Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие - файл n1.doc

приобрести
Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. Научное наследие
скачать (415.8 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc2137kb.03.12.2010 06:29скачать

n1.doc

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19
habere, modo vetus Pontifex studet prohibere). Hec-

76* Dobiache-Rojdestvensky 0. Les poesies goliardiques. P. 123. 7T* Dobiache-Rofdestvensky 0. La vie paroissiale en France au XIII" siecle

d'apres les actes episcopaux. P., 1911. Ch. «De vita et honestate cleня

ricorum».

78* сожительницы, экономки (лаг.). та* внебрачные (лат.). м* Клирики, принявшие сан, не должны держать экономок (лат.).

 

==136

ссылается на опасность толкать безбрачных священников ad peccatum contra naturam 81* или, в привычных символах грамматики, declinatio per hunc82*.

Другая, уже меньшая опасность — в прелюбодеянии. «Пусть каждый прилепляется к собственной подруге и не ищет другой». Любопытный аргумент приводится в другом месте. Мир клириков должен обеспечить себе потомство, чтобы «клирики рождались от клириков, как рыцари и короли рождаются от родителей своего состояния». Наконец, нельзя требовать безбрачия от священников, так как это противоречит природе человека.

И здесь в особенности еще раз голиарды показывают себя друзьями священников. Три пьесы следует здесь отметить: «Rumor novus Angliae», «Prisciani regula», «Clerus et presbyteri» 83*. Их основное единство открывается в единстве целых строф. Их генеалогия может быть установлена лишь до известной степени. Во всяком случае, в основе всех трех лежит один текст. Лемап склонен приписывать его Англии84* и видит древнейшую версию в пьесе «Rumor novus Angliae». При вести о папском декрете десять тысяч священников собрались на лугу, чтобы обсудить вопрос. Каждый из духовных чинов — их высказывается всего 26 — произносит свое слово. Я не стану затягивать свое изложение деталями этой любопытной аргументации. Вероятно, по поводу каждого объезда легатов, вводивших декрет Иннокентия III в разных странах, имели место подобные дискуссии и подобная аргументация. На этого пресловутого папу намекают слова: Non est Innocentius immo nocens vere 85*.

Полные тяжеловесных шуток, которые, не скрывая мало подчас изящную истину амурных похождений клира, ее, несомненно, шаржируют в целях достижения комического впечатления, голиардические пьесы в общем высказываются за супружескую жизнь. Pereat qui teneat novum hunc errorem se*.

Лютерова, или лютеранская, аргументация уже предчувствуется в конечных строфах нашей пьесы (Prisciani regula), и братское движение души странствующего поэта в отношении женатого священника высказалось в знаменитом «гимне» голиардических компаний: Nos misericordiae nunc sumus auctores: Monachum recipimus cum rasa corona ____          Et si venerit presbyter cum sua matrona...87*

81* на грех против естества (лат.). 82* здесь: склонность к мужскому полу (лат.).

* «Слух прошел по Англии»; «Приспиана правило»; «Клир и пресвитеры» (лат.). 84* Lehmann P. Die Parodie im Mittelalter; Idem. Parodische Texte. Beispiele

zur lateiiiischen Parodie im Mittelalter. Munchen, 1923. "''* He может быть Иннокентием такой злодей (лат.). Игра слов: Innocens

по-латыни «невинный». 86* Да погибнет тот, кто придерживается этого нового заблуждения?

(лат.). 87* Образ милосердия мы один являем

Бедного, богатого — всех мы принимаем.

 

==137

Чрезвычайно разнообразны мотивы, которые одушевляли авторов песен: Carmina satirica in monaciios 88*.

Прежде всего раздражение менее счастливых соперников в борьбе за церковную карьеру, за епископские престолы, за профессорские кафедры, за проповеднические трибуны, за использование бенефициев и за руководство душами. Примас Орлеанский ло поводу избрания епископа Вове пишет: «Возбужденный неправдами и обидами, я давно испытываю чрезмерную печаль и, наконец, чувствую долг нарушить молчание, видя жестокое унижение церкви, стыд и поношение клира. Потому что, приступая к избранию епископа, вы спешите искать в затворе монастырском аббата или приора либо камерария...» *.

Надо сказать, не слишком скромны были притязания этого ревностного бойца белого клира. «Бог сделал клирика князем мира, который должен чувствовать его руку. Справедливо ли, чтобы тот, кто носит куколь, стоял во главе клира, и клирик (разумей: белый.—О. Д.-Р.) воздавал послушание монаху?» Сатира, конечно, вдохновлена свыше.

Автор другой сатиры, обращенной к sacrilegis monachis, emptoribus ecclesiarum 90*, убежден, что его «одобрит епископ Гюг Дийский и прочтет Оттон, епископ Суассо некий». Жалобы, которые с такой верностью пересказывают папские регистры XIII в., свидетельствуют, конечно, лишний раз об этой закоренелой обиде белого клира. Голиарды, естественно более близкие к белой церкви, кандидаты на ее места и почести, стали эхом этой обиды. Конфликты были очень резкими в XIII в., когда университет и профессура в школах все более захватываются людьми «в куколе». Война не менее яростна в приходах, где исповедники и собиратели из новых орденов оспаривают жатву у «серпа» приходского кюре 91*.

В этой борьбе интересов всякое оружие считалось дозволенным. Голиарды показали себя в ней верными союзниками белого клира. Песни вагантов выражают всю силу презрения, какое испытывали или симулировали люди утонченные, образованные и белый клир в отношении «черного» духовенства, этой gens cucullata (породы клобуков), отмеченной печатью невежества и грубости.

Основное корыстное чувство прикрывается «евангелическим духом». Не должна ли монастырская жизнь являть совершенное воплощение идеального аскетизма? Всякое, даже малейшее, отклонение должно звучать диссонансом и вызывает негодование, более, конечно, поддельное, чем искреннее, и злорадный смех, Рады и монаху мы с выбритой макушкой.

Рады и пресвитеру с доброю подружкой.

Пер. М. Л. Гаспарова ss* Сатиры на монахов (лат.). 89* Meyer W. Die Oxforder Gedichte des Primas, XVI. 90* монахам-святотатцам, торгующим во храмах (лаг.). 91* Dobiache-Rojdestvensky О. La vie paroissifllp... СЪ. «Les intrus».

 

==138

nase crispante. И так как идеал воздержания, бедности, целомудрия был воспринят в проповеди странствующих орденов и евангелических сект XII—XIII вв., то раздражение белого клира нашло в этой проповеди подходящее литературное выражение.

В конце же концов часть сатирических писаний против монахов внушена просто-напросто сатирической жилкой их авторов. Поэт мог быть заранее уверен, что пикантный сюжет «земных ангелов», пойманных с поличным в недозволенных любовных радостях, пьянстве и потасовках, наверно позабавит их публику. Так рождается carmen satiricum in monachos92*. К комическому всегда чутка была публика, особенно публика французская, tant quo la saison des roses dure...93*.

Какое же основание имеет это создание школяров претендовать на наше внимание в качестве исторического источника? Какое место занимает оно в литературной истории эпохи XII— XIII вв.?

Что касается исторических фактов и даже нравов, то наше первое впечатление, что эти сатирические тексты, чаще всего то Горькие, то грубо забавные, редко глубокие и тонкие, не могут дать нам ничего, чего бы мы не знали из других источников, и притом более точно и даже более живо. В самом деле, что дает нам голиардическая сатира для понимания учреждений и людей эпохи?

Грехи римской курии? Но у нас есть тысячи документов, вышедших из недр этой самой курии, которые показывают ее язвы, и притом с точностью и откровенностью, совершенно изумительными. Им нет нужды одевать эти грехи в некие аллегории вроде Сирен и Церберов. Они прямо излагают факты, конкретные, точные, засвидетельствованные многочисленными очевидцами. Сама курия их, можно сказать, коллекционировала, излагая их в тех «нарративных» частях папских посланий, которые отвечали на жалобы мира.

Грехи и злоупотребления курий епископских, проступки архидиаконов, официалов? Помимо только что названного, изумительного по яркости и точности источника, немало текстов, которые открывают отрицательные стороны в жизни областных церквей с большею силою и с большею яркостью красок, чем голиардические сатиры. Общеизвестна та живописная манера, в какой дают подобный материал хроники, анналы, публичная и частная переписка.

Нравы 'приходских священников и монахов, в особенности во Франции, отразились в «Visites paroissiales».94* И нет ничего в этом смысле, что бы превзошло по яркости дневник руанскогоепископа Эда Риго95*, нарисовавшего сотни портретов подчиненных

92* сатира на монахов (лат.). * поскольку время роз сурово (фр.). 94* «Отчетах церковных ревизоров» (фр.).

9S* Journal des visites pastorates d'Eudes Rigaud, archeveque de Rouen. Rouen, 1852.

 

==139

и пасомых. Он называет все: имена, места, он дает цифры. Административное усердие честного прелата подчас тоже шаржирует действительность in malam partem 9e*. Но нарисованная им картина не забывается тем, кто на нее взглянул.

Что касается общества мирского, то здесь, как мы это видели, голиардическая лира разрешилась главным образом некоторым числом пошлостей.

Следует признать, что голиардическая сатира оставляет желать лучшего в смысле осведомления о тех, кого она хвалит и порицает и на кого клевещет. Преувеличение, многословие, риторика, характерные для нее, мешают тому, чтобы рассматривать ее как беспристрастный исторический документ.

Но именно в отсутствии бесстрастия, в пульсировании горячей мятежной крови — ценность этой поэзии.

Она много может сказать о тех, кто хвалит, порицает, клевещет. Огромный интерес представляет уже то, как и почему рождались и распространялись в таком огромном числе экземпляров «кусательные» выходки этих латинских менестрелей, этих голиардических поэтов, столь легко приходящих в раздражение и готовых идти на приступ. Из их продукции следует выделить, чтобы исследовать их отдельно, общие места. Ими полна голиардическая сатира. Потому она и оставляет впечатление вечного пережевывания то наивно простого, то изощренно утонченного. Готье Лилльский особенно блистает в подобных общих местах.

Постараемся, однако, взвесить эту сторону явления. Поэт, конечно, имел свои мотивы, чтобы прилагать столько искусства и рвения к украшению этих банальностей. Бесчисленные списчики имели свои соображения, чтобы их воспроизводить. Историк должен учесть эти интересы, мотивы и вкусы, чтобы понять общество XII—XIII вв., поощрявшее списывание и рецитацию общих мест, а также патронов, покровительствовавших авторам.

Но после элиминации общих мест в массе сатир остается очень важный осадок — персональные жалобы и претензии. Готье Лилльскип и Архипоэт Кельнский боятся умереть с голоду, предаваясь литературе. Все заслуги в ней Готье не дают ему основания добиться пребенды в Риме, на что он жалуется публично болонским студентам. Пусть это только случайность, что он погиб от проказы. А вот Гюг Орлеанский, ведший в молодости жизнь, полную славы и блеска, счастлив на старости лет получить место смотрителя в госпитале, которое он, впрочем, скоро теряет. Однако свои обиды и претензии эти поэты выражают с живостью чувств и свободой суждения, которые кажутся совершенно изумительными. Нередко и самая «объективная действительность» описываемого мира представлена с большой живостью красок.

В этом смысле голиардики, конечно, исторический источник. Не следует только принимать за чистую монету их инвективы, <)в* в дурную сторону (лат).

К оглавлению

==140

и прежде чем использовать, их надо подвергнуть строгой и внимательной критике. Потому что даже как чисто психологический источник они в ней нуждаются. Эти латинские поэты жили большей частью в непрерывном ожидании «дара обеда или ужина». Нельзя забывать те корыстные мотивы, которые внушают им их мысли и замечания. Однако, как часто их уста говорят из глубины сердца. Обиженные, рассерженные, они совершенно искренни и бесхитростны. За всевозможными оговорками, несомненно, эти «признания детей века» представляют большой и своеобразный интерес.

В области личных чувств, касающихся в особенности школы и любви, искренность их безусловна и лира звучна и полна жизни. Кто читал, тот не забудет ни страниц яркой и грубой живописности Примаса, ни горьких или радостно легких строф Архипоэта. Здесь обильная жатва для историка нравов и личных чувств.

Я не решусь, конечно, занимать внимание читателя проблемой голиардической стихотворной формы, которая благодаря своему разнообразию и совершенству была одной из причин успеха этой лирики, где ученая изобретательность сочеталась с гибкостью и свободой, где ясно намечается ее социальный характер, роль, отведенная в ее рецитации протагонисту и хору. После мертвящей каролингскои реакции, устранявшей меровингские живые искания ритмического стиха, голиардики вновь возрождают его дерзания. Голиардическое творчество, приспособленное не только к пению, но и к пляске, охватывает и жизнь праздника, и жизнь горечи и иронии, характерную для школьной молодежи, более всего французской школьной молодежи эпохи.

В тот день, когда вся масса текстов, которую оставили голиарды, будет восстановлена в своем богатстве, когда будет дешифрирована до конца та музыкальная аннотация, которая сопровождала многие из них, перед нами полностью раскроется многогранное творчество голиардов, их произведения сильного художественного синтеза, одаренные большою излучающею мощью.

Эти качества характерны не для одной поэзии вагантов. Но во всех областях латинские ученые и поэты были провозвестниками движения и в течение известного времени диктовали свои законы.

Они научили Европу этому искусству ut per orbem personet scholaris symphonia97*, чтобы затем видеть его цветение в других руках, когда оно было превзойдено на так называемых вуль. гарных языках.

Лирическое создание голиардических поэтов XII—XIII вв., неоднократно ими провозглашенное как «мятежная песнь», заключает известные элементы, которыми определяли Ренессанс.

Эта аналогия, давно отмеченная, одно время доведена была до искажения хронологии фактов. Буркхардт в эпоху, когда взгляд ученых был заворожен образом итальянского Возрождения, объявbd

э7* чтобы на весь мир зазвучала симфония школяров (лат.).

 

==141

всю совокупность голиардической поэзии Италии XIV в., провозгласил итальянцами этой поры Архипоэта и идущее за ним блестящее созвездие.

С тех пор, однако, изменилось довольно радикально представление о Ренессансе. В частности, с лучшим знанием палеографии изучаемую продукцию 98* по подлинным ее рукописям удалось передвинуть в большинстве в XII—XIII вв. С тех пор лучше поняли и элементы Ренессанса и лучше его датировали. Поняли, что многие из этих элементов — привязанность к «земному миру», способность чувствовать земную красоту, гордое сознание «человеческого» в противоположность «небесному», безбрежная вера в силы человека, ненависть ко всему, что отзывается аскетизмом и лицемерием, критика церкви, вплоть до похода на самое христианство, с другой же стороны, вкус и понимание античности, сильные стихии эстетического отношения преимущественно перед этическим — проявились еще в самой глубине «готических веков» "*.

Не обманываясь тем шаблонным представлением, которое изображает средневековую жизнь однообразно в аспекте аскетического идеала, мы ощущаем в этом раннем вторжении новых элементов двоякое движение — «мятежа» и «возрождения».

Но ни то ни другое не пришли откуда-то извне. Они возникают из самой глубины жизни средневековья. Находясь в зародыше в его эволюционирующих общественных отношениях, в его мысли, искусстве и школьном режиме, они расцветают, «когда времена исполнились». И историк не может не констатировать скрытой энергии «диалектики» в этом царстве sic et поп, в мире антиномий, где тезис тотчас рождал антитезис, гимн — сатиру, Давид — Голиафа, бог — диавола, где непримиримые, по-видимому, сущности жили рядом друг с другом в атмосфере, почти с толку сбивающей «levitas scholastica» 100*.

Но времена меняются. В XIII в. над миром, над Францией в особенности, прошли бури великих ересей. Несомненно, серьезно больная церковь становится подозрительной и настораживается. Церковь и государство, понимая «опасность» этого относительно свободного состояния школы, нашли средство прибрать ее к рукам. Многочисленные коллегии сумели упорядочить этот свободный поток жизни студентов. Университетская жизнь, свободная и беспорядочно кипевшая на своей заре, начинает со второй половины XIII в. охлаждаться и окаменевать. И тогда-то «семья» голиардов (familia Goliae) становится «сектой» в соборных актах конца XIII в., которые убийственными анафемами гремят против голиардов. Обстоятельство, которое и рассекает «семью» на два враждебных тела и погружает ниже, до обозначения «секты», осужденную часть.

98* См., между прочим, этюды автора и в цитируемых «Poesies goliardiques». "* Sussmilch H. Die lateinische Vagantenpoesie des 12. und 13. Jahrhunderts als Kulturerscheinung. Leipzig, 1917. ioo* «школярской легкости» (лит.).

 

==142

В 1291 г. Зальцбургский собор, говоря о голиардах, употребляет именно это выражение: secta vagorum scholarium 101*.

В заключение мы не можем не настаивать на примате термина «голиард», который прославили Абеляр, Гюг Орлеанский, Готье Лилльский и кельнский Архипоэт. Слово, сказанное по поводу смерти Абеляра: Lucifer occubuit — «закатился Светоносен», намекало на захождение самого блестящего светила, «первого из возмутившихся ангелов». И имя Голии недаром было связано с самым беспокойным — Rhinoceros indomitus 102* — и самым светлым умом средневековой Франции.

101* секта бродячих школяров (лаг.). юг* неукрощенный Носорог (лат.)

.

ЭПИГРАФИКА В РАННЕМ ЗАПАДНОМ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

I. Общие положения

Эпиграфика в научных представлениях историка прочно, отчасти даже исключительно, связалась с античностью. Письменных памятников своей истории на камне и металле более всего оставили Древний Восток, эллинская и латинская Африка, Азия и Европа. Гораздо меньшее значение имеют для этого мира — и то лишь в последние века его жизни — памятники на материале мягком: папирусе и отчасти пергамене. Надписи, inscriptiones — основные из письменных источников наших знаний о древнем мире. Наряду с археологией эпиграфика — главная вспомогательная дисциплина античности 1*.

С переходом к последним ее векам, и в особенности первым векам феодального режима — средневекового быта, главное место в поле зрения наших письменных источников займут свиток и книга. Вспомогательной дисциплиной медиевиста является палеография: изучение письменных памятников на мягком материале 2*.

Оба тезиса шаблонны. В нашей научно-исторической впечатлительности относительно смутен для феодальных веков образ письменного памятника на твердом материале — эпиграфики средневековой — не только потому, что его в течение известного времени элиминировали технические возможности и привычки

'* См. очерк «Надписи» Б. А. Тураева и И. И. Холодняка в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона. Очерк «Эпиграфика» в Большой советской энциклопедии слишком краток. О древних латинских надписях см.: Cagnat R. Cours d'epigraphie latine. P., 1914. У него же список литературы и список изданий надписей.

2* Traube L. Vorlesungen und Abhandlungen. Munchen, 1909. Bd. 1. Einleitung. Ср. нашу «Историю письма в средние века» (М.; Л., 1936. С. 14-18).

 

==143

средневековья. Тут было нечто иное и большее. Ему противилась феодальная общественность — социальная психика тех веков.

Концепция письма крупного и четкого, красивого и прочного, призванного с высоты каменной или бронзовой стелы, арки, доски объявлять всем то, что на ней начертано, гармонировала с условиями демократической общественности, свойственной античности, более всего, конечно, греко-римской. Живущая рабским трудом и на него опиравшаяся, она в многочисленных свободных и правомочных своих стихиях рисуется как живая и просвещенная демократия, ищущая открытого общения, стремящаяся говорить и слушать в пределах «города и круга земного» (urbi et orbi), закрепляя бытие, проходящее мимо ее сознания, в формах открытых, всем доступных и непреходящих — «вечных».

Не то—в условиях феодального быта и общества. Говорить с открытого места «на весь мир» здесь уже было некому. В двояком смысле — в отношении обоих мыслимых собеседников. Кто, в самом деле, кроме самого крупного сеньора, мирского или церковного, имел в феодальном обществе подобное притязание и подобную власть? Кому могла быть открыта для этой цели «эпиграфическая трибуна» — стела, стена, портал, ворота? С другой стороны, кому стал бы он говорить, оратор, пусть даже сам не лишенный права публичного голоса, в обществе, где так мало было сознательных граждан и просто грамотных люден?

В науке средневековая эпиграфика в течение довольно долгого времени сбрасывалась со счетов. Очень, казалось, немногочисленны были, часто до конца уничтожены, и ее подлинные памятники. Бедна была ее систематическая литература.

II. Изучение средневековой эпиграфики. Виды надписей

Серьезная задача изучения средневековых надписей была поставлена дважды. Впервые в кругах любителей и собирателей шумного и памятного периода «дипломатических войн»: деятельности тех компаний, светских и духовных, среди которых особенно живым и активным было общество, собиравшееся накануне Великой революции в рефектории Сен-Жермен-де Пре. Интересы, работу, собрания и достижения этих любителей всяческой эпиграфической старины живо изобразил в своей книге De Broglie 3*. Но систематический характер изучение ее получает лишь с концом XIX и началом XX в., в эпоху планомерной работы исторических конгрессов и открываемых ими «археологических секций». Особенно ярко развернули ее для Италии археологические

3* De Broglie Е. Mabillon et la Societe de Saint-Germain des Pres. P., 1888. 2 Vol. Яркая характеристика здесь дана личности Жана Ардуэна (Jean Hardouin), увлекавшегося законами монетной эпиграфики до того, что он готов был объявить подделкой все, что в рукописи не отвечало этим законам.

 

==144

разыскания в ее городах4*, особенно широко планировал эту работу конгресс, собравшийся в Париже в 1903 г. На предмет собирания, регистрации и изучения археологических и эпиграфических памятников конгресс выработал обширную программу 5*. Она захватывала для Галлии, Северной Испании, французской Африки слои доэллинские и доримские, затем памятники галло-греческие и галло-римские: область эпиграфики par excellence6*. Но далее она вводила в свой круг «христианские», иными словами средневековые, надписи того же круга.

Три разряда крупных памятников были в особенности приняты во внимание в этой работе.

Надписи: 1) на монетах; для раннего средневековья изучались с особенным вниманием монеты меровингские; 2) на печатях 7*, тоже преимущественно ранней поры; 3) на публичных памятниках, где главное поле зрения заняли могильные камни, ранние саркофаги8*, более поздние надгробные доски, стелы, церковный пол с его погребениями. За ними развертывались обширные ряды «памятных заметок» об исторических событиях, посвящений на храмах, приветственных надписей на порталах и воротах. Мы уже не останавливаемся на разнообразнейших предметах церковного и мирского обихода, надписи с которых с растущим усердием начинают собирать любители и ученые медиевисты: подписи на статуях, изваянные или живописные легенды к сценам, изображенным в барельефах, на фресках, на готическом стекле, девизы церковных колоколов, говорящая посуда, ткани, реликварии. Урожай оказался богатым.

Собственно говоря, все категории, которые обычно — по содержанию — устанавливались в массе античных латинских надписей, могли бы быть прослежены и в массе средневековых. Средневековье знало, конечно, надписи вотиеные, посвятительные, как и почетные, а также монументальные. И в этом мире наиболее многочисленные надгробные, а также надписи на предметах общественного и частного быта: обиходные. Но, как видно будет в дальнейшем, мы выделяем из этого мира по специальным основаниям документы.

Надгробные надписи наполняют до краев католический и феодальный мир средневековья раннего, классического и позднего, обогащая статистику указанных категорий, не всегда притягивая

4* Atti del secondo Congresso di archeologia Christiana tenuto in Roma

nell' aprile 1900. Roma, 1902. 5* См. составленный им вопросник для провинциальных исследователей

в компендии: Langlois Ch. V. Manuel de bibliographie historique. P., 1901-1904. Section d'archeologie. P. 365 sq. Note. 6* по преимуществу (фр-). 7* Congres international de numismatique reuni a Paris en 1900. P., 1900; Revue numismatique, 1892. 8* На эту тему вышло несколько капитальных работ: Gaillermy F., Lasteyrie G. Inscriptions de la France du V au XVIII siecle. P., 1873—

1889. и в особенности: Le Blunt Е. Nouveau recueil des inscriptions

chretiennes de la Gaule anterieures au VIII siecle. P., 1892.

 

==145

заметным своеобразием. Любители старины купались в этом море. Ученые работники не всегда получали пищу для исследовательского труда. И это в особенности ввиду двух моментов.

1) В большинстве средневековых надписей, даже ранних, нельзя констатировать графической спонтанности, что так характерно для эпиграфики античности. Потому что там каменное или .металлическое письмо создавалось впервые на твердом материале, на нем и для него. Человек, вооруженный молотком или резцом, впервые искал здесь свои вдохновения, создавая новые формы. Между тем в надписях самых ранних известных нам могил заметна уже борьба между монументальными образами букв и сокращений и теми начертаниями, которые слагались под влиянием форм письма на материале мягком. В дальнейшем наблюдатель все отчетливее констатирует, как гравер, державший молоток, резец, тем более кисть или иглу, подчиняется человеку, державшему в руке калам или перо, и идет за ним. Исследователь histoire abecedaire 9* не найдет ничего, что не было бы ему знакомо из рукописной книги. В смысле графических форм наш материал дает мало нового.

2) Другой момент. Средневековье, полное разнообразнейших памятников, не эпиграфических, но иного определения — литературных, юридических, летописных сводов, содержательных архивов,— именно из них и через них с нами говорит и нам знакомо. Надписи отнюдь не являются для него исчерпывающим источником, как в античности. Это — лишь одно из впечатлений, иллюстрирующих и поддерживающих впечатления иного, богатого источниковедческого мира. Для данной эпохи поэтому интерес к ним будет иного диапазона и качества. Жатва его не богата в •смысле нового содержания sui generis '°*.

III. Каменные хартии

Есть, однако, группа, которая условиями своего прикрепления во времени (хронологическими терминами) и прикрепления в пространстве, наконец, и содержанием и характером настолько своеобразна, что к ней мало относятся высказанные ограничения.

Мы имеем в виду те памятники старины, которым в одном из посвященных им старых этюдов было дано остроумное название «каменных хартий» (chartes lapidaires). Это памятники юридической природы — документы со всеми вытекающими отсюда последствиями.

«Документами,— сказал Гарри Бреслау,— мы называем писанные с соблюдением определенных форм (меняющихся в зависимости от времени, лица и предмета) изъявления, которые предназначены

9* истории букв (фр.). 109 в своем роде (лат.).

==146

служить свидетелями о событиях правовой природы» "*.

И вот как раз в первоначальную эпоху феодализма находим мы известное число подобных «изъявлений*, закрепленных на камне и иногда — металле. И это необычное для документа средневековья каменное одеяние вызвано специфическими условиями жизни той ранней эпохи, когда такие изъявления появляются. Ими были стихийные и социальные бури, среди которых начинало жить общество «варварское» и молодое, однако усвоившее многое из правосознания и деловых привычек Рима. Проникнутое почти суеверным почтением к «грамоте», верой в ее охранительную силу, оно, однако, видело непрочность папирусных и пергаменных своих архивов. Стремясь с максимальной прочностью обеспечить владельческие свои права, оно в смутную эту пору пришло к мысли заковать их в камень.

а) Каменные хартии Италии. Особенно сложной представляется история подобных памятников в Италии папской. Она еще и еще раз проводит, эта своеобразнейшая история, границу между эпиграфикой античной и эпиграфикой средневековой.

Далеко не всегда — обратное бывало, по-видимому, чаще — дело идет здесь о закреплении события правовой природы «по горячим его следам». Между ним и эпиграфической записью прошел подчас долгий процесс, начало которого лежит по одну сторону античного мира, а конец — на другом его берегу. Отчетливо вскрываются смысл и причины этого положения в предисловии Дюшена к его изданию папских биографий Liber Pontificalis 12*. Потому что именно текст этого папского «эпоса» заполняет то зияние, которое в средневековой Италии лежит между первоначальным документальным закреплением и запоздалой эпиграфической его реставрацией. Древние архивные свидетельства всюду нащупываются через этот текст, свидетельства, закрепляющие дарения первым римским церквам, в эпоху «торжества» — эпоху после Миланского эдикта. Дарения земель, домов, движимости, сокровищ отчетливо прочерчиваются этим текстом. Традицию старых архивов хранил Liber Pontificalis, имея под рукой их тексты в "ору; когда бури нашествий разметали самые дарения. Но мечтой более крупных и властных пап было стереть следы разорения, восстановить — пусть с помощью материала более бедного — первоначальный блеск движимости и недвижимости, вписанной в старые хартии. Уже в годы 422—432 Целестин I занят восстановлением «священной движимости» Юлиевой базилики после пожара, зажженного в Риме Аларихом, post ignem geticam "*. Сикст III (432—440) добился у императора Валентиниана

"* Breslau H. Handbuch der Urkundenlehre fur Deutschland und Italien.

2 Aufl. Leipzig, 1912. Bd. 1. S. 1. •2* Liber Pontificalis/Ed. L. Duchesne. 2 Vol. P., 1886-1892 Vol 1

P. CXLVI. "* после готского огня (лат.) (Ibid. Vol. 1. Preface. P. 191, 235).

==147

восстановления серебряного балдахина (fastigium argenteum), по преданию подаренного Константином, но увезенного в Африку вандалами Гензериха "*.

Замечательным образцом интимной связи между подлинными ранними грамотами дарений и повестью Liber Pontificalis является так называемая Charta Cornutiana15* за подписью F]. Vallilae qui et Theodosins v. с. et inl. qui et comes et magister utriusque militiae 16* 471 г. Текст этого дарения, предназначенного маленькой церкви в Тиволи, дает полный Liber Pontificalis "*. Он дошел только в этом виде, давая, однако, до мельчайших детален исчисление фондов и движимостей, предоставленных церкви.

Но чаще отмеченное выше упорное стремление стереть бесславное прошлое привело в папской дипломатике к третьему звену цепи — восстановлению из архивного предания каменной хартии, подчас сильно отстающей от события.

Такой представляется столь характерная для папской Италии история мрамора, хранящегося в римской церкви Santa Maria Maggiore, текст на котором выгравирован только — как сам он о себе говорит — в эпоху Григория IV (827—844) 18*, хотя по терминологии и номенклатуре восходит к VI в. И, таким образом, в судьбах этой каменной хартии — случай двухвекового отставания эпиграфического закрепления от первого, папирусного, вероятно, документа.

Для большинства сохранившихся эпиграфических памятников Италии это расстояние, впрочем, значительно короче. В стену римской церкви San Paolo Fuori Ie Mura вделана знаменитая доска с грамотой, данной папой Григорием I 25 января 604 г. и повелением на имя Феликса, администратора вотчины св. Петра, отчисляющая часть ее доходов на освящение названной церкви "*. Начертанием и формуляром хартия обличает близость к -«правовому событию», вызвавшему ее: к VI—VII вв. Аналогичную близость доказал Де Росси 20* для одной (назовем ее а) из

14*
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19


Учебный материал
© nashaucheba.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации