятия осуществлялся в оратории. Будущий брат письменно слагал три главных обета: постоянства, чистоты нраbob

 

==166

и послушания. Возможно было вводить в монастырь и детей, обет за которых давали родители, причем в ладони ребенка клали элементы причастия, а его руки оборачивали в алтарный покров.

Есть в бенедиктинском уставе предписание, которое возбуждает, не разрешая его, один из интересных вопросов жизни ордена в самую его раннюю пору. Кроме постельного прибора, платка и иглы, устав предписывает монаху поясной нож, аспидную доску и грифель. С ними он рекомендует ему «любовные» отношения. «Точно подругу i(amicam), держи их при бедре». Вместе с правилом собственноручного письменного сложения обета этот параграф говорит об общей обязательной грамотности монахов. Но для чего служила она и рядом с письмом поощрялось ли чтение^ В какой мере двигал вперед просвещение устав того ордена, который в дальнейшем станет энергичным двигателем книжного дела?

Ответа на это не дает устав. Биография самого Бенедикта и та специфическая его репутация, которую лелеял папа Григорий, сам принципиальный «невеглас», была слава «зная незнающего и мудро неученого». Вероятнее всего, первые полвека загадочной жизяи своей в горных приютах Абруцц орден прожил в тишине м отчуждении от «суетной мудрости», гордый славой «благочестивого невежества».

Взлет просвещенческих стремлений начнется для него с эпохи Кассиодора.

Бенедиктинский устав и культурный быт монашества недолго удержали границы Альп. Уже с VI в. они перекочевывают в Трансальпийскую Европу, неся за собою привычное им расположение монастырской усадьбы с ее садом и фонтаном, южные культуры итальянских насаждений: виноградники, шелковые деревья, южные яблоки и груши, персики и миндаль — все эти насаждения в их воздействии не только на барские поместья, но и на культуру деревень. Но об этом — в дальнейшем.

Принцип равенства и взаимопомощи, объявляемый уставом, покрывается принципом иерархии. Аббат, владыка (dominus), «наместник Христа», в киновии, в сущности, полновластен. Обсуждая важнейшие вопросы в конгрегации (пленарном собрании братии), менее важные — в комиссии старейшин, решает их он единолично. То же собрание определяет вопрос о выборе владыки. Право на его звание в принципе не дается ни чином, ни старшинством, но «достойной жизнью» и «выдающейся мудростью». Решает pars maior et sanior — «большая и более благоразумная часть». А если то и другое не совпадают?.. Кто судья? Епископ или соседний аббат. Они могут опротестовать «неразумное» решение и наметить кандидата. Зная эту возможность, братия заранее справляется с их мнением. Внутри конгрегации ниже аббата стоят приоры, деканы и остальные монахи в порядке степеней, по которым расставляет их воля аббата. По ним они занимают места в хоре, подходят к причастию и «поцелую мира». Младшие

 

==167

обязаны старшим безусловным повиновением и почтением, не имея ни права возражений, ни заступничества, менее всего в случае дружбы или родства.

При общем притязании «земных ангелов» на идеальную жизнь отступления нередки. Они вызвали детально разработанный кодекс наказаний, применяемых аббатом. Первое запоздание к сто-. лу отмечается выговором тайным, повторное — публичным: лишением вина, отсаживанием за особый стол. Более суровые кары за нарушение целомудрия, послушания, смирения. Это разные формы «отлучения» от жизни братии в трапезе, в молитве, в хоре. Нераскаянные изолируются от всех, и только один из старших братьев приставляется к нему, чтобы «утешать», его и приводить к покаянию — акту, в котором упорствующий должен лечь у дверей оратория и кидаться к ногам проходящих. Кого не сломило и это испытание, подвергается телесным ударам. На более молодых удары и лишение пищи вообще налагаются легче и чаще, даже за более легкие вины. Для старших самым тяжелым и постыдным наказанием считалось «публичное о нем моление» и затем изгнание из обители с возможностью, правда, трехкратного возвращения, после чего уже перед упорствующим в грехе двери обители закрываются навсегда.

Общение с внешним миром выражается в приеме гостей, где, впрочем, деятельно участвуют лишь аббат да специально для того назначенный брат, приветствующие гостя водой для омовения рук и беседой.

Насколько высоко ставит автор устава жизнь анахоретов — полных отшельников, настолько же несочувственно отзывается он о сарабитах — уходящих от киновии, чтобы свободно и с риском впадения в «противоестественный грех» жить по двое и по трое в малых обителях, а также жировагах — бродягах, привитающих на короткие сроки то в том, то в другом монастыре. Те и другие «только обманывают бога своей тонзурой». С вторжением лангобардов в Италию связана катастрофа в жизни Монте-Каесипо. В 580 г. обитель разрушена «свирепейшими из германских насильников», вынуждая к бегству в Рим ее население с хранившимися у них реликвиями и с подлинной рукописью устава. Тогда папа Геласий отвел бенедиктинцам для жительства место неподалеку от Латерана, и в течение двух с половиной веков жизнь ордена связывалась с Римом и с папством, из представителей которого не один начинал карьеру в качестве бенедиктинского монаха — до 720 г., когда Григорий II послал большую часть братии обратно на Юг, вручив ей подлинный устав для восстановления Монте-Кассино, лежавшего в развалинах. Папы Григорий III и Захария всячески покровительствовали обновленной обители, которая вскоре достигла роскоши, становясь постепенно знаменитым местом паломничества для всей Европы.

Сравнивая бенедиктинский устав с восточными уставами Пахомия, Антония, Василия Великого и некоторыми западными — Кассиана, Колумбана-ирландца, Цезария Арльского, можно сказать

 

==168

, что большая распространенность бенедиктинского устава в дальнейшем в значительной мере объясняется его особенностями. На фоне крайне суровых, почти антигуманных уставов Пахомия и Колумбана бросается в нем в глаза относительная умеренность^ свобода, мягкость, на фоне неопределенной общности Кассиана и Цезария — дух законодательной отчетливости, хозяйственной активности, на фоне теологической превыспренности и расплывчатости, философской отвлеченности большинства этих уставов — житейский реализм бенедиктинства. Наследники юристов, хозяев, практиков римского прошлого, бенедиктинцы вслед за ними и благодаря тем же качествам пускаются на завоевание мира, за Альпы, за Ламанш, за Рейн и Дунай.

В победоносном распространении ордена в католическом мирепа базе этих основных качеств сыграла роль—с известного момента — нарочитая политика пап. Григорий Великий, в полулегендарной биографии прославивший устав и его автора, принявший его к личному руководству в той обители (св. Андрея), гдесам был членом и главою, прямо содействовал его пропаганде в. Англии через ее миссионера Августина Кентерберийского, в Галлии — через королеву Брунгильду и в Лангобардском королевстве — через королеву и бывшую баварскую принцессу Теодолинду. За Рейном она, эта пропаганда, двинулась с миссией Бонифация, привезшего из Англии сочувствие бенедиктинскому уставу. Но особенно широкий, официальный размах она получит с папами каролингской эпохи и ее королями и императорами: через самого Карла Великого и его сына Людовика, так как она легла на подымавшуюся волну императорского единства и католического равновесия.

С каролингской историей и галльской ориентацией движения бенедиктинского ордена связана его реформа, возглавляемая именем другого Бенедикта, сына графа Магеллонского и воспитанника двора Пипина и Карла Великого. Уже неудовлетворенный падающей дисциплиной бенедиктинского ордена в Галлии, этот второй Бенедикт создает в родовом своем имении Аниане в Лангедоке монастырь, в котором восстанавливает во всей строгости устав нурсийского предшественника, дополнив его «укрепляющими строгость жизни» пунктами других уставов. При императоре Людовике Благочестивом на Аахенском соборе 817 г. принят еще более четко оформленный устав из 80 положений, проводившийся при личном участии и нажиме императора. Устав Бенедикта Нурсийского-Анианского впоследствии почти всюду лег в основу будущего клюнийского устава (см. ниже), более всего характерного для Франции.

Заключив союз с воссозданной им Западной империей, папство все глубже проникается стремлением господствовать в католическом мире. Бенедиктинские монастыри, один за другим возникая по инициативе пап и императоров, освобождаясь от авторитета ближайшего епископа, подчиняются nullo medio («без посредника») римскому первосвященнику. Так, ограбляя помазанную

 

==169>

им Империю, папство островами расширяет свою опору, круг подчиненных ему черных сил, реально строя свою форму теократии. Выдержка и настойчивость, с какою папство VIII—IX вв. распространяло бенедиктинский устав, впоследствии покрывшийся клюнийским движением, сыграли могущественную роль в выковывании церковного аппарата, ставшего в гармонию со строем и духом феодального мира.

Через бенедиктинский орден пошло из Италии в северо-западный мир насаждение высшей, итальянской земледельческой и садоводческой культуры- Заветы Кассиодора определили (см. ниже.) его культурную книжную пропаганду.

Так вышла из Южной Италии двоякая волна, насадителем которой был по директивам и под защитой папства бенедиктинский орден.

Выше мы отметили, что взлет просвещенческих устремлений начнется для него с эпохи Кассиодора. Навряд ли можно отрицать, что на эти пути косвенно поставит его воздействие той жизни, которая развернулась в остготской Италии.

III. Кассиодор и
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации